Глава 5

      В мрачный кабинет начальника штаба Гвардейского корпуса ввели высокого мужчину.       Сам хозяин кабинета никак не отреагировал на появление заключенного, словно барон перед ним был вошью, а не дворянином. — Александр Христофорович, когда меня наконец-то отпустят? — воскликнул мужчина, не выдерживая гнетущего молчания. — Я нахожусь в крепости порядка трех недель, неужели вы еще не нашли доказательств моей невиновности? — Невиновности? — насмешливо выгнул бровь генерал. — А вы невиновны, Господин Горский? — Разумеется, — кивнул мужчина. — Я верен императору и законам империи. — Настолько верны, что высмеивали высочайшую фамилию? — ровный тон генерала не предвещал ничего хорошего. — Вы вели переписку с революционерами, я уверен, что до вас в камере дошли слухи о событиях четырнадцатого декабря. — Я не смел бы позволять себе кривые высказывания, — промямлил Михаил. — О том, что это революционеры я не знал. — Полно, Горский, — отрезал Бенкендорф. — О том, что вы вели длительную переписку с членами декабристского движения свидетельствуют не только письма, найденные в вашем доме, но также и показания некоторых арестованных. Ваши товарищи дословно цитировали ваши высказывания. — Это клевета!       Александр Христофорович поморщился. Больше лжи и клеветы он ненавидел наигранную честь и этого в Горском было с лихвой, поэтому барон вызывал неимоверное раздражение. — Вы знали о планах участников движения? — холодно спросил мужчина, а после указал на папку, лежащую перед ним. — Прежде чем решите ответить, подумайте о том, что здесь есть свидетельские показания ваших «знакомых». И обязательно подумайте о последствиях.       В кабинете повисла тишина. Брюнет, стоящий перед генералом, дышал через зубы, ощущая себя под колпаком. Наконец-то гордость проиграла желанию жить, и он выдохнул. — Что вы хотите знать? — Отвечайте на вопрос. — Знал, — признал Горский. — Я готов дать показания против всех, кого необходимо. Барятинский и Давыдов также замешаны.       Горский с тревогой наблюдал за безмятежным генералом. — Вам знакомы такие личности как Вишневский, Волконский, Вольф, братья Муравьевы-Апостолы, Бестужев-Рюмин, Пестель? — удовлетворенно поинтересовался Бенкендорф, внимательно следя за реакцией собеседника. — Вижу последние фамилии по-особенному откликаются. — Я был знаком с Бестужевым-Рюминым ранее. Волконский, Пестель с Господином Вольфом мне также знакомы.       В тоне мужчины явно прослеживалась неприязнь к первому и уважение к последним. — И какого характера знакомство у вас было с Пестелем? — Ничего преступного, обсуждали военную службу. — Службу? — саркастично спросил Бенкендорф. — Вы знаете, что подразумевает военная служба?       Взгляд генерала был способен вызвать мурашки даже у барона. Он буквально прочувствовал, как Бенкендорф планировал четвертовать его. — Военная служба — это верность империи, защита ее границ, обязанность оберегать ее спокойствие и верность венценосной семье. Вы не понимаете ничего, Господин Горский. — Мы… — Вы знакомы с «Русской правдой», проектом Павла Ивановича? — генерал перебил барона. — Уверен, что знакомы. Пестель планировал убийство царской семьи, и вы, будучи приятелями, а также соучастником движения — такой же преступник. — Я никогда не думал об убийстве царя! — воскликнул Горский. — Я не поддерживаю многие идеи Пестеля, согласен лишь с тем, что стране нужен высший законодательный акт. — У страны уже есть высший законодательный акт, — вкрадчиво произнес Бенкендорф. — Указ императора.       На это высказывание Михаилу Александровичу было нечего сказать. — Что вас связывало с Михаилом Константиновичем? — продолжил допрос генерал. — Он был едва не лидер движения, так к чему у вас такое презрение к товарищу?       Горский скривился: — Он бывший любовник моей жены, когда мы жили в Москве у них была связь, — выплюнул Михаил, сжимая кулаки. — Связь? — не поверил Бенкендорф. — В чем же она заключалась? Ваша жена не создает впечатление столь легкомысленной особы. — Сейчас возможно, — удовлетворенно кивнул Горский. — Мне потребовалось достаточно времени, чтобы воспитать из нее приличную жену. Перо в руке Бенкендорфа, записывающего слова барона скрипнуло. В памяти всплыл образ ярких синяков на шее и ссадина на лице Анны. В авторстве сих творений Александр Христофорович не сомневался. — Раньше она могла спокойно прогуливаться по паркам под руку с Михаилом, они были очень близки, — презрительно отметил барон. — Анечка никогда не отличалась остротой ума, впрочем, сейчас она стала более кроткой.       Горский не стал упоминать про разговор в его тюремной камере. — Рад за ваш брак, — сухо кивнул мужчина, сомневаясь в каждом слове брюнета. Однако, важное Горский сказал, Анна Алексеевна была близко знакома с одним из лидеров движения. — Что вы можете сказать про Вольфа? — Добрейший души человек, врач, что с него взять, — пожал барон плечами.       Дописав последнюю строчку, Бенкендорф вернул перо в чернильницу. — Благодарю за показания, надеюсь ваше сотрудничество оценят во время суда, — улыбнулся мужчина. — Какого суда? — не понял барон. — Я помог вам показаниями! — Вы считаете, что ваши ничтожные слова смогли облегчить ваше преступление по отношению к империи? — снисходительно поинтересовался генерал, а после громко приказал. — Уведите!

***

      Москва встречала Горскую яркими огнями. Она любила этот город всем сердцем, не столько из-за климата, родовой усадьбы, знакомых или иных причин. Анна любила Москву за возможность потеряться среди народа, за возможность быть живой и немного за воспоминания.       Воспоминаний об этом городе у нее было достаточно. Хороших и не очень, но она любила каждое из них.       Проезжая по украшенным в честь приближающегося Нового года улицам, Анна почти восхищенно припадала к стеклу, как только видела наряженную елку. Аглая реагировала столь же ярко, громко вскрикивая, она привлекала внимание баронессы. — Смотрите, это бенгальские огни! — громко произнесла девушка, хватая Анну за руку. — Я давно не видела, чтобы их так на улице зажигали. — Аглая, не будь как дитя! Мы жили в пригороде с чопорными соседями. Единственный огонь, который у них можно было увидеть, это когда загорелась баня. Ужасно, — иронично отметила Анна, а после добавила. — Глаша, мы не в Петербурге, можем в усадьбе спокойно говорить без формальностей. — Я уже очень отвыкла, мне нужно привыкнуть, — пожала плечами Глаша, все еще увлеченная огнями Москвы.       Наконец-то карета остановилась около большого дома с мезонином. Приняв предложенную руку Гавриила Андреевича, Анна перепрыгнула ступеньку и с наслаждением прошлась по хрустящему снегу. — Райское место, — вдыхая воздух полной грудью, Анна блаженно потянулась. — И кто из нас дитя? — с ребяческой улыбкой спросила Глаша, беря в руки сырой снег и формируя снежок. — Аглая, убери, — сурово приказала Анна, отходя от Глаши. — И не подумаю, — кинув снежок в баронессу, Аглая со смехом побежала от Анны. — Вот чертовка, — рассмеялась девушка, хватая побольше снега.       Догнав помощницу и повалив ее в сугроб, Анна с чистой совестью закидала девушку снегом. — Аня! — визжала Аглая. — Аня, прекрати!       Поднявшись, баронесса отряхнула пальто и протянула руку помощнице: — Ну вот, уже Аня, — удовлетворенно улыбалась Анна. В ответ на жест доброй воли, Аглая дернула девушку на себя. — Барышни, не лежите в сугробах, чего хуже простудитесь, — раздался заботливый голос кучера. — Все хорошо, Гавриил Андреевич, мы закаленные, — улыбнулась Глаша, вылезая из сугроба и помогая выбраться хозяйке усадьбы.

***

      Спустя час, переодевшись и умывшись, Анна и Аглая сидели в небольшой гостиной укутанные в тартан и распивающие приторный малиновый чай. — Нужно собрать штат прислуги, — выдохнула Анна, вдыхая запах дерева, которым была пронизана каждая комната в усадьбе. — Вы хотите задержаться здесь надолго? — удивилась Аглая.       Анна неопределенно пожала плечами: — Здесь хорошо, свежо, новая обстановка, зачем вообще возвращаться? — Это связано с письмом Михаила Павловича? Он просил не возвращаться в Петербург? — проницательно заметила Глаша. — Нет, дело не в нем, — отрезала баронесса. — Я устала от столицы. К тому же Михаила арестовали, и у меня нет никакого желания слушать сплетни обо мне или же о ком-то из нашей семьи. — Хорошо, пусть так, — согласилась Аглая, не отрывая взгляда от огня.

***

      В кабинет, выделенный для допросов, вошли несколько мужчин в мундирах. — Господин Бенкендорф, — поздоровался подпоручик с тем, кто уже допрашивал его ранее. — Михаил Павлович, — сухо кивнул генерал, хмуро смотря на юношу.       По предварительным допросам, Бестужев-Рюмин был самым молодым лидером движения декабристов. Из-за позднего ареста, улик на Бестужева-Рюмина практически не осталось. Чиновники перевернули в его доме каждый том, но кроме запрещенной литературы и нескольких писем не нашли ничего.       Расположившись за столом напротив арестанта, чиновники приготовили пергамент. — Михаил Павлович, как вы пришли к тому, что решили принять участие в Южном движении. Вы служили в Семеновском полку и строили неплохую карьеру, а после — семеновский бунт. Весьма печально, не находите? — начал допрос генерал Чернышев. — Я готовился быть дипломатом. Изучал историю, литературу, иностранные языки, но не сложилось, как видите, — пожал плечами подпоручик. — Что же послужило вдохновением для формирования ваших либеральных убеждений? — раздался новый вопрос. — Трагедии Вольтера, чтение трудов известных публицистов, различные стихи. — Стихи из-под пера кого? Случайно не Пушкина, чью поэзию нам довелось найти у Пущина? — поинтересовался Бенкендорф. — Боюсь, автор стихов мне неизвестен, — пожал плечами Бестужев-Рюмин, чем заслужил уничижительный взгляд некоторых членов комиссии. — И что же, Серебрянский вам не знаком? — улыбнулся генерал, извлекая из внутреннего кармана небольшой сборник стихов. — Узнаете? — Нет, — отрезал подпоручик. — Поговорим об этом позже, — улыбнулся Бенкендорф. — Знаете, некоторые из арестантов описывают вас как легкого на подъем юношу, который всегда поднимет настроение. Экий шут. — Это их мнение, зачем вы мне это говорите? — Затем, что простой шут не поднялся бы до чина «боярина», также, как и невозможно не заметить уважение к вам, таких лиц, как Муравьева-Апостола, Юшневского, Пестеля. Они отзываются о вас весьма благосклонно. — Для меня честь это слышать. — Полно! — отрезал молчавший все это время князь Голицын. — Я настоятельно рекомендую начать говорить, потому что кто знает, что может с вами случится в Петропавловской крепости. Вы говорите, что для вас честь похвала от тех, кто планировал убить венценосную семью? — Вы мне угрожаете? — безмятежно выгнул бровь Бестужев. — Предупреждаю, забочусь о вас, — выплюнул князь. — Думаю, Вы пока не готовы говорить, посмотрим, что вы скажите через пару дней без еды.       Поднявшись из-за стола, генералы тихо между собой переговаривались. Голицын и Чернышев, ожидающе посмотрели на Бенкендорфа, на что тот благожелательно улыбнулся. — Александр Николаевич, Александр Николаевич, я пожалуй задержусь.       Кивнув, мужчины попрощались, а Бенкендорф выложил перед носом Михаила сборник стихов. — Знаете, что примечательно, Михаил Павлович? — иронично поинтересовался генерал. — Датировка данной книжки 1823 год, но так случилось, что Господин Серебрянский не издавал ничего с 1822 года. Как же вы ее заполучили? — Возможно это из партии, что планировали пустить в продажу через год? Не хватило тиража и решили пустить книгу в магазины? — предположил Бестужев. — Получилась книга из будущего. — Возможно, — согласился мужчина. — Но вот только эта книга не просто из магазина, она подарок. — Вы не дали мне договорить, Александр Христофорович. Как я упоминал ранее, литература — была одним из моих интересов, и возможно кто-то из моих знакомых помня об этом пристрастии решил преподнести книгу в подарок? — И вы помните, кто этот загадочный даритель? — К сожалению, не имею ни малейшего предположения. — Жаль, — спокойно отметил Бенкендорф. — Но я постараюсь помочь. Здесь на форзаце весьма четко написано ваше имя «Самому лучшему Мишке, чтобы был смелее».       Раскрыв книгу, Бенкендорф указал на знакомый почерк. — Не припомните, кто Вас так романтично называл? — Почему вас так интересует кто подарил мне книгу этого поэта? Он был не слишком известен во времена, когда печатался, а теперь и вовсе его не помнят. — Не помнят, но очень часто используют цитаты из его стихов для агитации к революции, не правда ли? Что еще более интересно — общественность никогда не видела автора, и все, что о нем известно — вероятная романтическая натура юноши. — Читали его любовную лирику? — удивился подпоручик. — Не уходите от вопроса, кто же называл вас «Мишка»? — Это детское прозвище, коим меня называли все друзья, так что подсказать не могу. — Быть может это госпожа Горская? — выдвинул предположение Бенкендорф, наблюдая за бледнеющим юношей. — Вижу, я угадал с автором подарка.       Вытянувшись, словно струна, Бестужев четко произнес: — Анна Алексеевна никогда не дарила мне этой книги, как впрочем, и какой либо еще. Я лишь удивился услышать эту фамилию, поскольку не общался с баронессой несколько лет. — Почему же удивились услышать фамилию, барон абсолютно точно вам знаком, и уверен, что с ним вы виделись совсем недавно. — Мы не были близки с Михаилом Александровичем. — Быть может из-за романа с его супругой? — У нас не было романа, — вскочил Бестужев, опрокидывая стул. — Не было и никогда быть не могло. — Но книгу она вам подарила, — утверждающе заметил генерал. — Причем с личным пожеланием. — Это был прощальный подарок, — сквозь зубы проговорил Бестужев. — Анна Алексеевна была знакома с Серебрянским? — Не думаю, — отрезал мужчина. — Скорее она была знакома с теми, кто был готов за небольшую плату достать любую вещь. — Спасибо за откровенность, — кивнул Бенкендорф. — Подумайте еще раз над предложением князя, когда-нибудь вы наиграетесь с огнем и будете вынуждены принять последствия. — Благодарю за заботу, но мне нравится огонь. Это лучше, чем предавать людей, которые доверяют и лгать.       Сухо кивнув, Бенкендорф вышел из кабинета для допроса с мыслями о том, что Бестужев лгал о знакомстве Анны с поэтом. Она определенно знала Серебрянского и книгу подарила именно с его разрешения.