Глава восьмая, тонкости сыска

      Долго терзаться виной Горох себе не позволил и решил действовать. За Никитой нужно было приглядывать, но нужна была кандидатура деятельная, не вызывающая подозрений своим появлением. Еремеев был хороший исполнитель, и служака неплохой, но рассказать обстановку толком не мог. Некоторых важных вещей он не видел, это было заметно даже по работе отделения. Без Ивашова снова посыпались челобитные, жалобы, кляузы и всё в царскую канцелярию. Пока руководил Никита он мог разобраться со всей бюрократией, выделить главное, приструнить особо бесстыжих. Еремеев же так не умел, просто не научили. Он смог припугнуть хулиганов, но проблем контрабандистов это не решило, запугивать завуалировано, выяснить, где находятся подводные камни, он не мог. В пьянстве особого греха тоже не видел, хотя сам не пил. Вот и получалось, что откровенные бандиты боялись вылезать, а всё остальное уже прихрамывало. Нужен был Никита, и пусть это была эгоистичная мысль, его нужно было вытряхнуть из скорлупы. Или хоть проследить, чтобы он остался жив.

***

      Дмитрий Лобов недвусмысленно дал понять, что царю он доносить не станет. Вот и остался один вариант — Филимон Груздев. А что, все давно привыкли, что вредный дьяк ходит везде, суёт свой нос куда не надо, достаёт всех, и попытки попасть в сыскную избу никого не удивят. С такими вот мыслями Горох и вызвал дьяка к себе. Тот явился и сразу начал брюзжать и жаловаться. Царь прервал его и жестом поманил поближе: — Вот что, Филимон Митрофанович, дело к тебе есть. Важное, государственное.       Груздев засветился, как начищенный самовар. Тем более, что за свои эпистолы про Свирида Косого он получил кошелёк с золотом и коня. Сейчас он был готов слушать. — Слушаю, царь батюшка. — Дело касается, сыскного воеводы. Враги у него. Мои личные враги и дело совсем худо. Здесь Груздев не мог не согласиться, видел он, что Никита Иванович слегка безумен. Может и не слегка. Теперь он пугал своим поведением, и не только дьяка, а многих. — Пригляди за ним. Что делает, о чём думает, где бывает и с кем общается. А то сложит Никита бедовую голову до срока. — Будет исполнено, царь батюшка, — и Груздев поспешил выполнить требуемое.

***

      Для слежки Филимон облюбовал соседнюю улицу, даже комнату снял в одном из домов. Так было наблюдать сподручнее. Первую неделю наблюдать было не за чем, воевода не казал носа из дома, лишь иногда через ворота можно было видеть, как сотник Еремеев или Митька Лобов водят его вокруг дома, крепко обхватив за пояс. Только когда капель загремела на солнце, Никита Иванович стал выходить с подворья на улицу. Люди сновали туда-сюда, но многие не узнавали воеводу. Без привычной формы, бойкой уверенности и выспренных фраз, трудно было узнать молодого деятельного мужчину. Женщины, глядя на него, качали головой и шептались. Мужчины, видя худобу и потухший взгляд — крестились. Все думали, что на нём лежит проклятье.       Даже Груздев простил ему угрозы заточения в поруб. Не настолько он был мелочный и злой тип, каким хотел показаться. Он прошёлся пару раз мимо, заглянул в лицо Никите, тот как раз смотрел на купола храма Иоанна Воина, но заговорить не пытался. Отправился к себе писать доклад.       Когда царю положили на стол грамотку от Филимона, он спокойно выпроводил всех, быстро развернул бумагу, прочёл и застонал.       "Царю батюшке, государю надёже, от слуги верного, Филимона Груздева. Наблюдая за воеводой сыскным, Никиткою, имею теперь достоверные сведения, что принимает он кончину мученическую, голодную. Ходить более совсем не может. Если бы не остолоп Митька Лобов, и вовсе бы не вышел и солнца не увидел. Сотник Еремеев с пренебрежением относится к воеводскому чину. Давеча видал, как он на Никитку ругался, а тот, всё терпел, аки агнец.       Надеется сыскной воевода постриг монашеский принять, о чём доказательства тоже имею. Видел, как он на храм молился, грехи свои замаливал, и плакал. На сём кланяюсь низко. Филимон Груздев."       Кулаки царя сжались, стало трудно что-либо думать. Уж кого-кого, а вот Груздева заподозрить в сочувствии Ивашову, особенно помятуя его предложения о том, что следует сделать с сыскным воеводой в первом доносе, было нельзя. А здесь вся грамотка была пропитана горечью, да такой, что казалось, на языке осядет. Нужно было что-то делать, и Горох приказал вызвать Еремеева, а в избу отправил лекаря.       Сотник явился, как и всегда, молчаливый и хмурый. Горох посмотрел на него: — Так, Фома Силыч, рассказывай. Как служба продвигается, что с сыскным воеводой? — Служба, царь батюшка, идёт. Стрельцы всем довольны. Никита Иванович без изменений. Горох вспыхнул и уже с некоторой угрозой спросил: — А вот люди говорят, что ты без должного уважения относишься к воеводе. Кричать себе на него позволил? Еремеев нахмурился, пытаясь вспомнить, когда это он плохо относился к Никите, и выдал. — Позволил. Да, позволил. На базаре вон кто-то неразменными рублями отоваривается. Ущерб уже около тридцати гривен. Вторую ночь не спим. Кого ловить? А как возьмём? Как доказать? Можно, конечно, базар оцепить, мелким гребнем прочесать, всех подозрительных в пыточную… Только вот Никита... А он не ест! И не встаёт! Не дернёшь, так и будет в окно смотреть. А так хоть отреагировал. — Поел? — уже спокойнее спросил Горох, но Еремеев только махнул рукой. — Ясно. У вас там сейчас лекарь, может, толк хоть какой будет. — Угу, царь батюшка, толк будет только если Никита Иванович сам захочет. — А правда, что он теперь возле храма гуляет? — информацию царь всё же проверять умел. — Не гуляет, гулять его Митька таскает. Скорее просто сидит и на купола смотрит. И глаза слезятся. На солнце, видать, долго не был.       Лекарь, явившийся в сыскную избу, доволен не был. Он видел, как все переживают за сыскного воеводу, видел, что Яга поит Никиту отварами, но всего было мало. Осмотреть себя сыскной воевода тоже не позволил, сославшись на усталость, отправился отдыхать. Сам лекарь повернулся к Яге и спросил: — Он так всегда? — Всегда, милок. — А магией помочь никак? — Никак. Если бы могла уврачевать, сразу бы сделала. А так не могу. Откуп я за него давала. Дальше он может только сам.

***

      К середине весны наконец-то стал таять грунт, лужи расползлись по дорогам и улицам. Запахло навозом, талой водой и вербой. Солнце вылезло из-за туч и весело отражалась в воде, в окнах богатых домов, в золотых церковных куполах. Весна возрождала чуть замершую на зиму жизнь. И тут пришла беда откуда не ждали.       В торговых кварталах, которые стрельцы обходили дважды в день, поднялась суматоха. Люди просыпались, выскакивали из домов, бабы крестились и ахали, мужик и покрикивали, и разгоняли женщин: — Марья, слышишь! — грозно раздавалось в толпе. — Чтобы без двух батраков на базар даже не смела ходить. И лучше со двора ни ногой! Это ясно! И дочек не выпускай! — А что там, тятенька? — из-за спины говорившего высунулась девочка лет четырнадцати. Тятенька сразу перехватил её за плечи, развернул к себе и не дал посмотреть: — Живо к матери! Ну!       Рядом с пустующим хлебным прилавком лежало тело молодой женщины. Судя по завитым каштановым локонам, короткой, до колен, юбке и непокрытой голове, род занятий угадывался легко. Да и румяна пополам с кровью, размазанные по всему лицу, тоже намекали. Один из стрельцов начал теснить толпу, приговаривая: — Нечего тут, не топчите. Уходите! — Надо сыскного воеводу позвать, — предложил кто-то из толпы. — Позовут, позовут, — стрелец зевнул. — Ну, убили. Поди и ограбили. Бывает и не такое. — Дорогу, православные, — через толпу двигался Еремеев, — что случилось? — Девку зарезали, дяденька, — выкрикнул какой-то подросток. — Крови, будто бы волколак когтями драл. — Кто это был, нам эксперт скажет. Что рты раззявили? — рявкнул на стрельцов Еремеев. — Грузите её на телегу, а посторонних гнать.       Еремеев быстро осмотрел место, отметил для себя, что девка добежала сюда, а труп, похоже не успели отволочь ещё дальше, замерил пятна крови, это было нужно, чтобы понять, упырь или нет и удалился.       Как только разошлись стрельцы, а люди в страхе пошли обсуждать увиденное, ловкая тень скакнула к месту. Нагнулась, присела к земле, даже понюхала следы, пощупала кровь пальцем, лизнула языком и начала осматриваться.

***

      Направо — центр города, прямо — разбойный квартал, слева река, сзади английский квартал. Становилось интересно. Магии он не видел, но хорошо бы тело само осмотреть. Нужно идти к сыскной избе, наверняка туда, в поруб, повезли. Сразу соваться не было резона. Горазд решил наблюдать и ждать удобного шанса. Можно, конечно, потребовать правом гильдии, но с власть имущими людьми не хотелось связываться. Тем более про сыскного воеводу ходили такие слухи. Одни считали, что иконы с него писать, другие, что на костре сжечь. Личностью воевода наверняка был мерзкой.       Дело нужно было делать, пока труп свежий, и Горазд направился на разведку. Ого, силён был воевода, жил на подворье Яги, ну да ничего. Ягу можно и нейтрализовать, как раз сегодня он слышал от людей, что в дальних посёлках Ангъяк завёлся. Такого сразу за грань не спровадить, и сечник тут ничего не может. Младенца убиенного только Яга, наверное, унять сможет, да и то не сразу. Ждать придётся до осени, чтобы все ритуалы провести. Вот тогда и можно будет сунуться. А сейчас просто приглядеться, может сойтись с кем из воеводских слуг поближе. Проще же будет.       Поразмыслив несколько дней, Горазд решил, что нужны глаза и уши на воеводском дворе. Да такие, чтобы подозрений не вызывали. Чтобы человек этот доступ имел свободный, все его знали и при нём говорить не стеснялись. Мог бы подойти здоровый амбал Дмитрий Лобов, но его Горазд сразу исключил из возможных контактов, больно большой, громкий и неловкий. Да и стрельцам нельзя было попадаться на глаза. А вот один человек на воеводском дворе сразу привлёк его внимание. Худой, даже тощий, странного вида парень, которого иногда таскал по двору сотник Еремеев. Чистый, опрятный, но какой-то странный. Первый раз Горазд углядел его, когда тот сидел и смотрел на храм. Он не крестился, не молился, просто привалился к забору и смотрел. То ли плакал, то ли глаза слезились. Второй раз его он его видел, когда Еремеев за что-то его ругал. Как итог, он силком повлёк парня в дом и на следующее утро тот был ещё бледнее чем всегда. Было ещё одно место, куда приходил этот молодой человек. Если отойти от воеводского подворья, то можно было выйти к речушке, берега которой густо заросли ракитой и тальником. Парень часто сидел там, подкармливая бродячую старую собаку. Та ластилась, виляла хвостом, но на подворье не шла. Боялась огроменного кота. Вот и решил сечник знакомиться.

***

      Никита сидел под деревом и смотрел куда-то вдаль. Послышались шаги, Ивашов обернулся и увидел подростка. Небольшого роста, худой, чисто и очень бедно одетый. Наниматься, поди, куда идёт. Тот, заметив, что его рассматривают, смутился, тряхнул кудрями, да и сказал: — Здрасте, дяденька. — Здравствуй, а ты это куда собрался? — Так в воеводе, дяденька. — Зачем? Случилось что? — Нет, просто любопытно. На воеводу. А то все про него говорят. — Если случилось что, лучше к Фоме Силычу иди. Воевода слегка сейчас не в своём уме. А, может, и не слегка. Подросток вытаращил глаза и спросил: — И не боитесь так про воеводу говорить? Вот прикажет батогов отсыпать за такие слова.       Парень подошёл ближе и увидел, что сидит Никита достаточно сковано. Покачал головой и плюхнулся рядом на землю. Никита грустно улыбнулся и сказал: — Хуже, чем сейчас, мне воевода точно не сделает. Так зачем он тебе? — Да я же говорю, хоть посмотреть. Меня, дяденька, Гораздом зовут, а тебя как? — Голодный? — вдруг спросил парень. Горазд голоден не был, но соврать для дела пришлось. — Есть немного, — он даже слегка покраснел. — Держи, — Никита достал из-за пазухи узелок, развязал и протянул ему ватрушку с творогом. Белую и пышную. Сечник замер не понимая, как с эдакой едой парень остаётся таким тощим. Почему не ест. — Что ты, дяденька. Я не возьму, — он хотел отмахнуться, тогда Никита просто впихнул ему в руки еду и пошёл во двор. Только у калитки обернулся и сказал: — Ты что, воевод не видел? Ну его. — И то верно, дяденька.

***

      Ночь пора самых важных дел. Так решил Горазд. Нужно было пробраться в поруб. А как это сделать? Внутри он обложен толстыми брёвнами, вот только с тех пор, как стал использоваться как камера, пришлось сделать несколько окон, и продухи, иначе за ночь и угореть в нём можно было. И хоть окна были забраны толстой решёткой, алхимия была в помощь.       Осторожно, пока стрелец обходит двор, вытащить решётку, пролезть, поставить на место и замазать глиной — дело было не хитрым. Горазд накинул толстый войлок на окно, чтобы свет не привлёк внимание, он запустил голубой цветок папоротника и подошёл к трупу, накрытому рогожкой. Сдёрнул её, осмотрел горло и задумался. Не упырь, точно нет. И не туманник, не задушена. И не вурдалак, и не яд. Вздохнул и запустил руку по локоть во вспоротый живот, даже не поморщился, начал ощупывать всё что есть. Затем замер, потом закопошился ещё раз. Так и есть, матка у жертвы пропала. Да и разрезы ровные, чёткие. Можно сказать, что работал повар или мясник. Возможно, лекарь. Поняв, что здесь больше нечего искать, он также бесшумно подтянулся на окне, прислушался, и убедившись, что ловить его некому, исчез в темноте.

***

      Ещё через неделю он решил выяснить, что же происходит в воеводском доме. Для встречи с примеченным им парнем он выбрал тоже место под ракитой. Никита Иванович сидел и крошил птицам какой-то пирог. — Ой, здрасте, дяденька, — Горазд посмотрел на Никиту. — А что сами-то не едите? Ответа не было, Никита смотрел на речушку и делал вид, что его ничего не касается. — А почему это, дяденька, ты всегда здесь? Или не кормят в воеводском-то доме? — и будь Никита в более здоровом состоянии, он понял бы, что его допрашивают, как и он сам подозреваемых. — От чего же не кормят. Кормят, только что-то я сыт. Как в горло попало, так там и встряло. — Я понял, дяденька, ты блаженный? — с сомнением уточнил Горазд. — И как же тебя терпят? — Как хотят, так и терпят, — Никита снова замолчал. Горазд задумался. В принципе, ему нравился этот тихий, малость пришибленный молодец. Вон и огрызаться пытается, хотя по движениям бит бывал часто. Проверить, конечно, надо, но ведь рубашку же с него не сдерёшь. Вот только с ним не церемонятся, видел он, как сотник Еремеев что-то втолковывал, и весьма строго. Бугай Лобов, кажется, Дмитрий был помягче, уводил куда-то, придерживая за пояс, видать после того, как поколотили за длинный язык.       Наблюдения за домом показывали, что все там говорят о Никите Ивановиче, а самого сыскного воеводы не видно. К народу не выходит, челобитчиков Еремеев принимает. Оно даже и на руку, меньше будет вопросов. Так и пошло, раза два в неделю Горазд находил Никиту Ивановича, тот сперва, внимания не обращал, потом решил, что парень сирота, мужского общения не хватает и слушал рассказы подростка о том, что происходит на базаре, что нашли труп, а девку зарезали. Этим даже заинтересовался, но как-то слабо. Вот так и дожили до Пасхи, а после уже и весна вступила в полные права. Потянулись в города нищие, юродивые, зимовавшие в монастырях чтобы не сгинуть потянулись по своим привычным местам. Участкового это не волновало, он был будто сторонним наблюдателем собственной жизни. Сейчас он сидел на завалинке и пытался греться на солнце. Получалось слабо, его всё пытались окликать. На дороге показалась тонка фигура. Вот и Гришенька вернулся из обители и шёл себе мимо. Проходя мимо Ивашова, остановился и смотрел долго-долго, а потом узнал лейтенанта. Заплакал совсем по-детски, да так что Никита вскинулся, решил, что дурачка обижают. — На, на! — Гришенька протянул на ладони кусок сахара, которым его в дороге угостил купец. Он обнял Никиту как маленького ребёнка и всё просил взять сахар и причитал, что сломали Никиту. Злые все, вот и сломали.       Участковый вдруг замер. Даже показалось, что Гришенька стал как-то выше ростом и много сильнее, чем могло показаться. Он прижимался к плечу дурачка, и вдруг вместо жалобного причитания услышал голос, твёрдый, добрый и грустный: — Да что же ты так? Ведь как надо было и за други своя пошёл. Никита, свет Иванович, как же так? Ивашов отпрянул и понял, что у него мокрые щеки. А Гришенька посмотрел, глаза его изменились, и он попросил: — Кушай сахарок, он вкусный. Кушай. Были у этой сцены свидетели: Митяй, которому показалось, что Гришенька весь так и пылает солнечным светом. Он потер глаза, посмотрел на Гришеньку, на воеводу и буркнул: — Вот и привидится же такое. А второй был дьяк, Филимон Груздев, который тут же отписал царю.       Надёжа государь батюшка, сыскной воевода стал от мира удаляться. Выбрал уже себе отрока, с которым сподручнее уходить в скит. Взял благословение у Гришеньки, только непонятно, дал он его или нет. Сыскной воевода после разговора с Григорием был мрачен и ушёл в терем, три дня не выходит.