Youtube

Когда поезд вёз меня в другой регион, мне было грустно. Я не хотел служить. Мой батя постоянно донимал меня рассказами о том, каким, якобы, крутым мужиком его воспитывала армия (путём бессмысленных драк, разборок, унижений других людей). Поэтому вся эта «пацанская» романтика и быдло-мирок абсолютно не вызывали у меня интереса, скорее наоборот, как и всё остальное, что связано с моим батяней. Однако делать нечего, я знал что мне предстоит, и готов был начать пускать в ход кулаки, когда понадобиться. И, помятуя об армейских легендах, чем скорее я начну это делать, тем проще мне будет нести службу. Случай представился мне довольно быстро: в части с самого первого дня некоторые самые уверенные в себе новобранцы быковали, и я начал драться. И хоть мне порой самому перепадало, закон стаи сработал и я оказался в несколько ином положении, нежели был в школе. Я уже не был изгоем, а влился в круг, так называемых, «угнетателей». Вливание это проходило не так уж гладко с точки зрения психологии. Мне искренне было жаль парней, которых избивали до кровавых соплей, и которые не могли дать сдачи. Я выражал им сочувствие, и даже пытался оказать протекцию, но стая наказывала меня за это, хоть волкам из стаи и прилетало от меня в ответку. И со мной начали проводить диалоги «деды», поясняя мне, что тут либо я со стаей, либо против неё. Мне нравилось драться, как оказалось. И у меня хорошо это получалось. Но порой увечья от коллективных побоев (когда один на один побеждал я, против меня вставала толпа шакалов) были слишком сильными, чтобы дальше пытаться испытать себя. Я не боялся драк и боли, но мочиться кровью или лишаться зубов мне было ни к чему - надо было прежде всего сохранить своё здоровье. Я ломался, вернее ломали меня. И, скрипя сердцем, сначала я перестал оказывать протекцию и выражать сочувствие изгоям. Но этого оказалось мало, и стая начала требовать от меня, чтобы я стал активно участвовать в инициируемых шакалами актах насилия. Затем и этого оказалось мало, и мне самому пришлось сменить свою модель поведения. Я старался избегать общения с изгоями военной части, а если они встречались мне в той или иной ситуации, я обязательно доминировал и угнетал несчастных слабаков. На какое-то время я стал чувствовать себя так, как никогда до этого в своей жизни. У меня, можно сказать, появился круг общения. Я не чувствовал себя ненужным, забытым, и даже чувство вселенской несправедливости, которое я испытывал в школе, начало забываться. Ни к чему не стремиться, ничего не хотеть, просто существовать в кругу людей. Но я всё равно не чувствовал себя счастливым. Начала обильно расти одна из ветвей древа моего гештальта – я тихо охреневал от того, насколько же убоги и уродливы нравы толпы. Всем парням нравилась одна и так же музыка, одни и те же шутки, мечты (чёрный бумер, часы Армани, развратная девушка модельной внешности). У всех было одно общее глобальное стремление (кроме, естественно, насилия) – в любую свободную минуту достать что-то спиртное или аптечное, и как можно сильнее угондошиться этим. При этом, все обязательно пачками смолили армейские и трофейные (отобранные) сигареты. Так как мне было пусто и мерзко на душе от того, каким человеком я становился, и от того, какими людьми я был окружён, ничего мудрее, чем присоединяться к этой вакханалии насилия и пьянства, я не придумал. Пиво покупалось только в баклахах, так как за малые деньги (которые обычно присылали на карту или привозили кому-то родственники) можно приобрести много жидкости. Ни у кого даже не было мысли насладиться бутылочкой пива подороже, пусть и поменьше. Водка также покупалась самая дешёвая, однако, по праздникам на столах армейской банды угнетателей могла появиться водка чуть выше классом. Приобретались различные таблетки, типа феназепама, микстуры от кашля, капли для глаз. Легенды о свойствах тех или иных препаратов передавались из уст в уста. Чем более тупое и вегетативное состояние вызывалось веществами, тем чаще они закупались. Однако не все из них можно было достать так легко, поэтому некоторые опыты, которые призывники ставили над своими не очень развитыми мозгами, были довольно уникальны. Я, естественно, держался хотя бы от этого аптечного дерьма подальше, ограничиваясь спиртным и сигаретами. Но то, как люди упарывались всяким дерьмом, вызывало у меня недопонимание, но вместе с этим и смех. Свою популярность начал набирать Youtube, в котором, помимо всего прочего, как раз популярными были всякие обдолбанные бутиратом торчки. Парни из части закидывались до аналогичного состояния и любили как попугаи повторять крылатые фразочки, такие как «дверь мне запили» или «опа, ни**я себе». Каждый раз это вызывало у них приступ смеха, и каждого, кто обдалбывался до животного состояния, призывали повторять те или иные фразы. Мы постоянно свободными вечерами, параллельно с употреблением алкоголя, смотрели Youtube на телефонах. Парни любили шоу вроде + 100500, я же сам любил смотреть обзоры Мэдиссона, например на мультик «Маша и волшебный орех». Каналы наращивали число своих подписчиков и просмотров, и молодое поколение потихоньку пересаживалось с телевизора на Youtube. Так же, как и социальный феномен Ромы Жёлудя, меня поразил блогер Хованский, которого пиарил вышеупомянутый Мэддисон. У Хованского не получалось искромётно шутить так, как у Мэда, но его видео всё равно смотрели люди. Меня это возмущало в глубине души: этот чудик обсирал Цоя, Фёдора Емельяненко, пил пиво на камеру, рыгал, шепелявил, давал какие-то беспонтовые советы детям, в общем снимал какой-то лузовый рандом, но набирал популярность. То есть получается, даже не имея какого-то таланта, люди начали выстреливать и становиться теми, кто диктует взгляды толпе, эдакими «трендсеттерами». Ну как так выходит, вот мои сослуживцы тоже пьют и рыгают, шепелявят и постоянно ху*с*сят друг друга, они что, тоже завтра станут популярными блогерами и кумирами толпы? Мир начинает падать глубже, Рома Жёлудь хотя бы был смазливый и модно одевался, но вот Хованский... Помимо попоищ и побоищ, в армии приходилось заниматься всякой бессмысленной ерундой, например, красить траву к приезду генерала, заставлять других служащих чистить казарму, а также делать марш-броски. В один из таких марш-бросков на 15 километров я, зачем-то одетый в противогаз и несущий с собой 20-ти килограммовую ношу, сильно подустал. Погода была пасмурная, тяжело было волочить ноги по грязи. В придачу я был сильно голоден, так как я не мог есть армейскую перловку, которую подавали в то утро. Километру к десятому от голода и усталости у меня начали подкашиваться ноги. Но сзади на УАЗике ехал начальник части, и подгонял всех, кто не мог больше бежать. Я еле волочил ноги, при этом, слыша как жужжит мотор УАЗика командира и как он из громкоговорителя с помощью ненормативной лексики пытается погонять меня и ещё пару бедолаг. Метров через 500 у меня подкосились ноги, и я просто упал без сил. Я смачно плюхнулся в лужу грязи, полное обмундирование и противогаз делали мой «пит стоп» в грязевой луже гораздо более тяжёлым. У меня даже не было сил снять тот проклятый противогаз. Дождь подливал холодной воды в мою лужу, и я, задыхаясь от нехватки кислорода, почему-то вдруг вспомнил, как Хованский хвастался тем, что купил себе квартиру в Санкт-Петербурге и показывал на зависть толпе неплохой ремонт. Практически мой ровесник, он уже стал богат и знаменит просто потому, что он друг Мэдиссона, и потому, что пипл хавает то дерьмо, которое он снимает. Я же без еды, воды, теряю сознание от нехватки кислорода просто потому, что вселенная не дала мне надлежащий интеллект, чтобы поступить в университет. Для чего я вообще живу в этом мире? Никто не оценил ни моих стараний, ни моих стремлений. Мне пришлось угнетать слабых людей, и мне начало это даже казаться нормой. Да кто я такой? Неужели я обычный статист, аудитория Желудей и Хованских, бесцельно потребляющий кислород и тянущий родину Менделеева и Чайковского на дно безвкусицы, деградации, деструктивизма и паразитизма? В этом мире, кажется, прикольно упарываться каплями для глаз и смотреть как молодой чухан рыгает на камеру и даёт какие-то нелепые советы. Прикольно быть богатеньким Самвелом и выкладывать фото часов Армани, и плевать что от тебя воняет. Наверняка сейчас Лёша и Вика, прогрессивный интеллектуальный пласт молодёжи, после успешно сданной сессии тоже смотрят на то, как Хованский ест шаурму и пачкает лицо смесью слюны, кетчупа и майонеза, и с полным шаурмой ртом отвешивает пошлые шуточки в сторону мёртвого Виктора Цоя... Я не помню, как я потерял сознание, но очнулся я уже в медпункте. Я пережил кислородное голодание, и больше я не бежал марш-броски в противогазе. Я часами в каптёрках и нарядах размышлял о том, что я практически, как бы, пережил свою смерть. И думал о том чувстве презрения к нравам современности, которое могло бы оказаться последним в моей жизни. Такова моя натура, что я не понимаю, почему мир становится таким, каким становится, и что мне от этого горько и обидно. Я люблю читать, смотреть исторические фильмы, да я и учиться люблю, хоть и не умею, и так как эти занятия сформировали моё мировоззрение, мне обидно за Россию. Там, в армии, учат любить Родину, но учат по-другому. Да и любовь ли это? Я же понял, что я просто тихий мизантроп и романтик, мечтающий об абсолютно невозможном возрождении высокого искусства, культе ума и созидания. Нашу страну рушили много раз, и даже после того, как её рушили, Гагарин летал в космос и строились невероятные электростанции. Но в то время (моей службы), как мне казалось, мы проходили точку бифуркации в части полной нравственно-моральной деградации. Те ошмётки шаурмы и дешёвого пива, исчезающие во рту Юрия Хованского, за которыми пристально следило молодое поколение, можно сравнить с ошмётками былого величия нашего народа. Вместе с шаурмой в кишечно-пищеварительном тракте Хованского, словно в чёрной дыре, исчезали остатки русского культурного кода, чтобы окончательно превратиться в говно. Да, странный был год в армии. Вот я уже подхожу к краю крыши, таща за собой Милохина. Не так долго я смогу вам рассказывать свой жалостливый рассказ (хотя лететь здесь немало!), но позвольте докончить очерк об армейском периоде моей жизни последней зарисовкой. В армии все мои сослуживцы были как будто сделаны по одному шаблону: жадно впитавшие в себя тюремно-пролетарские скрепы «настоящего мужика» молодые, худые, бритые парни. В их обществе я осознавал своё интеллектуально-эстетическое превосходство (что было приятно для вечного троечника), и мне уже начало казаться, что в общем и целом судьба и удача может быть и не так уж надругалась надо мной. Одним из самых борзых был парень по имени Серёга. Особо ничем не примечательный тип, упарывающийся феназепамом и пропирающийся от ядрёной попсы. У него не было никаких успехов, которые могли бы всколыхнуть мой барометр несправедливости: бедный, глупый, служит в армии, так же как и все, бегает марш-броски. Конечно, он гонял слабый легион с особой яростью и удовольствием, некий такой садист, но это не служило мерилом успешности для меня. Но когда в один из дней на длительное свидание к нему в часть приехала его девушка, у меня (как и всего взвода) отвисла челюсть. Потрясающая блондинка с красивым носом, губами, развратным выразительным взглядом, возбуждающими формами и голосом, пьянящим как струны гуслей Орфея. Эта молоденькая секс-бомба могла бы (и как я думаю в будущем и случилось) стать эскортницей олигарха или генерала спецслужбы. Но она приехала вот сюда, через несколько регионов огромной России, в эту задрипанную военную часть к Серёге. К этому воину феназепама, словно мантру повторяющему по пьяни дебильные фразочки из шоу «+100500». Я и в дальнейшей жизни не занимался сексом хотя бы близко с такого уровня красоткой, но в тот момент я не то что был девственником, я никогда даже не целовал девушки. Я вспомнил, как Вика опрокинула меня. Я никогда сильно не переживал из-за отсутствия секса в моей жизни, но в тот момент мне стало в очередной раз очень досадно. В дембельском поезде я праздновал окончание самого бессмысленного года своей, пока ещё короткой, жизни и размышлял: вот я постоянно недоволен хаотическому распределению удачи, везения, каких-либо исходных данных как в отношении себя, так и в отношении людей в принципе. А являются ли насмешки судьбы над человечеством и мной в частности чем-то закономерным? Вдруг существует, действительно, некая высшая сила, которая активно разыгрывает карту иронии над человечеством: дошли технически до изобретения компьютера и интернета – так получите же взамен стремительную деградацию нравов, вкусов и мировоззрения толпы. Может это вовсе не Юрий Хованский рыгает на меня тухленьким луком, а та самая высшая сила, и смеётся надо мной и миллионами других людей, словно мои одноклассники в начальной школе? Или всё-таки это такой вселенский рандом, бессмысленный и абсурдный, словно броуновское движение, а людям пудрят мозги религией и сказками о справедливости, и торжестве труда и старания – это намеренная ложь? Я понимал, что на эти вопросы мне никто не ответит. За окном проносились бесконечные леса России, ветхие деревушки, редкие железнодорожные станции. Целый год меня как-то странно пытались научить слушать то, что говорит начальство и командование, и особо не задумываться ни над чем. Им это не удалось.