Глава девятая, в которой до Никиты доходит, что спасаться надо самому

      Как в тумане Никита Иванович дошёл до горницы. Сел на кровать, посмотрел на кусок сахара, данный Гришенькой, подумал и начал грызть. Сладкий, казалось, такого сладкого он не ел никогда, а потом глаза его стали закрываться, и участковый заснул. Впервые за долгие месяцы ему ничего не снилось.       Для стрельцов утро началось непривычно. Послышалась ругань, Еремеев выскочил во двор. Там стояла телега, в которой укрытое рогожей лежало ещё одно тело. — Ещё одну погубили, — прошептал стрелец. — Надо сыскному воеводе рассказать. — Расскажу, — пообещал Еремеев, — в поруб кладите. Дверь поруба открылась и стрелец, осветивший темноту грязно выругался и крикнул: — Фома Силыч, идите сюда. — Что случилось? — Еремеев уже и не ждал ничего хорошего. — А это так и было? — на стене, достаточно высоко, почти под самым окном был окровавленный отпечаток ладони, будто кто-то цеплялся за стену, пытаясь выбраться, да и тело явно перемещали. — Эй, кто там на дворе? — к Еремееву спустилось ещё двое стрельцов. — Проверить окно. Один из стрельцов поднялся, присел у решётки, пошевелил её и втолкнул внутрь. Еремеев выругался, вот только толком осмотреть след не додумался. — Нужно сказать сыскному воеводе, — снова сказал кто-то из стрельцов. Фома Силыч знал, что Никита просто посмотрит на него, вздохнёт и в лучшем случае напомнит, что сложил с себя полномочия, в худшем замкнётся в себе до самого вечера. Делать всё равно было нечего и пришлось идти.       В комнате сыскного воеводы было тихо, только Митяй, как стало привычно, сидел за столом и обтёсывал чурку, вырезая из неё ложку. Сам сыскной воевода спал, и что удивляло спал спокойно, как после долгой, продолжительной болезни. — Батюшка сыскной воевода, — Еремеев потряс Никиту за плечо, тот раскрыл глаза. С некоторым испугом посмотрел на своего сотника и хрипло спросил: — Что? — Еремеев и Митька переглянулись. Митька кивнул. — Труп. Девку зарезали. Вторую уже. В поруб кто-то ночью проник. А кто неясно. Что делать? Никита вздохнул, посмотрел устало на Еремеева, на Митьку и тихо сказал: — Не могу. Просто больше не могу. Фома Силыч… — Батюшка сыскной воевода, — Митька грустно улыбнулся, — так некому больше. Через не могу надо.       Никита вздрогнул. Как объяснить, что сил нет. Ни моральных, ни физических. Что всё кончилось, а он просто хочет умереть спокойно? А потом вспомнились и крепкие объятия юродивого. И вот откуда такая силища? Даже подумалось, что захоти Гришенька, он и Митьку бы в полёт швырнул. И вот откуда такие мысли лезли? Он посмотрел на Еремеева и попросил: — Уходи. Просто уходи.       Сотник вздохнул и вышел, а участковый сел и обнял себя руками. Сейчас он чувствовал себя беспомощным и бесполезным. Ощущал только как жизнь утекла медленно, по капле. Это было крайне обидно, только сейчас Никита обратил внимание, что ему стало немного лучше. Очевидно, даже если не спать, а только ночевать в тепле, телу становится чуть легче. Даже кашель и тяжесть в груди отступили. Участковый не считал себя спасшимся, но всё же градус безопасности повысился, только организм еду всё равно отказался принять. Единственное, в чем Никита видел причину, так это слабость. Слушая рассказ Еремеева, он и сам удивлялся, как чуть не вырубил его, находясь в полуобморочном состоянии. Сейчас он был не способен даже стоять долго. И ведь, наконец, понял причину. Почти четыре месяца он не двигался толком. Вот всё и атрофировалось, пусть и частично. Не зря же в бане, когда Митька мял ему ноги было так больно. Самому теперь было не справится, нужно просить помощь. А у кого? Царь, естественно, всё бы устроил, но уж к кому-кому, а к Гороху точно теперь не сунется? Еремеев? Вот только его опека всегда немного раздражала. Яга? Почему-то и думать об этом не хотелось. Оставался Митька. Чем он и занялся. — Митька, — участковый спускался с крыльца, — мне к шорнику надо. — Говорите, Никита Иванович, что принести. Я мигом. — Сам дойду, со мной пойдёшь? — К-конечно, — от удивления Митька аж заикаться стал. — А почему спрашиваете, батюшка-сыскной воевода?       Две несчастных улицы участковый прошёл, останавливаясь каждые двадцать метров, и последние метры Митяй волок его под руку. Шорник под навесом чинил упряжь, увидев Никиту, он ахнул. В измученном человеке никак нельзя было узнать цветущего, немного надменного и холеного красавца. Всё же мастер спросил. — Чего тебе, батюшка сыскной воевода? Ивашов достал бумагу и начал объяснять. Шорник кивал. — Значит мешок, длинный, кожаный, набитый конским волосом? И чтобы повесить к потолку можно было? — Да. — Странная штука, надо сказать. Приходите через неделю. Всё будет готово, но прошу гривну. — Держи, — Митяй по приказу участкового тут же расплатился, а потом спросил. — Что делать-то надо, воевода батюшка. — Повесить бы её, где, — задумчиво ответил Никита. И перекладину тонкую и прочную сделать. И верёвка ещё нужна… — Никита Иванович, — Митька чуть на колени не рухнул, — Христом Богом прошу, не надо! Не берите такого на душу. Лучше… — Тьфу на тебя. Митя, меня твои фантазии быстрее в гроб загонят. Митька шумно выдохнул, посмотрел на Ивашова и если понял, что сыскной воевода затеял что-то новое, из того, неизведанного мира, то сейчас не расскажет. За всей суетой как-то не заметили дьяка Филимона, который в лавке напротив покупал чернила и бумагу. Думный дьяк превратился в слух и как можно незаметнее последовал за Митькой и участковым. Те дошли до подворья и решили приспособить под что-то ужасное старый сарай. Путаясь в указаниях Митька смог приспособить импровизированную боксёрскую грушу, сделал у стены перекладину. Канат Никита Иванович решил приспособить потом сам. Не хотелось обиваться от Митяя.       На этом силы иссякли, он вернулся на подворье, хотел даже расспросить Еремеева об убитых, но вот не смог. Поднялся к себе и почти сразу же уснул. Утром он проснулся ещё до чёртовой птицы, сел в кровати и задумался, глядя на резные фигурки, оставленные Митькой на столе. Сон был странный, почему он такого не помнил?       В большом спортивном зале было человек шестьдесят парней. Никто не гомонил, все смотрели на тренера. Тот грозно зыркнул на учеников: — Что встали? Хаджимэ! Никита развернулся, сегодня ему достался в пару крупный брюнет. Соперник лукаво посмотрел и произнёс: — Сдавайся! Всё равно ведь заломаю. — Ещё поглядим.       Оба закружились в спарринге. Ловкие, смелые и такие зелёные, ещё беззаботные. Впрочем, долго «плясать» не получилось, оппонент попытался перехватить Ивашова, тот ловко поднырнул. Три года занятий даром не прошли, одно движение и брюнет оказался на полу. — Иппон! — возвестил тренер. — Ивашов, молодец! А с виду и не скажешь.       Вздохнул, тихо встал, оделся и вышел. Было немного прохладно, сыскной воевода поёжился и решил дойти до ближайшей речки и обратно, просто чтобы разогнать кровь. Путь туда занял половину часа. Никита подошёл к берегу и остановился. Остро захотелось в воду, чтобы вода смыла и унесла все горести и печали. Никита сбросил рубаху, шаровары, оставшись в одном исподнем и спустился к воде. С некоторым ужасом посмотрел на своё отражение.

***

      Кто сказал, что шрамы украшают мужчину? Соврал гад, безбожно соврал. Никита шрамов стеснялся, ему казалось, что даже Митьке смотреть на него противно. Рубцы на спине, ужасные раны на запястьях. Всё это могло вызывать лишь брезгливую жалость. Не более. Сыскной воевода успел пару раз окунулся и увидел того парня, что ломился в сыскную избу. Тот, весело насвистывая нёс корзинку с карасями. — О, здрасьте, дяденька! — Горазд цепко осмотрел Никиту. Шрамы, шрамы, худоба. Люди жестокие сволочи. Люди при власти сволочи в двойне. — И как там дела у воеводы? — Как сажа бела, — ответил Никита и сел на траву. Горазд подошёл сзади и присвистнул. — Кто тебя так, дяденька? — Не поверишь, — горько ухмыльнулся Никита, — хорошие люди.       И ведь не соврал. Все просто делали свою работу, ну а то, что пришлось человека калечить, так это издержки профессии. — Уж кто, кто, а я поверю, — вдруг серьёзно сказал парень и на миг показалось, что он много старше, чем выглядит. — А я вот карасей нарыбалил. Сейчас будем уху есть. Никита было запротестовал, но паренёк так расстроился, что пришлось соглашаться. — О, вот у меня ещё хлеб и сыр есть, дяденька. — Вы кушайте, кушайте.

***

      На следующую ночь сон повторился, стал более ярким. Оброс подробностями. Вспомнился и двор школы милиции, и учебный фильм про мелкую кражу. В нём надо было найти ошибки формулировок. Никита снова проснулся до петуха. На цыпочках вышел в сени, прошёл мимо спящего Митяя. Решил не будить, справиться самому и отправился к речке. Бегать почти не получалось, сбивалось дыхание, кружилась голова, ноги подкашивались, но на упрямстве он смог пробежать три круга, а потом повалился отдыхать и даже не заметил дьяка Филимона, наблюдающего за ним издалека.       Полежав немного, участковый продолжил, теперь он пытался делать скручивания. С этим было несколько проще, он даже с удивлением понял, что спине стало легче. Мышцы разогрелись, рубцы от кнута стало меньше тянуть и в этот раз, пусть через силу, он повторил скручивания. Издалека казалось, что он дёргается от боли. Филимон подкрался как можно ближе, и как раз увидел, как Ивашов, бессильно раскинув руки и скалясь от напряжения, откинулся на траву. Дьяк поспешил к себе писать доклад царю.       Государь-надёжа, имею сведения худые и недобрые. Мучается сыскной воевода болями лихими и прежестокими, от того худ и бледен. Нынче на заре во время прогулки по месту тихому да к молитвам располагающему приключились с ним корчи прежестокие и люто злые настолько, что повалился он в траву как деревце молодое под самый корень срубленное и ногами дёргал преизрядно. Едва отдышался и побрёл себе дальше голову молодую понурив.       Ещё имею подозрение, что похищали сыскного воеводу лютые вороги, и обошлись с ним преизрядно. Если задрать на нём рубаху, то всё прочитать можно. Милости прошу найти лиходеев и покарать примерно, чтобы не замахивались на власть царскую.

***

      Горох не спал полночи. Сколько же он казнил себя за свою упрямую вспыльчивость? А он и не знал. Может не стоило чуть что кричать или угрожать? Может стоило чаще смирять свой гнев? Он старался об этом не думать. Просто работал. Дипломатия вещь круглосуточная и подлая. Письмо туркам, письмо французам, письмо немцам. Хотелось же просто прочитать первым письмо от дьяка Филимона, только не при всех боярах это можно было делать. Наконец, всех удалось разогнать. Три раза Горох перечитывал эту филькину грамоту и мрачнел всё больше и больше. Сыскной воевода сходил на нет. Неужели лекарь сделал не всё что мог. Терпение лопнуло, и он вызвал стрельца: — Сыскному воеводе, Никите Ивановичу передай моё приглашение во дворец. Со всем уважением и почтением доставь. Это ясно? Стрелец кивнул и кинулся исполнять приказание.

***

      Больше всего хотелось замереть и не ехать никуда. Услышав приглашение, сыскной воевода немного попятился. Сделал шаг от стола и упёрся в Еремеева. Тот выпроводил стрельца, заявив, что участковый явится незамедлительно. — Батюшка сыскной воевода, надо ехать. Хотел бы государь силой доставить, так уже бы и сделал. Добром ведь приглашает. — А то я не понимаю, — горько ответил Ивашов, — хотя, гуся на свадьбу тоже приглашают. Вот только в печь. Ладно, не ходи со мной, не стоит.       В царском тереме суеты не было, сыскного воеводу пригласили к царю. Не в тронный зал, а в личные комнаты на третьем этаже. Сыскной воевода вздохнул, открыл дверь, двое стрельцов глядя на него синхронно перекрестились. — Спасибо хоть шапки не сняли, — прошелестел Никита. Дверь открылась, и сыскной воевода зашёл в покои: — Государь надёжа, явился по твоему повелению.       Повисла неловкая тишина. Горох рассматривал Никиту. Худой, под глазами залегли тени, на губах появились тёмно-коричневые корки, явно прикусывал их много и часто. — Ты не стой, Никита Иванович, садись, — Горох сделал приглашающий жест. В кабинете, как выяснилось, был накрыт стол. И не чайный. Поставили чугунок с кашей, блины со сметаной и вареньем. Пряники и баранки.       Волей-неволей пришлось подчиниться, Горох обратил внимание, что движения у сыскного воеводы были несколько скованные. Он присел в кресло, а к угощению даже не притронулся. — Что-то произошло? Какое-то дело? — вежливо поинтересовался Никита. — Почему же сразу дело? — Горох пристально смотрел на воеводу. — Неужели я не могу просто, по-человечески пригласит? Ты угощайся, — царь пододвинул чашку чая Никите. — Или что покрепче будет лучше? — Благодарю, — чашку даже не взял в руки. Тогда Горох налил стопку и протянул воеводе. — Пей!       Никита мотнул головой, думая, как себя вести. Он не знал, как чувствует себя царь, а сам он чувствовал себя как на минном поле. Горох об этом догадался, и решил, что если споить Никиту, то говорить будет проще. Тот на провокацию не поддавался. Отмер и тихо сказал: — Благодарю, лучше чай. — Да, ладно, — Горох налил стопку и для себя, — пей, благо денег не берут. — Сколь веревочка не вейся, всё одно совьёшься в кнут, — тихо продолжил сыскной воевода, а царь вздрогнул. Серьёзно посмотрел на Никиту и уже прямо спросил: — Как здоровье твоё, Никита свет Иванович? Про корчи твои и боли ничего рассказать не желаешь? Никита замер, а потом ответил: — Не понимаю, про что идёт речь царь батюшка. Вот лжи Горох не переносил, поэтому немного рассердился: — Коли не понимаешь, тогда и лекарь пусть тебя осмотрит. Эй, кто там?! — громко рявкнул царь и в покои заглянул стрелец. — Лекаря сюда, быстро! Стрелец исчез и почти сразу же вошёл лекарь. Никита понял, что его ждали. — Осмотри сыскного воеводу, а то он сам себя сгубит, а я тут побуду, для достоверности.       Лекарь посмотрел на Никиту, ожидая реакции, и как ни хотелось просто уйти, приказ он решил не оспаривать. Себе же дороже будет, чем очень не обрадовал царя. — Делай как приказали, — голос был сухой и безжизненный настолько, что впервые Горох решил, что Филимон не преувеличил, а преуменьшил. — Давайте я осмотрю ваши запястья, там были самые серьёзные раны, — дождавшись, когда Никита полностью закатает рукав, лекарь начал нажимать на рубцы, наблюдая реакцию Никиту. Тот морщился скорее от прикосновений, чем от боли. — Чувства рвущих клыков нет? — Нет, — равнодушно ответил Никита. — Хорошо, а кулак сжать можете? — Могу. — А оскалиться? — Лекарь теперь смотрел в лицо, а Никита вдруг понял. — Столбняк ищите? — царь побледнел. — Так вот, это точно не он. — Юноша, не учите меня. Я всё же… — У меня не может быть столбняка. Я это знаю. Ближайшие десять лет точно не может быть. А дальше и не надо. Всё равно столько не живут. Батюшка царь, могу я идти?       Горох молча кивнул, отпуская Никиту, выпроводил лекаря и остаток дня просто пил.