Глава одиннадцатая в которой Никита просыпается

      Лето подходило к середине. Незаметно для себя Никита Иванович начал гулять с утра. Иногда получалось и бегать. Всё равно он подрывался до петуха, под причитания Яги пил отвар и уходил. Иногда его сопровождал Митька, но чаще он оставался с Ягой. Та учила его править нехитрое хозяйство, по холоду и морозу надо было отбывать. Ангъяк в силу войдёт и таких дел натворить сможет, что мало никому не покажется. Митька кивал и слушал, даже задания выполнял как-то без фантазии. Сейчас, когда Никита вернулся с прогулки, усталый и снова немного вялый, Митька спросил Ягу, больше желая отвлечь воеводу: — Бабушка, а с Никитой Ивановичем, с ним же всё хорошо будет? Он же ничего… — Нет, Митя. Ничего он с собой не натворит. Я вижу, вот только худо ему. Мается, мается, а вырваться не может. Ты ведь пойми, он служил верой-правдой, а его… — рука махнула рукой. Митька задумался, и, чтобы сменить тему, спросил: — А Ангъяк это кто? — Это, Митя, боль человеческая. Ребёнок это. Дитя малое, беззащитное и не смотри что мех у него, зубы острые и когти как у совы. Всё одно дитё он. — Это как же? Вон люди болтают, что он об ту зиму бабу какую-то выпил всю. Или врут? — Не какую-то, — Яга вздохнула, — мать это его была. Он год её молоком питался, в силу входил, а по весне вот затаился, ослаб. До мороза надо его найти и успокоить. Колыбель сделать, игрушки собрать и с миром проводить. — Как мать? — Митька был в ужасе. — Митя, ты же в северных пределах не жил. Не бывал. Так вот, бывает у них так, что в худой год, родится ребёночек, а тут самим есть нечего, а женщина с ним и не охотник и не работник. Вот и берут они дитя новорождённое и уносят подальше. Там и оставляют. — Кто уносит? — шёпотом спросил Митька, хотя уже догадался. — Отец. И мать не возражает, а дитя беспокойное мамку кличет, зовёт и ищет. И губит тех, кто его на погибель лютую обрёк. — Так им и надо, — зло заявил Митька, — ещё чего додумались! Не ходи, бабушка. — Так ведь, Митенька, дитя это не только мать с отцом погубит. И братьев-сестёр малых, и соседей в округе. И стужи вызывать начнёт, ураганы устраивать. Остальные же разве виноваты? — Яга всплеснула руками. — И я бы Никитушку не хотела одного оставлять, но ведь и без меня никак. Надо мне будет ехать. Ох, надо.       Яга бросила взгляд на Никиту, но тот уже толком и не слушал. Снова занял место у окна и поджав ноги безучастно смотрел на двор.       Сыскной воевода и сам не заметил, как стал больше времени уделять тренировкам. Сначала просто радовался тому, что тяжесть в груди отпустила и он смог дышать полной грудью. Потом стал проявляться аппетит. Пусть слабый, но теперь он пил несколько ковшей киселя, запивал отваром и чувствовал себя лучше. Иногда моменты воодушевления сменялись апатией, но тут появлялся Горазд. Он с любопытством наблюдал за вялыми трепыханиями Никиты, не понимал, зачем тот пытается подтягиваться, зачем поднимает ноги, повиснув на перекладине, но искренне радовался, когда Никита завлекал его бороться. Приемы парень схватывал на лету. Сам Горазд показывал Никите самые простые способы перехвата ножа, как уклоняться, как бить и подныривать, как самому драться ножом.       Первый заметный сдвиг в состоянии сыскного воеводы наметился к середине августа. Никита только вернулся с прогулки, молчаливый, уставший. Присел к окну, хотел по привычке смотреть туда, но волей неволей отвлёкся на Ягу. Та бодро шинковала начинку для пирогов. Яга что-то бурчала и стучала ножом по разделочной доске, приговаривая, что надо есть. Надо жить, что всё пройдёт, боль забудется, что Горох на горьких ошибках учится. Вон люди уже болтают, что царь указ готовит, о том, чтобы допросы с пристрастием запретить. Никита особо не вслушивался, он как завороженный смотрел на нож. Гладкий, заточенный, такой совершенный. Рукоятка была обмотана кожаным шнурком. Часть ножа тоже была закрыта. Участковый потер виски и прошептал: — Бред какой-то. — Никитушка-а, ты как? — А... Не так хорошо, как хотелось бы, но и не так плохо, как было. — Васька! — это в погребе послышался грохот, и Яга пошла гонять неудавшегося сметанного воришку.       Воспользовавшись моментом, Ивашов подошёл к столу и взял нож. Осторожно сдвинул шнур и вздохнул. Он ведь знал, что так и будет. Почти у самой рукояти было клеймо — Гефест, кующий меч. И разбивая реальность на куски, смывая остатки сомнений квадратик и буквы в нём "нерж.".       Это было странно, впрочем, думать о странностях Никита сейчас не мог. Будто бы впервые он обратил внимание, как в избе чисто, как пахнет щами, тёплым хлебом. Желудок издал скорбную трель, и сыскной воевода тихо попросил: — Положи пожалуйста, бабушка, щей. Пожирнее и погуще.       Яга аж руками всплеснула, захлопотала и быстро подала тарелку, до краёв наполненную горячей массой. Участковый взял ложку, и попытался начать есть. Дверь с треском распахнулась и на пороге возник Митька. Он уставился на участкового, на Ягу, потом на тарелку и тут же подскочил к столу и быстро её отобрал. Никита Иванович опешил от такой наглости, Яга нахмурилась и погрозила пальцем. Митька же посмотрел на Ягу и на Никиту и заговорил. — Вот, помнится, у нас в Подберёзовке, у попа нашего, отца Василия, была собака. Он её любил. Она… — Съела кусок мяса, он её убил? — тихо спросил Никита. Митька посмотрел на него, да и сказал. — Зачем убил? Она как-то со двора сбежала. И носило её неизвестно где полторы недели. Потом, правда, вернулась, тощая, рёбра все наружу. Поп её на радостях мясом-то и покормил. От души так. Что уж тама жалеть-то? А к ночи она подохла. — Ты на что это намекаешь, шельмец? — возмутилась Яга. — Думаешь, ему мою стряпню нельзя? — И очень обидные такие слова, — Митька шмыгнул носом, — ничего не намекаю, прямо говорю. Вы уж, Никита Иванович, не сердитесь, а сейчас на мымбру африканскую похожи. Вам не щи, а творожок покушать да кашку. А щей вам бабушка и через неделю-другую наварит. — И верно Митенька говорит, — согласилась Яга, — это я на радостях не подумала. Давай-ка я кашу тебе положу. Сладенькую. Никита кивнул, помолчал и добавил: — И кисель. Много!

***

      Впервые за невероятно долгое, как ему казалось, время, сыскной воевода наслаждался покоем. Тоска, сжимавшая сердце тисками, отступила. Скорее она затаилась и выжидала удобного случая. С видимым удовольствием Никита ел кашу, понимая, что от щей стало бы дурно. Запивал всё киселём и изредка посматривал на Митьку. Тот начал плести корзины, рассуждая вслух, что скоро осень, пойдут грибы, орехи и можно будет пополнить запасы на зиму.       На дворе послышался конский топот, сухая пыль стояла столбом и к сыскной избе подъехал один из царских возков. Двое расторопных стрельцов под радостными взглядами зевак, выгрузили небольшой сундук и понесли его в дом. Горазд, слонявшийся в толпе в поисках сплетен отметил, что царь воеводу жалует.       Один из подъехавших стрельцов зашёл в горницу, перекрестился на образа и с поклоном передал сыскному воеводе письмо, сложенное на иностранный манер. — Письмо от царя батюшки. Немедленного ответа не требует. И вот ещё велено отдать этот сундук. Царь батюшка сказал лично в руки. Никита мысленно застонал, но сундук принял. Сейчас сыскной воевода даже не мог понять, что ещё может быть угодно царю. Стрельцы ушли, Митька продолжил занятие, а Яга, посмотрев на Никиту, спросила: — Открыть не желаешь? — желания не было, но что было делать?       Никита открыл сундук и замер. Если бы Горох мог предвидеть такую реакцию, то так не поступил бы. В сундуке лежала форма. Ивашова затошнило, ноги подкосились от нахлынувших воспоминаний. В каземате было холодно. Он находился здесь уже третий день. Новостей не было никаких. Дверь открылась, вошёл дознаватель и двое крепких мужчин. Ни слова ни говоря они развели в небольшой железной печке огонь, скрутили Никиту и довольно грубо сорвали с него одежду. Спасибо, хоть трусы оставили. Довольно ловко с его вещей срезали пуговицы, спорили кокарду с фуражки, сняли звёздочки с погон. Это было унизительнее всего. Он ведь воспринимал форму как часть себя, что-то незыблемое. Связанное с тем, родным, миром. Когда горели его вещи, он успел хорошенько пнуть одного из мужиков, тот не много заломил ему руку в ответ и заставил смотреть до конца. Пуговицы, звёздочки и кокарду тут же поместили в чёрную шкатулку с царской печатью.       В этом сундуке лежала другая форма. Ткань более плотная и дорогая, пошито всё вручную. Даже галстук правильный. Сверху лежали самые настоящие уставные пуговицы. Пуговицы со старой формы. Никита со злостью захлопнул сундук и ушёл спать. Читать письмо и примерять форму он не стал.       Спал плохо, урывками, несколько раз кричал во сне. В этот раз ему снилась пыточная, его снова жгли, жгли и жгли. Из-за этого он проснулся в дурном расположении духа. Поел без аппетита и отправился на берег, где обычно занимался. В этот раз он пробыл там до вечера. Горазд не приходил, а Никита не хотел идти домой. Яга должна была отбыть на утро и точно заставила бы вскрыть царское письмо. Так в итоге и получилось. Участковый сидел и смотрел в окно, читал письмо и не знал, как реагировать. Это был неофициальный документ и в нём было высказано так много, что волей-неволей на него придётся ответить, ну или ехать на доклад. Он поморщился, некстати вспомнил, как его разморило в кабинете у царя на той ассамблее. Проснулся он тогда только под утро. Сапоги с него стащили, под ноги поставили пуфик, а самого его укрыли одеялом. Рядом на столе накрытый крышкой ждал завтрак. Он не смог съесть тогда ни кусочка, но кофе всё же выпил, стыдясь и раздражаясь того, что его в таком беспомощном состоянии видели слуги. Если бы он знал, что разместил его с комфортом сам царь, не привлекая помощи сторонних лиц, ему стало бы ещё горше.

***

      До этого Никита ни разу не видел почерка царя, не читал местных книг, и не писал писем, поэтому был изрядно удивлён стилем письма и его видом. Вместо ожидаемых юсов, ятей и прочего, на плотной, слегка желтоватой бумаге ровным и твёрдым почерком разбегались строчки. Судя по следам и нажиму написанные стальным пером. Откладывать больше не следовало, надо было читать. "Здравствуй, сыскной воевода! Вчерашнего дня получена нами весть, что вам не хватает мясных припасов для содержания стрельцов. Было выдано из царских запасов пятьдесят гусиных полотков и две бочки говяжьих языков. Яге кланяюсь сердечно и прошу её поберечь здоровье. Также дошли до нас слухи, что в портовом квартале появился торговец снадобьем, предлагает составы для охотников, стрельцов и ярмарочных скоморохов. В мошенничестве замешан на был, но проверить стоит. Из всех важных новостей могу сказать, что ко двору в этот год прибыли шведы, полным составом, личности зело неприятные, и англичане, ничем не лучше шведов. Ничего примечательного нет. Ещё раз прошу кланяться Яге, и напомнить, что обещала она прислать сбор на кухню."       Пришлось идти на кухню, искать Ягу, а шевелиться не особо хотелось. Долгое бездействие было губительно. Бабушка суетилась у печки, ставила хлеб и томила щи. — Царь Горох кланяться велел, — бабка аж подпрыгнула, услышав голос за спиной. Слишком давно Никита первым не начинал разговора. — вот, написал про сбор на кухню. — Помню, помню, пришлю, — ответила Яга. — А правда, что стрельцам Еремеевской сотни мяса мало выдают? Недостаток имеется? — уточнил Никита. — Ты чаго это, милый? Да так не каждый боярин ест, как их снабжают. — Так Горох присылает полотки гусиные и языки. — Эх, это замечательно. Я тебе студня наварю, для плеча зело полезно. А на базаре поговаривают, что торговец появился. Зельем жгучим приторговывает. Хорошее зелье, я проверяла. И ты бы, Никита Иванович прикупил бы себе.       Участковый мысленно застонал и ушёл писать ответ. С неприятными делами хотелось покончить как можно скорее.       Не то, чтобы очень хотелось проверить портовые кварталы, скорее хотелось проверить, сможет ли он туда дойти. К концу августа прогулки и разминки воспринимались не как суровая необходимость, а как что-то приятное, давно забытое. То, что он взял с собой из родного мира и по счастью не потерял, как свою форму.       Наверное, здесь помогал Горазд. Парень, сам того не ведая, стал его «зеркалом» без прикрас, показывающим его самого. Не стеснялся в выражениях, но и не грубил. Он не знал, что перед ним сыскной воевода. Пытался несколько раз спрашивать имя, но отвечать на вопрос Никита не хотел, врать не собирался, а Горазд достаточно быстро отстал, удовлетворившись нейтральным «дяденька».       Можно было, конечно, позвать Митьку, но тот долго бы уговаривал себя поберечь, чем иногда раздражал. Можно было рассказать Еремееву, и тот начал бы, что ходить одному нельзя, что нужно взять саблю, а лучше стрельцов, чтобы наверняка. От этого становилось хуже. Он и раньше на фоне здоровущих стрельцов смотрелся хилее, а теперь, пусть немного и отъелся, и вовсе выглядел совсем болезненно. В итоге решился идти один. В городе было спокойно, можно было и погулять.       С такими мыслями он довольно бодро дошёл до окраин Лукошкино, осмотрелся, направился к лавочкам, что были расположены на стыке торговых и разбойных кварталов и проходя мимо книжной лавки замер. Из переулка слышалась ругань, возражения и детский голос, до боли знакомый. — Пусти-пусти-пусти! — надрывался детский голос. — Пусти! Не пойду! Не хочу! Пустиии! — Да кто тебя спрашивает-то? — в грубом женском голосе слышалось раздражение. — И так тебя почти год соседи подкармливали. Им же хлебоежа не нужна! — Не пойдууу! — Ах ты дрянь, ещё кусается! — послышался звук пощёчины. Девочка захлебнулась криком и слезами. — Ничего, я в тебе дурь-то успокою!       Молодая, как выяснилось, девка грубо попыталась потащить девочку и споткнулась о зашедшего в переулок Никиту. Не узнала его, замахнулась и рявкнула: — Иди с дороги подобру-поздорову! Не в своё дело, так и не лезь. — Это как раз моё дело! — Никита перехватил руку девки. — Что тут происходит?       Девка оказалась не промах. Взвизгнув она резко ударила Никиту по лицу. Силы, правда, не хватило на то, чтобы сбить его с ног. Он даже не пошатнулся. До этой секунды Ивашов даже не представлял, что способен драться с женщиной. Сейчас, глядя на испуганную девочку, которую он знал, Ивашов схватил девку за руку и резко дёрнул. — Что происходит? — уже громко и чётко спросил сыскной воевода. Тут и старшая его узнала, и залебизила. — Да ровным счётом ничего. Ничего не происходит, батюшка сыскной воевода. Варенька просила позаботится о Ксюшеньке. Только и всего, а она непослушная.       Сыскной воевода молчал. Было видно, что не верил ни одному слову. Что-то вновь вернулось в его глаза и чётко разделяя слова он потребовал: — Ты сейчас отпускаешь девочку и дуешь к Панкрату. И сидишь там, аки мышь под веником. Ясно?! Прежде чем девка ответила, Ксюша кинулась к нему, крепко обнимая за пояс и завыла: — Ой, убили Вареньку! Убили! Сирота я теперь. Совсем сирота. — Ксения уходит со мной, — и не услышав возражений, Никита Иванович взял девочку за руку, повёл её с собой.       На сыскное подворье Никита Иванович вошёл в ярости. Это понял даже Митька, он вскочил и бодро отрапортовал: — Здравия желаю, батюшка сыскной воевода! — Еремеев где? — Так ещё с утра пошёл службу стрельцов проверять. Караулы расставить, торговцев расспросить про убиенную. К вечеру будет. — Митя, сделай ребёнку чай, пряников принеси, — Никита отсыпал Митьке горсть серебра. — Слушаюсь, — Митяй подхватил деньги и ушёл.       Никита Иванович провёл девочку в избу, достал уже покрывшийся пылью планшет и раскрыл его. Грустно улыбнулся, страницы стали желтеть. Чернила на предыдущих записях немного выцвели. Участковый вздохнул: — Ксюша, расскажи мне, когда пропала Варвара? — девочка вздрогнула. Никиту Ивановича она знала давно. Он несколько раз заходил к её сестре. Варя всегда в такие визиты выставляла её в горницу, и сама разговаривала с сыскным воеводой. О чём? Девочка не знала, но догадывалась. Несмотря на малолетство, прекрасно понимала, где сестра на жизнь зарабатывала. И неплохую, надо сказать жизнь. Быть сиротами в этом мире, да, наверное, как и в любом другом, было делом горьким. — Её убили, — тихо ответила девочка, — ещё в октябре. Никита замер, не зная, как написать, посмотрел на ребёнка и уточнил. — Почему ты решила, что убили? Может… — Я её видела. Я знаю, где она похоронена.       Сыскной воевода быстро записывал, не перебивая Ксению, девочке нужно было выговорится. — И Верка там же, и Рыжая, и Поля, и… не знаю, как звали.       Ивашов на секунду замер. Получается, что с осени пропало пять девок и никто не узнал. Эта была катастрофа. Сыскной воевода не сказал ничего. Дождался Митьку, напоил девочку чаем, а потом коротко распорядился: — Митя, вези её к отцу Кондрату, а потом сыщи мне Еремеева. Пусть немедленно возвращается. Разговор есть.