Часть 22

Морально она подготовилась к вечеру. Встретиться им бы все равно пришлось — в конференц-зале, где остался ее обед, в коридоре, банально у дверей в комнаты. После такого избегать казалось… Нечестным. Неправильным. Глупым. Голодную тошноту она перебила печеньем и кофе, которые Ханна сказала обязательно съесть, пока будет занимать ее комнату медитаций. Но есть хотелось, ужин подкрался, а потом пролетел мимо, повиснув на стрелке часов, упершейся в восьмерку. Секретарь выгоняла ее пинками. — Ты только после больницы, какие тебе сверхурочные? Тебе вообще не три приема пищи, а все шесть надо, чтобы восстановиться. Бледная вон какая, давай, ешь и отдыхать, — комнату за ее спиной закрыли на ключ, оставив преступно маленькую стопку бумаг так и не разобранной на столе. Выбора не оставалось, особенно когда подключился Джейк, набросивший на плечи жены пиджак. — Она права, Урарака. Ты нам хорошо помогла, завтра со всем закончим. Отдыхай. Пара попрощалась и двинулась к лифтам, оставив Урараке только одно — забирать свою еду и, как было приказано, топать отдыхать. Она толкнула дверь конференц-зала, надеясь увидеть там Кацуки. Пятнадцать вариантов начала разговора были подготовлены, сорок шесть развилок в зависимости от его ответа и реакции — тоже. Бездумный разбор бумаг и выработанная за короткий срок стратегия сортировки оставила голову без работы, чем та не повременила воспользоваться. Да вот только варианта, что в темном зале не окажется ни бумаг, ни самого Кацуки, ни даже ее обеда, мозг рассмотреть забыл. То, что парень мог отойти, учел. И решение предложил простое: сидеть и ждать. А сейчас… Смотря на пустое помещение, как баран на новые ворота, Урарака застыла. Что делать? Начинать разговор о границах, дозволенностях и отношениях, нарушив вышеупомянутые границы, тупо постучавшись? Прекрасно зная, что Бакуго не спал, и с огромной вероятностью потревожив его сон? Неловко потоптавшись, Урарака двинулась к лифтам. Не встретит в коридоре, значит, перебьется соком и сэндвичем из автомата. То, что ее нетронутый обед наверняка покоится в холодильнике Бакуго, она не сомневалась. Потому что общий проверила. Облизнулась на чьи-то онигири, но все-таки закрыла. Электронный голос, назвавший этаж, неожиданно ощутился ударом по крышке гроба. Мандраж герой Уравити уже забыла, многовато видела, чтобы переживать перед каждым ЧП. А сейчас, глядя на медленно открывавшие коридор створки, почувствовала, как закручивает желудок и подскакивает сердце. Едва оно подпрыгнуло, так сразу же и свалилось. Лифт открыл перед Ураракой привычный коридор, желтые лампы и Бакуго, привалившегося к стене на оттоманке. Уставший взгляд вколотил второй гвоздь в крышку. Очако замялась, затопталась, но из лифта шагнула, под неотпускающим ее взглядом, как на плаху, подошла к оттоманке. Села. На уважительном расстоянии. Шишка у нее уже набита, сама себе настучала. Бакуго молчал, просто повернул голову в бок, продолжая смотреть.  Когда он не ругался, не орал, не скалился, не хмурил лоб, надвигающаяся буря сама рисовалась в голове. Третий гвоздь весело долбанул туда же. Руки сейчас казались Очако ненужной и лишней частью тела, инородно двигающейся и вообще мешающей, потому что деть их она куда не знала. Пятнадцать вариантов начала разговора посыпались с полок, куда она их ранее любовно расставила в чертогах, едва первый удар пришелся по ее не менее метафоричному гробу. — Голодная? — спустя три минуты ее метаний, ковыряний и заламываний пальцев Кацуки подал голос. Хрипловатый полушепот показался выстрелом из пушки. — Да. — Пошли. Он поднялся, толкнув дверь в свою комнату. Очако застопорилась — вся бравада о ее решимости и готовности разлетелась следом за попадавшими с полок вариациями разговора. Но приглашение было очевидным, поэтому она вошла в незакрытую дверь. Комната никак не отличалась от первого дня, когда она ее видела. Будто не было трех недель, и чемодан стоял, так и не разобранный, медицинская и спартанская чистота хранила словно пришедшую сюда горничную, а не девятнадцать дней пребывания. Потому что у Очако в комнате конь только не валялся, и падение Помпей завидовало разгрому. Ее еда стояла на маленьком столике. Разложенная едва ли не по линейке, даже палочки концом в нужную сторону смотрели. — Бакуго, я… — она замерла на пороге, не сняв кроссовки. Хотела извиниться. Предложить обсудить, наконец, как и планировали. Рассказать, что она чувствует, и где у нее отдается, в какой стороне от сердца. Просто сделать то, что надо было, перед первым поцелуем, а не кидаться с головой в омут, махнув рукой, ведь так сойдет, раз работает. Оказывается, не работает. Но все порывы и желания разбивались о неспособность вербально выразить, ломались об подбор слов и крошились, как только она открывала рот. — Садись и ешь. Сначала жрачка, все остальное потом. Кацуки смотрел на нее с твердой решимостью человека, которого не переперечить. Грело душу, что он тоже хотел поговорить. Иначе бы кинул в лицо пакетом и припечатал привычным «иди нахуй, Урарака». Поэтому она подчинилась. Сидеть спиной — некомфортно. Не видеть, только слышать, как за тихим бормотанием телевизора над головой парень шевелится на кровати. Кусок, несмотря на зубодробительный голод, в горло не лез. Неизвестность мешала аппетиту, легкий страх скручивал желудок, не оставляя места даже для рисинки. Очако уже раз пять надавала себе мысленных затрещин, требуя прекратить паниковать так, будто они о расставании говорить собрались. Смешно — три дня недоотношений. Неясных, зыбких, но таких ярких. Отложив палочки, Урарака повернулась к кровати и покачала головой, извиняясь улыбкой. Требование Кацуки выполнить не смогла. — Прости, не могу. Давай сначала…  — Я тебе насильно затолкаю суп в глотку, если ты хоть что-то не сожрешь, — оборвал ее на полуслове, спуская ноги с кровати и откладывая телефон. — Хуйней не страдай, ешь. Урарака вздохнула. — Ты ел? Парень пожевал губами, наморщил лоб и пробурчал, будто выталкивая слова силой. — Нет. Брови сами взлетели вверх. Он, Кацуки Бакуго, который спать отправляется по расписанию, а Урараку за рамен чуть не прибил, не ел? — Давай со мной. Пожалуйста. Так… Проще. Она выдержала его прямой взгляд. Неожиданно начала успокаиваться и понимать: они оба в этой лодке, они оба не знают, что не то что друг с другом делать, а сами себя не узнают. Ведь все новое, неизведанное и страшно непонятное. А отдача у этого приятная, от сладкого никто не отказывается. — Пиздуй на кровать. — А крошки? — На кровать, — с нажимом повторил он, поднимаясь и собирая разложенную еду. Очако умудрилась утащить пару коробок, чтобы помочь. — Мне супа хватит, — когда они замерли с двух сторон от разложенной еды, она схватила мисо-суп, оставляя Кацуки свой жареный рис. Тот только покачал головой, но спорить не стал.  Контейнер с салатом из чуки разделили, Уравити была готова от своего тайяки хвост доедать, отдав большую часть парню. Просто потому что чувствовала, что так правильно. Так надо. Но он ее опередил, потянувшись к неровно разломанной сладости сам. — Мне можешь хвостик оставить, — когда рука не изменила направления и пальцы почти коснулись меньшей части, Очако признала, что она дура. Потому что шлепнула Кацуки по пальцам, выхватив хвост и затолкав себе в рот. — Бери, — она глазами указала на остаток, так и не прожевав, пока Бакуго в откровенном шоке смотрел на ее хомячиные щеки. Совершенно не вяжущиеся с серьезным взглядом и слегка сползшими вниз бровями. Он мог бы ее за этот шлепок по миру пустить во всех направлениях, банально заломать, чтобы не наглела. По крайней мере, такой реакции и ждала та часть Очако, в которой хоть что-то оценивающее реальность осталось. Вопреки ожиданиям, Бакуго сухо хмыкнул и покачал головой. — Урарака, ты отъебнутая. Но мне это в тебе нравится. Начатое жеваться тайяки чуть не вылетело обратно. Уравити богу душу почти что отдала, пока откашливалась, а в голове раз за разом: «нравится». «Нравится». «Нравится». Она уже в раю, да? И померла еще при первой стычке на патруле, ей все-таки переломил позвоночник тот злодей с острыми щупальцами? Да вот только боль в груди от кашля была слишком настоящей, чтобы записывать себя в мертвые. — Сдохни мне еще тут, — в ее сторону подпрыгнула на матрасе бутылка. — Ты хоть предупреждай о таком, — просипела она, отдышавшись. И смотря на спокойного Кацуки, сидящего напротив нее в домашней одежде, как на морок. Стойкая уверенность в том, что у них все будет колюче, сумбурно и импульсивно, неожиданно пошла трещинами. Забрав вместе с собой и напряжение в спине, давление на голову. — Ок, направлю тебе официальный запрос под тремя печатями, положу сверху на неебически огромную стопку бумаг, — он беззлобно фыркнул, подарив вместе с сарказмом еще один спокойный вдох. — Ты мне тоже нравишься, Бакуго, — она улыбнулась как умалишенная, вернув признание обратно, и все-таки получив то, что нужно было.  Сначала признания, потом поцелуи. У них взаимных признаний не было, только Урарака у Кадзоку кричала, парень отмолчался. Один из гештальтов с хлопком закрылся. Несвоевременно, ну а как иначе? — Ага, — буркнул он, потеряв насмешливость и браваду. — Я заметил. Урарака посмотрела на него поверх горлышка бутылки с недовольством. — Я теперь тоже тебе так отвечать буду. — Не волнуйся, случая не выдастся. — С чего бы? — Чтобы на что-то ответить, надо, чтобы я сказал. Хуй я тебе что говорить буду. Не заслужила. — Это почему? — Многовато хуйней страдаешь, Урарака. Акция единоразовая. — Бакуго! Она швырнула в него бутылку. Он — поймал, с широкой ухмылкой открыл и глотнул. — Че? — Ты такой… Такой… Эпитетов было много, она всех их уже не раз мысленно произносила, но сейчас ничего емкого не находилось. — Ну? Рожай. — Ты такой противный, — прошипела она на выдохе от интеллектуальной натуги. — Я хуею. За столько времени от меня даже пары оскорблений не выучила? — Они мне не нужны. — Ебать как нужны. Я ебнутый, еще похуже тебя. Нихуя не терпеливый, я в рот это ебал. Церемонии твои туда же, все эти последовательности и сраные нормы. Розовые сопли терпеть ненавижу, слезливую мазню и конченые занятия по типу года хождения за ручку. Мне насрано на конфетно-букетный период и ухаживания. Я вообще всю эту ересь с серенадами на хую вертел. Так хули ты тут делаешь, Урарака? Он говорил спокойно, без привычного взлета в темпе и громкости, как обычно бывает. Констатировал факт, подводил и указывал на очевидные для него вещи, которые должны оттолкнуть и вообще заречься с ним контактировать. А Очако отчего-то сидит на его кровати, на поцелуи отвечает и смотрит испытующе каждый раз, когда думает, что он не видит. — Пытаюсь выяснить наши отношения. Понять границы, где надо — расставить их, потому что хочу, чтобы было комфортно. Знать, что я могу сделать, чтобы ты… — «не сорвался с цепи. Получил удовольствие. Чтобы тебе тоже было приятно, а не мучительно». — Чтобы я что? Не говорил каждый раз, что выебу тебя? Тебе, блять, надо было сразу же манатки сворачивать и бежать. Я предупреждал в первый раз, ты не съебалась. Сказал еще раз — один хуй лезешь, один хуй смотришь так, будто языка не понимаешь. Тебе просто похуй, Урарака, или ты реально на голову упавшая? — Ни то, ни другое. — А, тогда надо в дурку звонить, получается. Очако не сдержала горькой улыбки. Сама себе санитарами угрожала и психологическое здоровье поминала, когда всегда безотказно в толпе глазами искала парня. И всю эту авантюру заваривала. Забавно. — Да.  — Что «да»? — Думаю, психологическая помощь мне правда не помешала бы. И давно. Я думала об этом в первый раз, когда осознала. Продолжала думать, что что-то не так, когда выпрашивала у Киришимы список твоих агентств для практики. Пообещала себе, что обязательно обращусь за помощью, когда отправила заявку в то же агентство, что и ты. Так что да, Бакуго. Мне нужна была психологическая помощь. Но сейчас — нет. Урарака ощущала, как легчает душа. Как груз падает, едва она открыла рот и рассказала. Просто, спокойно, глядя в глаза, хотя смущение еще розовило щеки. Кацуки тем же спокойствием похвастаться не мог. — Ты че, блять, сюда специально приехала? И это нихуя не случайность? — он удивленно выдохнул, растрепал отросшие волосы, будто касанием пытался помочь осознать. — Урарака, ты реально… Ты реально ебнутая. — Повторяешься, — она кривовато хмыкнула, ожидая не такую реакцию, если честно. Ждала «я знал, твои щенячьи глаза хуй не заметишь», истории о том, почему именно она, зачем был тот поцелуй в тренировочном зале и его инициатива. Но не этого. — Я в ахуе, Урарака. Это просто пиздец. Ты добровольно в это очко полезла, — Кацуки нервно кривил губы в косой ухмылке. — Ты, блять, не по течению плыла, не ответила просто, потому что хули бы и нет. И не от сраного отчаяния, потому что лопух Деку думает только о себе, — еще одна усмешка, уже пугающая его самого неконтролируемостью, не менее страшное осознание. У Урараки шестеренки заскрежетали, выцепляя смысл и правду в сумбуре. Осознание напугало ее не меньше самого парня. — Ты думал, что я… — она запнулась, нахмурившись, впервые испытав искреннюю злость. — Ты вот такого обо мне мнения?! — Очако взвилась, оскорбленная до глубины души тем, за кого он ее принимал. Да, сама так о нем думала, прокручивая их первый поцелуй. Но два плюс два-то сложила, в отличие от некоторых! — А хули мне думать? Почти три года ты развешиваешь уши от зеленого газона, и хуяк — липнешь ко мне, едва мы за порог академии!  — Деку мне не…! — он ей нравился, врала, планируя сказать «не нравится». Нравился, да еще как, Мина с Кьекой ее довели подначиваниями и тычками, едва слышали на горизонте томные вздохи и видели мечтательно поднятые глаза. Но… Да не помнит она, когда и почему ее глаза перестали смотреть на него, уделяя больше времени взрывному, всеобще нелюбимому и порицаемому однокласснику. Себе врать не будет: может быть, сперва она это сделала, просто чтобы переключиться, когда поняла, что Мидория — сказка недостижимая, нереальная и уж точно не для Очако. Когда узнала о девушке из поездки в Америку по обмену, услышала, как восторженно о ней отзывался, кусок от души откололся. Деваться было некуда, только в сторону отшагивать. А она взяла и отошла, запнувшись об Бакуго. Не знает, как и почему, когда и где все началось. Знает только, что сейчас у нее правда сердце болит, тугой комок в груди завязывается в узел. А когда Бакуго целует — там бабочки. И тепло. Это она точно знает. — Мы с Мидорией друзья. Я давно поняла это, что большего мне не получить. Переросла. Но ты! — она обвиняюще ткнула в него пальцем, все еще сидящая на противоположной стороне кровати. Покрывало сбуровилось от их выяснения отношений, расползлись контейнеры, где-то перевернутые. — Ты серьезно думал, что я…! — Что ты пытаешься как-либо добраться до этого лопуха через меня? Да. Вызвать ревность и прочую ебань, чтобы этот кончелыга хоть что-то за пределами своего носа увидел. — Но почему тогда ты… — обсуждение Мидории в вечер, все-таки выделенный для их отношений, ее раздражал. У них и без того список на разговор на лист А4 с двух сторон не уместится, а они застряли слишком далеко от действительно важного. — Почему тогда ты начал сам? Раз думал, что я тобой… пользуюсь, — последнее выдавливала сквозь сжатые зубы, с вызовом наклонившись вперед. От мысли, что Кацуки так думал о ней, внутри все огнем горело. Несправедливо. — Потому что. Бакуго закрылся. А все так хорошо начиналось. Очако девочка не злая, но надеялась, что Деку не икается, потому что поминает она его не добром. Урарака знает, что отношения Мидория-Бакуго еще сложнее, чем их собственные. И эта тема для него больная и не подъемная для разговора. Вот и итог. — Это не ответ, — она давила. Потребуется — повторит еще сотню раз. С этой темы она ему соскочить не позволит, в принципе с Бакуго не слезет, пока они не поговорят. Уже пустила однажды на самотек, и отдачи долго ждать не пришлось. — Да хули ты от меня хочешь?! Я тебе все сказал, хватит с тебя, ебло треснет! — Бакуго. Это. Не. Ответ.  Урарака себя не узнавала, мягкая девочка рядом с Кацуки теряла свою ценность и выживаемость. Но в отрезке «сейчас» ей было не до этого. Отступит еще раз — точно ничего не получится. Никогда уже. — Сука, Урарака, не беси меня. Ты получила то, что хотела. Я тебе ответил. Все, — ей эту скорлупу не пробить. Он щерился и скалился, показывал иголки, но они оба знали о неприглядной черте у Очако — она на сигналы стоп не реагирует, пока в ответ не прилетит так, что не запомнит. Пока не прилетело. — Бакуго, я не пыталась ничего сделать с тобой, чтобы это привлекло внимание Мидории, — мягко и вкрадчиво, чтобы успокоить бушующее внутри. — Даже если ты так думал, это неправда, — укол о «вот такого ты обо мне мнения» решила не повторять.  — Урарака, ты меня уже откровенно заебала. Отъебись, я все сказал. — Бакуго! — Нет. — Бакуго. — Все. — Да Бакуго! — Я же сказал, отъебись со своей хуйней! — Бакуго, да не нужен мне этот чертов Деку! Мне нужен был ты! — ее истеричный крик взвился под потолок, приправленный непривычным ни ее языку, ни ушам парня ругательством, он замер под люстрой и звенел. — Я просто не понимаю, почему ты сам проявил инициативу, почему именно ты начал! Почему поцеловал, если был уверен, что я тобой пользуюсь?! — Да потому что даже если бы это был бы ебучий курортный роман в стенах агентства, меня бы это устроило! Они замерли оба. Под люстрой теперь звенели его тяжелые, хриплые и колючие эмоции. Правда — страшная штука. А жалость для Кацуки страшнее оторванной руки без возможности пришить. — П-почему?.. — Очако сама испугалась реакции, которую настойчиво вызывала. Хлопала глазами, смотря на парня, как… на бездомного побитого кота, согласного на тепло руки от любого прохожего. И его это бесило.  Потому что, видимо, он таким и был. — Да потому что, блять, — он скрипел зубами, пытаясь прятать и прикусывать ненужные слова, чтобы не сорвались вот так, как сейчас. Тер лицо, ища полуправду, подходящую ложь, лишь бы внутрь не лезть, в душу. — Хули ты от меня хочешь? Чтобы я сказал, что мне твои сиськи покоя не дают?! Что после ебливого фестиваля ты перестала быть сопливой девкой, а стала нихуя себе противником?! И что за твои томные вздохи в сторону Дерьмодеку я только сильнее хотел его в грязь вмесить?! Ну ебать, хавай и жри, раз хотела! Он тяжело дышал, от крика, от эмоций, от страха на толику открытой души и опавших иголок. А Очако просто… смотрела. С глупой улыбкой, сначала исказившейся, ведь первым в списке он назвал ее грудь, что совсем не классно для нее, как личности.  — Я в рот тебя ебал, Урарака. Тебя, твою сраную улыбку всем подряд, твою вездесущую задницу, твою ебучую упертость, чертово желание сдохнуть, но сделать. Ты конченная, Урарака. Но не кончелыжнее меня, что меня, блять, устраивает. Слова падали, как камни, неподъемные, неприглядные, давшиеся ему тяжело, но было плевать. Пусть тонет в этом дерьме, которое он сам не ручался разгребать, раз так хотела. — Это самое странное признание, которое я слышала, — окончательно поехавшая крышей Урарака прикрыла глаза рукой и рассмеялась. — И я не знаю, что меня пугает больше: его формулировка или то, что я от этого счастлива. У Бакуго открылся рот, брови свелись к переносице в непонимании. Он смотрел на нее, как на городскую сумасшедшую, и не верил, что эта дура реально это приняла. Вот этот бред, больше похожий на оскорбление, в котором частокола больше, чем правды, спрятанной у самой земли. — Я беру свои слова назад. Ты ебанутее меня. — Будь иначе, меня бы здесь не было. — Хуй поспоришь, любая адекватная сбежала бы, едва я рот открыл. — Я не сбежала. И не сбегу. Она начала подползать к нему по минному полю из грязных контейнеров. Медленно, с опаской, потому что боялась, что он подскочит и сбежит. Но Кацуки сидел ровно, в молчании наблюдая за ее передвижением. Пока Урарака старательно сгоняла с лица жалость, ведь сердце щемило от желания его спрятать в так понравившейся ему груди, обнять и пресловуто пожалеть. И почему мальчикам так не нравится жалость? Что в ней плохого? Кацуки возвел стену и посадил себя в ней на замок, обрекая на одиночество. И при виде него, ощерившегося, вынувшего все вооружение, чтобы защититься, Очако поняла. Она правда больна. Но делать с этим ничего не планирует. — Только попробуй развести сопли, вылетишь в окно, — пробурчал, уже уставший от эмоций, когда она все-таки доползла до него и замерла, стоя на коленях, возвышаясь. С осторожностью раскрыла руки, обхватывая парня за голову и прижимая. Как и хотела — к груди, спрятав. Кацуки обещание не выполнил, в окно она не полетела, наоборот, была прижата ближе, крепче перехвачена поперек поясницы. И слышала долгий вздох, щекотавший кожу на груди. Видела доверительно закрытые глаза, пока гладила его по волосам, не боясь затекших ног и рук, заскрипевших позвонков от силы сжатия.