Глава 3: Гермиона

Гермиона закрыла сундук и огляделась, чувствуя боль в груди. Последний дом, который она знала. Последнее место, которое она могла называть домом, и вот теперь она уезжает в новую жизнь, совершенно не такую, какой она когда-либо хотела для себя. – Миона, эй, – Джинни смотрела на неё из-за двери спальни. – Пойдём? Башня уже опустела. Ты же знаешь, что не можешь остаться, – сказала она, улыбаясь. Рыжеволосая ведьма была единственной из друзей Гермионы, кому она рассказала о той роковой сентябрьской ночи. Ночи, которая изменила всё, и в то же время ничего. Всё – потому что жизнь Гермионы Джин Малфой полностью отличалась от той жизни, которую хотела бы проживать Гермиона Джин Грейнджер. И ничего – потому что никто не знал о свершившемся. Ну, кроме Артура, Молли и Джинни. И Малфоя с матерью, конечно. Гермиона решила, что хочет прожить этот последний год как обычно. И после того, как она проплакалась, прооралась и призналась Джинни, она заставила свою подругу поклясться в том, что та сохранит тайну. И в том, что наложит скрывающее заклинание на её имя на гобелене площади Гриммо ещё до того, как Гарри его увидит. И если не считать периодических приступов плача, изучения книг по этикету, ведению домашнего хозяйства и управлению имуществом, а также уроков, которые она тайно брала у Молли по обычаям священных двадцати восьми, ей удалось провести год в нормальном состоянии. Исключением был только Рон. Когда она выбежала из гриффиндорской башни в разгар вечеринки по случаю своего дня рождения – на которую, конечно же, были приглашены Гарри и Рон – и вернулась назад поздним утром, растрëпанная и уставшая, её тогдашний парень не спал в общей спальне, а ожидал её. И он, казалось, пришёл к самому худшему выводу. Рон был хронически неуверен в себе, и тот факт, что она провела практически всю ночь вне стен своей комнаты, заставил его сделать вывод, что Гермиона ему изменяет. Когда она всё отрицала, но при этом отказалась объяснить, где была, и только плакала, он пришел в ярость. А потом впал в уныние. Он умолял её рассказать ему, где она была и с кем, но она стояла на своëм. Когда он ушёл, хлопнув дверью, она была уверена, что больше никогда не услышит о Рональде Уизли. Но он присылал письмо за письмом, неделя за неделей, прося её принять его обратно. Поговорить. Хоть что-нибудь. Её ответ всегда был одним и тем же, раз за разом: «Прости, Рон, но я не могу быть для тебя чем-то большим, чем друг». Гарри пытался образумить её, спрашивая, что происходит, но вмешалась Джинни. Гермиона не знала, что сказала ему её подруга, но только Гарри перестал с ней спорить и, казалось, принял нейтралитет в отношениях с ней и Роном. Слава Мерлину за маленькие чудеса. Самым тяжёлым для неë оказалось Рождество. Ей действительно хотелось отправиться в Нору, несмотря на ситуацию с Роном. Молли и Артур знали, Джинни знала. И поскольку её родители были в Австралии, даже не подозревая о ней из-за необратимости заклинания стирания памяти, которое она на них наложила, Уизли были её единственной семьей. Ну, не считая теперь ещё и Малфоев. Однако за несколько дней до Рождества Нарцисса Малфой, должно быть, узнала – или догадалась – о планах Гермионы, потому что она получила письмо, в котором говорилось, насколько нежелательно для новой леди Малфой проводить каникулы вдали от своей семьи, и что, если она хочет остаться в Хогвартсе и продолжить учебу, эта идея была бы принята с благодарностью, но «находиться в Волшебном мире в лоне любой другой семьи было бы нарушением обязанностей леди Малфой, которые ожидают её, как только она переступит порог замка». Гермиона всё равно подумывала поехать, несмотря на возможный гнев свекрови. Неужели они будут осаждать Нору, чтобы вытащить её оттуда? Но, в конце концов, это выглядело таким ребячеством. Несмотря ни на что, теперь эти люди были её семьей. Отныне и во веки веков. Ситуация и так была достаточно напряжённой, и Гермиона не стала искать причин усугублять её. В одну из ночей, когда они с Джинни не спали, обсуждая всё, они дали друг другу обещание. Спальня теперь принадлежала только им. Джинни переехала во временное общежитие восьмикурсников, которое занимала только Гермиона, потому что Парвати отказалась возвращаться после того, что случилось с Лавандой. И именно мысль о Лаванде – и Фреде, и Тонкс, и Люпине, и Колине, и всех остальных – побудила их дать это обещание. – Ты должна жить, Миона, и жить хорошо. Ради них; ради тех, кого мы потеряли, потому что их жизни были жестоко отняты. Они больше не могут радоваться жизни. Они не могут продолжать свой путь здесь, даже если этот путь неприятен – например, выйти замуж за скользкого мерзавца. Конечно, быть привязанной к хорьку и его семье снобов – это не та жизнь, о которой ты мечтала. Но ты должна извлечь из этого максимум пользы, Гермиона, насколько позволят обстоятельства. Ты обещаешь? – спросила немного пьяная Джинни. – Только если ты пообещаешь то же самое, – серьёзно ответила Гермиона. – Для меня это легко. Но я обещаю, – ответила Джинни с такой же торжественностью. И с тех пор Гермиона решила сделать всё возможное, чтобы примириться с мыслью о будущем, которое её ожидало. Закрывая за собой дверь спальни, Джинни обняла Гермиону. – Ты ведь знаешь, что мальчики будут ждать нас на вокзале, да? Гермиона только кивнула. – Что мне им сказать, когда они увидят, что ты уходишь с Малфоем и его матерью? – Правду, Джинни. В любом случае, сейчас всё станет достоянием общественности. Как только я уйду, я разрешаю тебе рассказать обо всём кому угодно, хорошо? – Хорошо. Напишешь мне, как только сможешь? – Конечно, – улыбнулась Гермиона, но даже ей было понятно, что это была грустная улыбка, которая совсем не коснулась её глаз. «Всё в порядке», – подумала она, делая глубокий вдох. Я справлюсь. Я сделаю всё, что в моих силах.