Глава шестая, в которой появятся важные лица, но их никто и не заметит

      Боль, вонь и холод настолько прочно въелись в его тело, что не хотели отпускать. Он бредил, горел снова на огне. Обе его жизни мешались в единый кошмар. Старый раздолбанный УАЗ, полузаброшенная деревня, полосатая свинья с длинными рогами, подвал. Он дёрнулся, спину прострелило болью, да такой сильной, что он заплакал. В горло будто углей насыпали. — Воды, хоть кто-нибудь дайте воды, — тут же его осторожно приподняли и начали поить. Голос, разговаривающий с ним, казался смутно знакомым. Постепенно стали долетать и слова. Кто-то говорил, что боль пройдёт и больше не вернётся, просил не умирать. Напившись, Никита хрипло поблагодарил, попытался сесть и спросил: — Что случилось? Газ? Теракт? Где все остальные? — Еремеев, поивший Никиту водой посмотрел на царя. Тот не знал, что ответить, просто подошёл, попытался уложить участкового снова, но тот не дался. Уже более раздражённо он заговорил. — Доктор, где все остальные? Нас там пятеро было. Скажите, где Серёга? — Я не знаю, где он, — Горох растерялся. Сейчас он видел, как Никита вспоминал прошлую жизнь, и это было больно. — Врёшь, эскулап, — вдруг как-то зло ответил участковый. — Врёшь! Его убило. Точно теракт. Как же ноги жжёт. Боже, у Серёги жена недавно дочку родила. Что же я говорить ей буду? — участковый начал снова подниматься. Вдвоём Еремееву и царю удалось уложить его на кровать. — Остальные где? — С ними всё хорошо, — тут же нашёлся Еремеев. — Отдыхайте, Никита Иванович. — Врёшь, — тихо ответил Ивашов, — врёшь. Я один. Совсем один. Зря, вы, доктор, меня откачали.       Больше он не выходил на контакт, иногда открывал глаза, пытался осмотреться, а после закрывал снова. О чём думал Еремеев ухаживая за Никитой, никто не знает, а Горох думал о тех, кого звал в бреду участковый. Гадал, живы ли они, или это бред больного.

***

      Никита не говорил, а Гороху пришлось пожинать те плоды, что он посеял. Когда в первый день появился отец Кондрат, зрелище, представшее его глазам, заставило ужаснуться. Он ожидал, что стало плохо кому-нибудь из старых бояр, а не того, что ему придётся соборовать сыскного воеводу, да ещё в таком вот состоянии. Надо отдать должное, отец Кондрат быстро взял себя в руки, и провёл всё с должным прилежанием, а потом повернулся к царю. — Батюшка царь, да как же это? — Горох молчал. — Да кто же это? Ведь зверство какое учинили. Ты уж найди их, прошу, найди.       Наконец ушёл священник, царь отправился к себе, оставляя первую вахту Еремееву и медленно потекли тяжёлые минуты ухода за больным. Лекарь строго предупредил, что нельзя Никите больше охлаждаться, очень уж трудно он дышал.       Сейчас была очередь царя, он быстро всё сделал, как говорил лекарь: грелку в ноги, холод, а затем и тепло на запястья, и сел в кресло. Письма, письма, жалобы от бояр (всё им мало, и хотелось передушить, не всех, но половину так уж точно). — Василий Андреевич Кашкин. Звать? — доложил секретарь. — Зови, — царь нетерпеливо махнул рукой. Василий Андреевич, как всегда, рассудительный, подтянутый, вошёл к царю. Мельком посмотрел на кровать, вздрогнул. Горох, не поднимая головы от документов, спросил: — Ты к Никите? Он ещё не очнулся и… — К тебе, царь батюшка, к тебе, — тогда Горох впервые поднял глаза от документов. — Вот узнать пришёл, как твоё здоровье, как дело идёт.       Царь снова кивнул, если и думал о том, что Никита скончается, то вслух не сказал. Глянул только на часы, взял ковшик с морсом, уже привычно приподнял участкового за плечи и начал поить. Василий Андреевич смотрел на это, вздыхал, а потом изрёк. — Он очнётся. И это будет уже другой человек. Одно только скажу, молчи, царь батюшка, о том, что здесь было. Не береди, не рассказывай, пока он сам не спросит. — Боюсь, — горько хмыкнул Горох, — он не спросит. Никак и никогда не спросит.

***

      Сознание возвращалось толчками, от опийной настойки чуть болела голова, во рту стоял привкус вишнёвого ликера, спина огнём горела, тело сжигала слабость. Ивашов прислушался. Было тихо, только будто бы где-то потрескивал огонёк в печи. Печи? В Москве? А откуда? В воздухе пахло лимонным воском, сухим деревом и тёплым хлебом. Странно, от запаха еды замутило, и к горлу подкатил ком тошноты. Нехотя он приоткрыл глаза, сразу же запылали зелёные пятна. От света стало больно. Никита проморгался и увидел над головой был дощатый потолок, по которому бегали солнечные зайчики. Он улыбнулся, поморщился и выдохнул: — Яга, Кащей, цари какие-то… Что вообще произошло в Переделкино? Потолок деревянный. Меня что, за Мясницкие Ворота доставили? Во дела. И медсестры нет, впрочем, как и всегда.       Участковый потянулся, точнее попытался, но тело тут же прострелило болью. Хотел выбраться из-под одеяла и понял, что комплект не больничный. Вряд ли старая больница может себе позволить расшитое бельё, да и кровать тоже была деревянная, хорошей работы, украшенная резьбой. Окно с резными узорами. — Не понял, — прошептал ошалевший лейтенант.       Откуда-то сбоку послышался рокочущий звук. Ивашов сглотнул и посмотрел в сторону на источник. В глубоком кресле рядом с его кроватью спал царь. На полу валялись указы, документы, карты, стояли пустые чашки из-под немецкого кофе. Почувствовав на себе взгляд, Горох проснулся, потянулся с хрустом, застонал и посмотрел на Никиту. — Очнулся?! Ну и молодец! Четыре дня спал, мы боялись, что всё, — он подошёл к Никите, и достаточно ловко помог ему сесть, подхватив одной рукой под затылок, а ладонь другой положив под наименее пострадавший крестец. — Не сон, — ошарашено прошептал Ивашов и от приподнятого настроения не осталось и следа. Он был один во враждебном, крайне неустойчивом средневековом мире. Стало тошно. Царь смотрел, и ему казалось, что он слышит звон битого стекла, настолько тяжело и больно Никите. Да и вид у сыскного воеводы был ужасный: плечи непроизвольно поникли в страхе, да и сам сыскной воевода смотрел в свои колени.       Горох высунулся в горницу, что-то сказал и через несколько минут Еремеев принёс поднос, накрытый на двоих, маленький столик для кровати и стопку писем для царя. Сам Фома Силыч помог Никите поесть, попытался расспросить о самочувствии, но Ивашов уже не отвечал.

***

      Ещё через три дня сыскной воевода обвыкся, царь заходил теперь раз в день, как правило вечером, удостовериться, что участковый жив, его лечат и кормят. В один из таких визитов он застал лекаря, который перевязывал раны сыскного воеводы. — Как он? — поинтересовался Горох. — Очень и очень неплохо, — бодро ответил лекарь. Через несколько дней сниму повязки на ногах, и часть на спине. К весне будет совсем здоров, как и прежде. — Хорошо. Никита Иванович, — Горох посмотрел на замершего на подушках Ивашова, пытавшегося найти удобное положение. — Тебя Яга видеть желает. Позвать? — Так сама же войдёт, — хрипло ответил Ивашов. И верно, за дверью послышалась возня, возражения, а затем на пороге предстала Яга. Глядя на отощавшего, забитого Никиту, она смирила гнев и запричитала: — Да как же так, сокол ты мой ясный. Чуть крыла не сложил во цвете лет. Ох ты горе горькое! Как же ты? — Для человека, которого отпели три дня назад — неплохо, — ответил участковый. Тут уж Горох поперхнулся: — Да не отпели! Соборовали! — А что, есть какая-то разница? — спросил Ивашов, хотя ответ ему был и не нужен. Бабушку обижать не хотелось, и он тихо спросил. — Сколько меня не было? Что произошло? — Яга отвела глаза, тут же вмешался царь. — Тебя забрали в начале осени, сейчас зима. До Рождества две недели. Никита устало кивнул.

***

      Так оно дальше и пошло. Его лечили, кормили, Горох пытался спрашивать совета или расспрашивал о мире, из которого был Никита. Ивашов отвечал односложно, рассказывал в общих чертах, но в основном молчал. Оживлялся он только тогда, когда приходил сотник Еремеев с новостями от Яги.       Казалось, что пытки его сломали. Все думали, что сыскной воевода не осознаёт действительность. На самом деле осознавать действительность и хоть что-то понимать Никита начал только через сутки после того, как очнулся. До этого лежал с отрешенным видом. Это уже потом оказалось, что он обдумывал ситуацию. Пришёл лекарь, снова нужно было менять повязки, а участковый просто отполз в угол кровати и мотал головой, показывая, что он не дастся. — Батюшка сыскной воевода, — уговаривал Еремеев, — ожоги же! Так ведь воспалятся, гореть будут. Никита упорно пытался закутаться в одеяло. — Лекарь осторожно, больно почти не будет... — Нет, — тихо и твёрдо заявил участковый. — Пусть будет как есть. Может и проскочу. — Никита, — это уже Горох вмешался, — я ведь и приказать могу. — Можете. Вы же царь, значит, можете. Никита помрачнел и опустил голову. Царь Горох подошёл ближе. — Лауданум дать? — Нет, я не хочу, чтобы меня мазали жиром, золой или яйцами. Мëдом тоже не надо! Вот тут Еремеев аж воздухом подавился: — Никита Иванович, ты что городишь? Кто в здравом уме таким ожоги мажет? У лекаря серебряная пудра есть, есть меркурохром. Никто вас мучить не будет.       На счёт мучить, сотник зря зарекся. Повязки с живота и голеней пришлось снимать на вдохе, волей-неволей наворачивались слезы. Одно только было хорошо — вони не было, да и сами ожоги были ровными, уже блестящими. Сотник всё же придерживал Никиту, чтобы тот не вырывался, а Горох смотрел, как белеют костяшки пальцев на руках сыскного воеводы, как он упирается лбом в плечо Еремеева и закусывает губы, чтобы не выть. Когда лекарь снова ощупывал спину, участковый совсем сник: — Он уже почти закончил, — Еремеев пытался успокоить воеводу. Никита вдруг странно всхлипнул, вскинулся и прошептал: — Спасибо. Спасибо Фома Силыч, что из этого ада меня вытянул.

***

      А потом снова была апатия. Хотелось уйти, скрыться, а физическое состояние этого не позволяло. — На улице выпал снег. Солнце светит и нет ветра, — это Еремеев вошёл в горницу. — Если лекарь позволит и вы, Никита Иванович, захотите, я вас заверну в полушубок и отнесу ненадолго. После всего вам бы воздухом подышать. Ивашов только кивнул, с тоской посмотрел на руки. Запястья теперь были обернуты повязками, которые скрывали синяки. — Никита Иванович, надо бы поесть. Сыскной воевода снова кивнул, но поесть нормально не получилось. Ему было дурно. В итоге обошёлся киселём и отваром. На это ушли и без того невеликие силы, и Никита отвернулся к окну и замолчал. Его терзали боли, жестокие, каждое движение рук, даже самое незначительное, отдавалось в плечах. Дыхание сбивалось от кашля, попытки встать приводили к тому, что он падал в кровать без сил и долго пытался унять колотящееся сердце. Смотреть на это было тяжело.       Спал участковый много, но урывками. Редко сон длился больше часа, иногда организм, ослабленный и истощённый не давал проснуться, и тогда сам царь или сотник, если был рядом, пытались успокоить Никиту. Он только метался по кровати и отпихивал чужие руки, пока не стало понятно, что присутствие хоть кого рядом Никита терпеть не будет. Тело сдавило будто бы тисками. В горле встал тугой ком, из рта вырвался стон. Этого не могло быть, только не снова, только не это, только не сюда. Как он мог забыть? Почему не помнил? И, Боже, зачем же он это вспомнил. Малодушно оглянувшись, он хотел развернуться и уйти, но двери не было, а впереди простирался этот знакомый загаженный коридор. Зелёные обои, в мелкий серый цветок, местами порванные, засаленные снизу, свисали клоками. Телефонный аппарат был разбит, розетка вывернута с корнем. Он помнил, что за поворотом лежит перевёрнутое мусорное ведро. Ничего не оставалось, как идти вперёд, вот на кухне сидит женщина, бледная, в стареньком платье. Вот орёт на неё следователь Белкин, к которому его, молодого стажёра, приписали. — Хватит! — кулак следователя грохнул о стол. — Хватит тут ломаться! Женщина зарыдала ещё громче, размазывая сопли по опухшему лицу. — Но я же! Я же…. Я же хотела просто быть нужной, любимой, побыть хоть раз человеком. Я… Следователь замахнулся, хотел ударить, но лицо исказила такая гримаса отвращения, что он опустил руку и рявкнул: — Сержант, эту… В машину, я в суд с ходатайством. Сержант тоже не стал церемониться, грубо заломив задержанной руки за спину, защёлкнул наручники и пинками погнал в машину. Участковый осмотрелся. Квартира была похожа на притон. Загаженный диван, стол, накрытый старой клеёнкой, лампочка под потолком… — А, Ивашов, — устало махнул следователь, — не передумал ещё у нас работать? Нет? Странно, обычно все уходят после такого. Тогда иди в другую комнату, оформляй.       Как пьяный Никита пошёл дальше по коридору. Дверь отсутствовала. Судя по всему, это была детская. Там уже хлопотал эксперт. Увидев практиканта, он вздохнул и махнул рукой. В этой комнате не было ничего, только ворох каких-то тряпок на полу, и на них большая и очень худая кукла. Никита застонал в голос, и почувствовал тепло на своей ладони.

***

      С кровати послышались глухие стоны, граничащие с рыданиями. Горох вздрогнул и отложил бумаги. Последние дни либо он, либо Еремеев дежурили у постели сыскного воеводы, опасаясь ухудшения и не желая посвящать в ситуацию лишних людей, чтобы избежать сплетен. Царь поднялся и тяжело вздохнул, видеть лицо воеводы, искажённое мукой, было ужасно. Ещё ужаснее было понимать, что виноват в этом состоянии. Нужно было что предпринять, как-то помочь. — Сыскной воевода, Никита Иванович, ты меня слышишь? — он осторожно взял его ладонь в свою руку. — Всё пустое, всё уже прошло.       Вместо ответа Ивашов дёрнулся и попытался резко сесть. В глазах плескался такой ужас, по щекам катились слёзы, и царь отвёл взгляд. Ему нельзя было так говорить, но, в конце концов, царь он или нет? И он прошептал, впервые за всю жизнь тихо и неуверенно: — Никита, прости меня, дурака, прости…       Ивашов будто вздрогнул, с непониманием уставился на царя. Тот уже молчал, понимая, что воеводе снятся пытки. Участковый так и не сказал, что видел в кошмаре мокрые синие колготки на детском трупе. Мать запила-загуляла и просто забыла, что где-то у неё ребёнок. Мальчик умер от голода. И вот это прошлое и приснилось Никите Ивановичу.

***

      В комнату периодически в комнату заходили секретари, да не думные дьяки, а самые натуральные секретари, которых можно было представить в петровскую эпоху. Гороху передавали письма, документы, спрашивали рассказывали о послах, из чего лейтенант сделал вывод, что царь ему доверяет, и пытается сгладить ситуацию в духе своего характера и времени. Только проку не было никакого, сам участковый доверять больше никому не хотел.       Такие мысли вяло кружились в его голове, а тело отставало от них. Дрожь и нежелание контакта стали его постоянными спутниками, еда тоже не лезла в горло, и Никита понимал, что он ослабнет настолько, что не сможет подниматься с кровати. Эта мысль наводила ужас.       За неделю до Рождества, лекарь разрешил ему вернуться в сыскную избу, в надежде, что сыскной воевода быстрее отживеет в привычной обстановке.

***

      Как только Никиту перевезли, тут же примчался Митька Лобов, уже не спрашивая разрешения истопил баню пожарче, выпарил там очумевшего сыскного воеводу, водворил его в кровать, а сам, причитая на тему "ой, что деется", пошёл к Яге. Тут уж был тих и задумчив, смотрел растерянно, как большой ребёнок, а потом всё же спросил: — Бабушка, что же с ним такое? Ну как так-то? Он же такой честный, такой… А его… Нет у людей совести, и чести тоже нет. Вот почему Еремеев меня остановил? Я бы Никиту Ивановича не отдал. — Ишь, прыткий какой, — Яга шваркнула перед ним сковороду с жареными яйцами и миску квашеной капусты, — а ежели бы и тебя, и Еремеева взяли? То что? Кто Никиту Ивановича бы спас? Молчишь? То-то же.       К святкам участковый уже мог сносно шевелить руками, ходить, но вид имел хилый и бледный. Как-то вечером, когда на дворе потихоньку поднималась метель, в дом Яги постучали. В сенях послышалась возня, брань, но уверенный голос заявлял: — Я всё же войду! — Нет! Доходились уже. — И всё же позвольте я войду. Дело не терпит отлагательств. — Нет, — Яга твёрдо вознамерилась не пускать гостя, но Никита неуверенно, слегка пошатываясь от слабости, вышел из горницы. — Что случилось? — спросил он, оглядывая секретаря его царского величества. Пока он лежал пластом в покоях царского терема, в той половине дворца куда раньше не ходил никогда, он на них насмотрелся. Стало понятно, почему бояре пытались саботировать многие решения. Горох набрал себе людей молодых, ловких, верных лично ему. Никто из них не задавал лишних вопросов, ничему не удивлялся, действовал расторопно. С другими обходились без спеси, но вели себя с достоинством. Вот и этот секретарь, одетый в зелёный суконный короткий кафтан, больше похожий на что-то викторианское, посмотрел на Никиту, вежливо поклонился и произнёс. — Через три дня государь собирает ассамблею. Вам тоже следует там быть, завтра за вами заедут, привезут в терем. Портной придёт туда же. Он протянул конверт, сложенный на немецкий манер, кивнул и удалился.

***

      Одеться на ассамблею было целым искусством. Портной передал вещи и Никита Иванович впал в ступор. Перед ним лежали комплект белья в облипочку, с шёлком и кружевом, длинная сорочка, чулки, длинные не-то шаровары, не то штаны, жупан, какой-то тёмно-синий китель, не то шарф, не то кушак и всё это нужно было как-то на себя надеть. Если разоблачиться и сменить бельё получилось хоть как-то, то, что делать дальше, сыскной воевода просто не знал. Позвать слугу? Но к нему никого не приставили, что было хорошо, не хотелось, чтобы на него пялились, жалели, задавали лишние вопросы. Ему и стоять было тяжело. На помощь пришёл Еремеев, он уже был готов, одетый в такой же костюм только зелёного цвета. Глядя на растерянного Никиту, он предложил: — Батюшка сыскной воевода, позвольте помочь.       Ивашов нехотя согласился, а сотник подошёл вплотную и что-то поправил на нижней рубахе. Та сразу же осела по фигуре, следом он помог натянуть шаровары, тут же затянул шнуровку и подал сапоги. — Теперь смотри, Никита Иванович, — он протянул рубашку, — это жупан. Нет, не так, его навыпуск носят.       Никита одёрнул белоснежную ткань, расшитую серебряными узорами. Странно, ткань была шёлковой полностью, на раны не давила и в целом была комфортной. Следом сотник подал китель, это уже потом Никита узнал, что это называется кунтуш. А вот с кушаком возникли проблемы. Его нужно было затягивать плотно, но состояние спины этого пока не позволяло. Всё же выкрутились, завернув пояс в слабый нахлёст. Вдвоём отправились в зал. Еремеев по ходу инструктировал Никиту. — При появлении царя можешь не вставать, все кто в тереме, они хозяева вечера. Главное, продержись часа два, дальше можно покинуть зал. Хорошо бы поддержать светскую беседу. Будут послы. При этих словах участковый передёрнул плечами, Еремеев заметил это и добавил: — И те, кто погубить тебя пытался тоже там будут. Нельзя же всё так безнаказанно оставить.

***

      В зале было довольно свежо, от того, что постоянно кто-то пребывал, а кто-то уходил, сильно тянуло по ногам. Никита сидел в глубоком кресле возле камина. Его разместили третьим после царя, четвёртым было место Еремеева. От бесконечного количества имён уже кружилась голова. В зал снова зашли несколько человек и тут же поклонились царю и протянули верительные грамоты. Четыре рослых мужчины в одинаковых костюмах, с одинаковыми манерами и одинаковыми чопорными лицами. Посольство Английского двора. Граф Стюарт Дортмурширский, граф Честер, баронет Смит и торговец шестью мистер Джон Уилкинс Сеймур. На фоне надменно-скучных своих коллег он выделялся высоким ростом, каштановыми ухоженными волосами (единственный кто из послов не нацепил парик). В целом, мужчина произвёл на всех благоприятное впечатление, хотя бы тем, что не кривился в надменных гримасах, живо интересовался дворцом, людьми, интерьером.       Царь Горох сел в кресло рядом с сыскным воеводой, подал тому бокал. Никита должен был бы удивиться, когда это кубки были заменены на бокалы, но его силы уходили на поддержание хорошего лица при плохой игре. К царю приблизился новый посол Шведской Короны — Бёрк Олафсон. Поклонился учтиво, и помня рассказы высланных подсылов, обратился к царю Гороху. — Я в вашей стране совсем недавно, но до меня дошли новости, что господин сыскной воевода был в большом ущербе. Так же что и поныне он всё затворничает и никуда не выезжает?       Слушая этот дипломатический яд, Горох быстро переводил с посольского на русский. Швед только что, издеваясь, поинтересовался, как после застенок сыскной воевода относится к царю в частности, и к Лукошкино в целом. И ведь негодяя даже не смутило присутствие самого Никиты Ивановича. Назревал дипломатический скандал, красиво у Гороха выйти бы не получилось. Прогнать нахала? Тогда слухи станут фактами. Смолчать — проглотить оскорбление. Оправдываться? Швед недаром хлеб ел, смог, паскудник, одной фразой испортить всё, что можно. Все, кто стояли ближе, включая новоприбывших англичан, навострили уши. — Ваши сведения устарели, — Никита был спокоен, но, Боже, чего ему это стоило, — как видите, я здесь. На дворе чудесные святки, хозяин ассамблеи учтив и любезен. Так чего же более? — Ох, — швед сделал вид, что только что заметил сыскного воеводу, — вы тоже здесь. И так бледны. Как ваше здоровье? — Вашими молитвами, — ответил Ивашов, — жив, здоров и даже весел. Я настоятельно рекомендую отведать устриц заморских, их вон там на лёд как раз поставили. Замечательная вещь. — Сыскной воевода повернулся к царю Гороху и заговорил: — вы, ваше величество, меня спрашивали, почему тогда восстание поднялось, да смута началась. Так вот…       Посол отошёл, сердясь и не понимая, поверил ли царь тогда клевете. Судя по всему — нет. Значит, воевода куда-то отлучался. Тогда вопрос: куда и зачем?       Следующим визитёром к столу Гороха и Никиты был Кнут Гамсунович, он долго и цветисто рассыпался в поздравлениях, убеждал Гороха в вечной дружбе между двумя государствами, Горох делал вид что верил. Потом, вспоминая события чёрной мессы, перешли к неформальному общению. Послу быстро подали ещё один стул, он сел, непринуждённо откинув полы серебристого камзола, посмотрел на Ивашова и сказал. — Вы выглядите так, будто бы вырвались из ада. — Не из ада, — Никита уже терял суть разговора, но приходилось держаться. Два часа, всего два часа, именно столько приписывает вежливость. Просто перетерпеть. Ещё чуть-чуть, но как же он устал. — Чуть поближе. Хотя, если пастора Швабса там не встретил, можно считать, что повезло. — Ха, ха, ха, — рассмеялся Кнут Гамсунович. — У вас такое интересное чувство юмора. — Не мы такие, жизнь такая.       Посол посидел ещё немного, извинился и пошёл к другим гостям, а Горох наклонился к Никите. — Вот что, сыскной воевода, пойдём ка в кабинет, разговор у меня есть. Серьёзный.

***

В кабинете было тихо, пахло чернилами, кожей и сандаловым маслом. — Что вы хотели сказать, ваше величество? — Никита стоял посреди кабинета. Царь вздохнул, ухватил его под локоть и усадил в кресло и приказал подать чай и закуски на двоих. — Хотел сказать, отдыхай. Спи и не тревожься. Ты устал.