Глава седьмая, в которой Никита Иванович оказывается на пороге смерти и сходит с него сам того не ведая

      Так и вышло, что с конца зимы участковый ушёл на «покой». Хотел съехать от Яги, но та аж задымилась и на корню задавила крамольную мысль. Заявив, что уж коли он во время оно из её погреба вылез, то и уйти отсюда никуда не может. Участковый не жил, а существовал. Теперь он не жаловался на петуха, скорее ждал его криков, чтобы спокойно встать и не нарываться на сочувствующий взгляд Митьки, на цоканье Яги и извечного вопроса: — Ты что же до свету подорвался, касатик? — вопрос повторялся едва ли не каждый день. Никита скованно пожимал плечами, боли так и не отпускали, но он тихо отвечал. — Выспался, бабушка. Спасибо, —тогда Яга ставила перед ним чашку с отваром и говорила. — Пей, касатик, пей. От него легче станет.       И Никита пил отвар, потом Яга давала морс или кисель, иногда молоко, но как только ставила на стол пироги или шаньги, да даже щи или кашу, лейтенант начинал бледнеть. Он отодвигал тарелку, либо просто месил её содержимое ложкой. Съедал ложку-две, и больше не ел, чем очень нервировал Ягу. Как-то она не выдержала, и что-то прошептала. Никита взял ложку, пододвинул к себе щи, зажал пирог и начал есть с нечитаемым выражением на лице. А через час после еды его нашёл Еремеев. Настолько плохо Ивашову не было даже после пьянки с Горохом, лейтенанта рвало и уже не едой, а чуть ли не желчью. Потом он ещё три дня лежал пластом и мог пить только воду.

***

      Царь Горох чаще присылал письма Еремееву, справлялся о здоровье Никиты Ивановича, но утешительных новостей не получал, поэтому как-то раз нагрянул в гости к Яге, посмотреть, как идут сыскные дела под руководством Еремеева, заодно и Никиту проведать.       Участковый вышел его поприветствовать и горох отпрянул, настолько плохо выглядел Никита Иванович. — Как ты, сыскной воевода? — тихо спросил царь. — Хорошо, государь. — Жалованье платят? Милицию не обижают? — Горох ждал, что Никита Иванович по привычке скажет, что людей мало, не хватает ловких парней, что в дальние кварталы стрельцы не суются, просто потому что там небезопасно. Ничего из этого Горох не услышал. — Платят. Не обижают, государь, — глядя в запавшие голубые глаза, оценивая мешком висящую рубашку, Горох отступился. Больше не задавал вопросы, отпустил Никиту Ивановича заниматься делами, а сам обратился к сотнику: — Еремеев, — Горох тяжело вздохнул, глядя в окно на Ивашова. Тот сидел во дворе под кустом и делал вид, что ему особо интересна работа шмелей. — Как он? Он вообще ест? Лекарь сказал, что к весне пойдёт на поправку, а тут… — Ест, — сотник невесело ухмыльнулся, — нет. Только на бабкиных отварах живёт. А так даже если за стол садится, то всё больше размазывает по тарелке. Яга как-то осерчала, заклинанием поесть заставила, так его потом так за баней чистило. Больше не пытаемся. Государь, а палач его голодом приморить до такого не мог? — Не мог. Приказа такого я не давал.       Если Еремеев и подумал, что о пытках царь точно давал приказ, то промолчал. Горох и сам понял, о чём подумал сотник и спокойно добавил. — Остальное — мои приказы, и отчеты о дознании я читал.

***

      Время Никиты Ивашова тянулось как густой кисель, даже, скорее замерло с тех самых пор, как царь Горох наградил Никиту. По совету Кнута Гамсуновича и для поднятия авторитета, (но уж никак ни для создания оппозиции древнему боярству, ну вот нисколечко, ни капельки) царь Горох решил созвать ассамблею. Боярин Кашкин и ещё несколько молодых бояр поддержали идею. Был приглашён и боярин Бодров, и боярин Мышкин, оба намёк поняли и явились, чтобы потом горькую весть принести другим. Царь-то в единоличные монархи метит.       Сама ассамблея состоялась через неделю после вызволения Никиты из застенка. Отмытый, побритый и сонный от настоек он сидел в кресле и в основном слушал, что происходит, хотя особо не вникал. Царь рассказывал много, пожаловал дворянство Еремееву, нескольким своим секретарям, которых раньше не видал, и Никите. Плюсом добавил землю и патент на производство солёной рыбы. А вот крепостного права в этом мире не было, так что холоп было ругательство, не более. Затем Горох повернулся к Никите, и проговорил: — За службу твою верную, что хочешь у меня лично попросить? Участковый посмотрел на царя и тихо сказал: — Отпустите меня, ваше величество. — Куда и насколько? — с энтузиазмом спросил царь, чуя, однако подвох. — Со службы. Пусть Еремеев занимается, он толковый, вытянет. В зале поднялся ропот, но царь пресёк разговоры достаточно быстро. Задумался и заявил. — Хорошо. Жалованье тебе за труды всё одно пойдёт. Десять гривен в месяц.       Делами сыскного управления заниматься совсем не хотелось. Какие уж дела, когда повернуться без боли он не мог. Уж как ни старалась Яга: и травами поила, и чаем, и мятой, и даже кормить насильно пыталась, но он таял. Яга прибегла к последнему средству. Отправила Митьку на базар, к тётке Матрёне. — И чтобы всю бочку разбросал! Понял!? Митька понял? — Не извольте сомневаться. За ради сыскного воеводы-батюшки и я все бочки на базаре поломаю. — Молодец, милай!       Митька умчался вдаль выполнять задание, а Яга засела за свои книги, всё разыскивая, как заставить человека жить. Здесь было всё. Как нежить поднять и упокоить, как в зверя человека обратить, как навеять сон, как правду говорить. Вот только нужного заклинания не было. Не в книге. Нигде не было. Не придумали.

***

      Есть ему не хотелось, спать он тоже не мог. Даже петуха в суп не грозился пустить. В итоге просто присел под ракитовый куст и стал рассматривать шмелиное гнездо. Вот тут-то, как чёрт из табакерки, нарисовался Филимон Груздев, собственной патлатой рыжей персоной. — О! Вот он сидит! Сидит! Отлынивает от службы! Ирод ты форменный! Там милиция на базаре безобразничает, а он…. — Бесформенный, — Никита вздохнул, но даже не обернулся, — бесформенный. Дьяк не сдавался, он снова сел на любимую лошадь страданий и мук и понёс: — Вот мне мученику Христову сколько терпеть безвозданно, безрадостно! Молюсь денно и нощно, и никакой справедливости не вижу! Вот ты, сыскной воевода, скажи мне, за что? Ивашов посмотрел на Филимона, тот отпрянул, ему даже показалось, что заглянул он в глаза умирающего. — Все под Богом ходим, — равнодушно сказал Ивашов. Дьяк аж словами подавился, захлопал глазами, рыжие брови его встали домиком, и он рассеянно залопотал. — Но как же? А как же... А гражданин Груздев? А поруб? Ой! Ой, православный люд, что творится-то! Воевода с ума сошёл. Ой, отец Кондрат, да что же деется! И он ловко вскочил и побежал в сторону храма. На пол дороге остановился и обернулся. Участковый сидел на месте склонившись на правую сторону и тëр плечо.

***

      Вечером в сыскной избе было шумно. Митька всхлипывал, тёр красный нос рукавом. Тётка Матрёна гладила его по кудрям, приговаривала: — Ну, что ты, лиходей отчаялся. Хочешь, я завтра зайду? С мужиками и багром? Пошумим по-человечески, подерёмся. Глядишь и отживеет воевода. Не отчаивайся. И морок над ним чёрный, колдовской развеется, ты только верь.       Вся жизнь превратилась в агонию фантомной боли и кошмаров. Да ещё видеть виноватые, наверное, показалось, глаза царя, настороженные взгляды Еремеева, слышать причитания Яги, подмечать что у Митьки Лобова глаза на мокром месте, тоже было невыносимо. Он застывал во времени и пространстве, желания истончались, голода он не чувствовал. Еремеев, поначалу, пытался что-то спрашивать, про сапоги, про аглицкие булавки, про заточки, только слушать было невыносимо. Сыскной воевода уходил от ответов, вяло отмахивался, взгляд его блуждал. Долго держался Фома Силыч, но и он отступил, предавая дело в руки Господа.       Зиму лейтенант прожил тяжело. Снова обострились боли, снова его изматывал тягучий кашель, и лекарь, присланный Горохом, ругал его за пренебрежение к себе, за то, что ест как попало, за то, что не спит. Никита слушал, кивал, отвечал на письма царя и всё также угасал, но жизнь ещё теплилась в нём.       С февраля месяца в сыскную избу повадился ходить отец Кондрат. Всё начиналось одинаково, он неизменно благословлял Дмитрия Лобова, спрашивал про Еремеева, потом шёл к Яге, кланялся ей и рассказывал новости, передавал приветы от матушки. Он не оставался на долго, но всегда приходил ровно тот момент, когда участковый пил отвар или кисель. Отец Кондрат не разговаривал с Никитой Ивановичем, коротко кивал и шёл к Яге. Вот и в этот раз священник поздоровался и спросил и у Яги: — А нет ли каких отваров от глотошной? А то уж почти весна, за деток боюсь. — А как не быть-то? Вот держи. И так, бывало, раз в неделю, всё чинно-благородно, не придерёшься, хотя все понимали, что священник ходит к Никите. Было непонятно, кто же заговорит первым, кто сорвётся.

***

      Первым не выдержал Никита, как-то, когда отец Кондрат снова пришёл к Яге за травяным сбором для детского приюта, и начал расспрашивать бабушку ни о чëм, он прислонился к косяку и тихо заметил: — Неужели в обители нет никого, кто умеет делать сборы? Я бы поверил, батюшка, что ходите вы к Яге, но зачем же стараетесь меня увидеть? Тоже случайно? Слова были колючие, отец Кондрат столько раз слышал подобный тон от умирающих. Он не обиделся и врать нет стал. — Ко мне прибежал дьяк Филимон с воплями, что сыскной воевода сошёл с ума. Готов утопиться, зарезаться, повеситься и самосжечься. И всё разом. И что было думать? — А что, если он прав? — тихо заметил Никита. Ведь раз в год, и он может быть прав. Отец Кондрат вздохнул и заговорил: — Лихо тебе, как я вижу. Плохо и больно. Так царь батюшка найдёт изуверов. Ты не сомневайся. — И даже очень быстро, если будет такая нужда, — тихо ответил Никита. — Только проку ото всего не будет. Он развёл руками и присел. Уж очень голова кружилась. Яга тут же подала отвар. — Благодарю, бабушка. Отец Кондрат вздохнул, попросил чай и сказал: — Не буду тебя учить, даже на глаза не покажусь, но с условием. — А куда же без этого, здесь всё с условием, — почти пошутил Никита, — вы ведь не отстанете, а если выслушаю, так хоть слово сдержите. — Ты прав, батюшка сыскной воевода. Ты ведь ждёшь, что я начну рассказывать о том, что надо терпеть и принимать? — отец Кондрат был не лишён проницательности. Глядя куда-то себе на руки, он кивнул, а батюшка спросил. — Что ты знаешь о цехах и цеховых привилегиях? — такого вопроса Ивашов не ожидал. Даже начал отвечать. — Цеховые привилегии и цеховое право запрещало свободно работать, реализовывать новые идеи, нанимать учеников и открывать лавки тем, кто не являлся мастером. Всё это тормозило производства. — Интересная история. Так было там откуда пришёл ты? — удивился отец Кондрат. — По мне так глупо, но я спрашивал про цеховые привилегии Руси и Западной конгрегации Держав.       Участковый не ответил, но почему-то стало стыдно от того, что жил он в Лукошкино уже долго, а знал преступно мало. Всегда посмеивался над Митькой, но во многих вещах Лобов разбирался много лучше его. — Цеховые привилегии — это вольности, дарованные представителям ремёсел за их доблести и заслуги. — Понял, принял, осознал, — вдруг ответил Никита в совершенно несвойственной ему манере. И сам удивился, с чего это он так. — Хорошо, — продолжил отец Кондрат, — а про сечников когда-нибудь слышал? — Это тех, что из Запорожской Сечи? — Нет, — улыбнулся настоятель храма Иоанна-воина. — Всё это была присказка. А теперь послушай историю. — Голос у отца Кондрата был глубокий, проникновенный, и возражать уже не хотелось. — В нашем мире существует три силы. Вера, магия и навь. Вера она для людей, магия, тут возможны варианты, а навь это, — тут он посмотрел на Ягу, присевшую вязать, но та кивнула, — Яга, Кащей, Дина и Уна. Всё что принадлежит обоим мирам. А есть ещё и сечники. Они знают магию, ну как, знают. Они её видят, они её чуют, и они не поддаются её влиянию. А ещё они медленно стареют. Есть целая гильдия сечников и занимается она уничтожением разбушевавшейся нави. И за доблесть им пожаловано право. Старинное и действующее везде, где бы сечник не появлялся. — И какое же? — Никите было всё равно, но грубить отцу Кондрату он не хотел. — Ни в каком краю, ни в каких обстоятельствах, ни один сечник может не вставать перед царём, и не обязан кланяться. Многие из них говаривают, что кланяться они будут только Кресту. — Их право, — выдохнул Никита. — Ты, сыскной воевода дальше, слушай. Давным-давно, далеко за славным городом Кряковым, жил один сечник. Был он молод, хорош собой, горд, и при всём при этом добр, и щедр. Его любил народ. Немало добра он делал окрестному люду… — Отец Кондрат, — перебила Яга, — это ты уж не про того ли сечника хочешь рассказать, который полкладбища упырей упокоил лет эдак семьдесят назад? — Про него. — Кивнул отец Кондрат и продолжил. — И жил в ту пору под Кряковым пан один. Злой был человек, дурной и нехороший. И повстречались они как-то на дороге в родной посёлок сечника. Потребовал этот пан, чтобы сечник поклонился ему, а тот только рассмеялся и показал на гильдейский знак. Ох и озверел тогда пан. Приказал свите скрутить наглеца. Сечник храбро бился, да людей у пана было много. Завалили его толпой на землю, и пан приказал отрубить сечнику руки по локоть. — И ему помогли прохожие, мир не без добрых людей, — скептически продолжил Никита. — Нет, — вздохнул отец Кондрат, — ему отрубили руки. Культи прижгли и выпихнули в родную деревню. Выжил сечник и первые года три люди помнили его доброту и щедрость, даже ухаживали, кормили. А потом он стал в тягость в своём селе, деньги кончились и его прогнали. Долго он скитался по дорогам нищим и голодным, почти ото всюду его гнали. Как-то загнали в лес дремучий, палками и камнями, и он шёл по лесу. Из всего что было у него, какой-то насмешкой остался знак гильдии. — Вот же сволочи, — у Никиты от злости потемнело в глазах. Отец Кондрат едва заметно улыбнулся. — Сволочи. — Только это ещё не конец. Через месяц, а может и более сечник вышел из леса. С мечом, на своих ногах, с потухшим взглядом и со своими руками. Он вернулся в гильдию и…. — Что? — спросил Никита. — Больше гильдия не спасает никого бесплатно. Ни один сечник больше не заступается за людей за так. И только один из них, иногда, спасает маленьких детей в глухих деревнях. Сечник с чужими руками. — Хорошая сказка, только мрачная, — устало заметил Никита. — Не стоило меня беспокоить. — От чего же? Всё что нужно я увидел, — ответил отец Кондрат. — Ты не озлобился и этого уже достаточно. Батюшка ушёл, а Яга о чём-то задумалась, да так, что даже спицы застыли в её руках.

***

      Серая хмарь. Никите казалось, что всё опутывает серая хмарь. Он не помнил как отшумела весна с её ливнями и молодой листвой, зато ярким пятном остались боли в плечах на любое изменение погоды. Он не обратил внимания на лето, хотя его отправляли гулять. Даже настырный дьяк Филимон уже не раздражал. Зато он видел осень, кислую и серую, с затяжными туманами. Всё чаще Никита Иванович оставался лежать на лавке, всё меньше хотелось говорить. Ливни затянули свою унылую песнь. Теперь в доме почти всегда горели свечи. Подниматься совсем не хотелось. Как-то вечером в спальню поскреблись и не дожидаясь ответа внутрь ввалился Митька с большой корзиной. — Никита Иванович, а можно я тут, у вас? Тут света больше. Ивашов не ответил, так, кивнул и всё. Он смотрел куда-то в пространство, не сосредотачиваясь, не жалуясь. Митька плюхнулся за стол и разложил инструмент. Как выяснилось, достал шило, кожу, дратву, и начал мастерить. Огромные руки, как оказалось, были очень проворными. Волей-неволей привлекали к себе внимание. Никита присмотрелся и с удивлением понял, что Митька делает сапожки, только очень маленькие. Митяй перехватил взгляд, улыбнулся и сказал: — А так-то деткам кто сапожки купит? А никто, это же дорого, а у соседей семеро по лавкам. Вот к Пасхе и подарки будут.       Митька замолчал и продолжил работу, было вообще удивительно, как такой огромный человек может быть таким тихим. Постепенно Никита Иванович задремал, но сны были рваными, тревожными. Сколько проработал Митька он не знал. Царь Горох не находил себе места. Днём было проще, послы, приёмы бояр, корреспонденция, карты. А к ночи пробуждалась совесть. Как он не хотел позволить Никите съехать из терема, вот только Василий Андреевич убедил, что ежели приказать, то для Ивашова это всё одно что арест. Нехотя, но отпустил царь Никиту, правда обязал Еремеева писать ему о сыскном воеводе. Сотник всё исполнил, только если убрать церемониальные фразы, всё сводилось к одному: всё плохо, мучается прежестокими болями, пока жив.

***

      Горох долго сомневался, но по Лукошкино поползли слухи один другого страшнее: кто-то считал, что сыскной воевода думу думает, кто-то лично видел, что Никита Иванович кровью харкает, видать чахотка и скоро воевода помрёт, некоторые знали, что участковый проклят, а расколдовать его может только красна девица со всеми вытекающими. Ехать царь решил без свиты. С собой взял только Кашкина и секретаря, да и тех оставил ждать его.       В горнице было тепло и непривычно тихо. Только Яга сидела за книгами. Она посмотрела на царя с укором и не сказала ничего. — Бабушка, а где Никита? — Задремал, три дня маялся, только сейчас спит. Не стану его будить. — А спит-то сам или на отваре? — тихо уточнил царь. — Сам. С ним Митя возится, уж не знаю как, но Никита Иванович его к себе подпустил. Остальных хоронится.       Слова были тяжёлые, как пощёчины. Пока Яга накрывала чай, из горницы вернулся Митька. Увидев царя он спросил: — Царь батюшка, какими судьбами? Что привело тебя сюда? Искать кого что ли надумал? — Нет, — Горох развёл руками, — Никиту навестить. Справиться о его здоровье. Может нужно.... Митька побледнел, потом встал, что было удивительно бесшумно и выдал: — Твоими стараниями, царь батюшка, он ни сесть ни лечь толком не может. Он не спит и не ест. Едва дышит и дёргается если к нему подойти. Он даже трогать себя не позволяет! И если что-то ему и нужно, так точно не от тебя. Изломал ты его, так что отступись. — Так хоть увидеть его позволь, — Горох сделал было шаг, но Митяй встал на пути. — Не пущу! Через мой труп, — он сделал шаг вперёд, но его оттащило на лавку. — Митенька, царь батюшка не врёт, — Яга отлично видела синие следы раскаяния и боли, идущие от царя. — Я тоже не вру, бабушка! — Митька пытался сбросить магию. — Прости его, государь, — попросила Яга, — он молод, горяч и... — Н-да, протянул Горох, — хотел бы я, чтобы и у меня был такой друг как Дмитрий Лобов. — А он ведь был у тебя! — Митька не унимался! — Был! Ты вспомни-вспомни кто переворота не допустил? Кто казнокрадов на чистую воду вывел? Кто для себя ничего и никогда не просил?! И ты, царь батюшка, поверил клевете! И ты позволил человека терзать! Так что же теперь? Ты...       Митька захрапел, Яга погрузила его в сон, а Горох задумался. Должен же быть выход. Он смотрел на Ягу, понимая, что только она сейчас сможет подсказать, что делать. Та поджала губы, а потом кивнула на лавку у окна. Горох сел ожидая совета. — Можно попробовать посмотреть по зеркальцу, оно покажет и подскажет, но, царь батюшка, опасно это. Никогда не знаешь, что покажет зеркало. Подумай хорошенько, что хочешь спросить, и приходи на полнолуние.       Горох кивнул, посмотрел на дверь в спальню Никиты, но заходить не стал, давая право на покой измученному человеку.

***

      Полная луна заливала Лукошкино и окрестные сёла призрачным, колдовским светом. Снег серебрился повсюду, всё было в лучших традициях сказок. Полночь, треск поленьев в печи. Митька давно ушёл спать. Еремеев уже третий день занимался своими делами и не мог даже зайти. Никита, опоенный травами, спал и не мог их слышать. — Царь батюшка, пришёл, — ласково сказала Яга, — не испугался. Что спрашивать будешь? Горох начал торопливо объяснять, что слышал от Никиты, когда тот бредил. Яга молча кивала. — Если ему это важно, то может и получится. — Сделаю. Только вот неужто ему можно будет такое рассказать? Мы ведь и про него узнаем. Я же ему про магию рассказала, а не правду.       Яга достала больше серебряное зеркало с рунами вырезанному по краям и небольшой серебряный шар. — Не боишься, государь? — Не боюсь. И брось, бабушка, ведь знаю, что болью заплачу. Ну так я царь. И за всё мне и отвечать. Дай мне яблоко.       Горох взял протянутый к нему серебряный шар. Тот моментально прилип к ладони, впиваясь тысячей мелких игл. Начал нагреваться, расти и краснеть. Вещь пила живую кровь и вызывала боль. Наконец яблочко наливное осталось в ладони царя, и тот бросил его на зеркало. — Катись-катись яблочко наливное по блюду серебряному...       Зеркальная гладь подернулась дымкой, затем зарябила и перед царём и Ягой предстала маленькая комната. Седой мужчина в форме обедал, с удовольствием прихлебывал щи и слушал. Рядом сидела молодая женщина. Одета она была странно. Синие штаны, футболка, рубашка в клеточку. Она пила чай и вдруг заговорила: — Дядя Сергей, я сегодня была у доктора, — мужчина кивнул, показывая, что слушает, — у меня будет сын. — Это же прекрасно, — обрадовался мужчина. Считай, что я дедушкой стал. — Я имя выбрала. Никитой назову. Глаза мужчины на миг стали влажными, и он сипло сказал: — Спасибо.       Зеркало снова пошло рябью. На этот раз не было людей. На них со странного портрета смотрел сыскной воевода. Картина начала отдаляться и стало понятно, что портрет находится на могильном камне. — Как так? — прошептал Горох.       Снова рябь. И стало видно какую-то захламленную комнату. Вот распахнулась дверь, и местный стрелец быстро заговорил: — Переделкино. Мужик напился и угрожает жене и ребёнку. А у нас последняя группа час как выехала. — На выезд, — и во вскочившем парне можно было узнать Никиту.       Пыльный дом, запустелый, разрушенный, здоровый и сильно пьяный мужик с тесаком в руке держал за плечо маленькую девочку. — Уйди ментяра, убью эту прибычу. Не моя она. — Пустите девочку, — тихо говорил Никита. — Пусти ребёнка, я останусь. — Хорошо, волыну выбрось! Живо!       Участковый вздохнул, достал Макаров и сначала отбросил обойму. Та с глухим стуком упала на загаженный пол, а Никита начал медленно подходить. Поравнявшись с девочкой, он сильно пихнул её в руки других ребят. Завязалась драка. Мужик был пьяный и большой как медведь. Как в страшном сне мелькнула рука с ножом. Удар. Кровь, Крики. Через проломленный пол участковый влетел в подвал и тут грянул взрыв. Тело Никиты не нашли и хоронили пустой гроб.       Горох вернулся в терем, заперся у себя в кабинете и пил, пил по-чёрному. Видя Никиту в таком ключе, фактически гибель во цвете лет за други своя, он теперь не понимал, как поверил в подлог, и обрёк на муки единственного человека, который видел в нём друга, человека, а не только царя.