Глава двенадцатая в которой все орут

      Митька с девочкой уехал, а на воеводском дворе разлилось половодье деятельности. Участковый ждал Еремеева, и чем дольше ждал, тем больше злился. В итоге, когда Фома Силыч появился, то был удивлён состоянием обычно апатичного Никиты Ивановича. Захлопнулись тёсовые ворота, никто и не обратил внимания на идущего мимо паренька. Тот проворно шмыгнул в кусты и там прижался ухом к доскам, в надежде подслушать что-нибудь интересное. Потом понял, что мог бы и не прятаться, вопли стояли такие, что хоть выноси святых.       Начиналось всё более мирно, но быстро перешло в дикий ор. Сыскной воевода, как оказалось, голос имел глубокий, красивый. Заявления выдавал обидные и саркастичные. — Еремеев?! Тебя для чего сыскным делом управлять поставили?! Как прикажешь это понимать?! — участковый махнул рукой на поруб. — Батюшка сыскной воевода, грабителя ищем. От расплаты негодяй не уйдёт. — Грабителя? Грабителя, значит? А ещё какие идеи есть?! — Что там думать? Деньгу отобрать хотели, она видать взбрыкнула, и вот результат. Наши ведь недалеко от разбойного квартала и…       Ивашову остро захотелось треснуться головой об стену, и так постучать несколько раз. Честный трудяжка Еремеев точно не предположил бы ничего другого. — А что по слухам? Что люди говорят? — Да, болтают всякое. Будто бы тварь в реке завелась, сечника видали. Чушь и суеверие, а бабы разносят по дворам. — Знаешь, что, Еремеев, иди-ка ты… — Куда? — насупился сотник. — Притащи сюда старого Панкрата. Потолкуем с ним.

***

      Горазд с удивлением смотрел, как бледный как полотно и пристыженный Еремеев в сопровождении троих стрельцов ускакал со двора. Первая мысль была о том, что воевода остр на язык и крут на норов. Силён, ничего не скажешь, с таким человеком было бы интересно иметь дело, вот только жестокость по отношению к беззащитным перечёркивала любопытство. Представиться согласно своему положению Горазду не хотелось.       Старый Панкрат был доставлен спустя час. Мужик не терял своего достоинства, в сыскную избу прошёл вразвалочку, не дожидаясь приглашения сел на лавку и не мигая уставился на сыскного воеводу. Печать забот уже легла на молодое чело. Линия рта приобретала скорбные очертания, живость в глазах сменилась недоверием и настороженностью. Все эти выводы старик сделал, буквально взглянув на Ивашова, но спрашивать не стал ничего. Никита поднял глаза на Панкрата, посмотрел на Еремеева и тихо сказал: — Панкрат Автономович Игнатюк, вы арестованы по обвинению в похищении Варвары Рябовой, Веры Кисловой, Полины Жердевой и… — Врут, — спокойно ответил Панкрат, — врут злопыхатели мои. А ежели вы не верите мне, то у добрых людей поспрашивайте. В дни, когда их зарезали, я их даже не видел. — А откуда же, гражданин Игнатюк, вы знаете, что их заерзали? И когда зарезали? Весёлый дом вы держите, случился конфликт, и вы их убили. — Батюшка сыскной воевода, я дом-то держу, но чтобы лучших своих девок убить? Не я это.       Ивашов понимал, что Панкрат точно не убивал, просто потому что ему и самому это невыгодно, но факт сокрытия был на лицо. — Хорошо, — Ивашов кивнул, а Панкрат заметил, насколько пустыми были глаза сыскного воеводы, — не вы, а кто? — Не знаю, — дед вцепился руками в свои волосы, — не знаю. Видит Бог, разделал их какой-то зверь. — Где тела? — спросил Никита. — Похоронили. Сами похоронили. Честь по чести похоронили. На заднем дворе за последним домом. Никита задумался, а потом скомандовал: — Еремеев, Панкрата в тюрьму, и чтобы там безо всяких пристрастий, это, надеюсь, ясно? — Так точно, батюшка сыскной воевода. — Потом берёшь троих неболтливых стрельцов, подводу, лопаты и едем ночью за телами. — Батюшка сыскной воевода, — Еремеев смутился, — какая надобность ночью? — Еремеев! Такая! Я сейчас к царю, а потом за телами! Ясно?!

***

      Царский терем встречал тишиной и покоем. Вечером здесь почти не было бояр, хотя пару недобрых взглядов сыскной воевода всё же поймал, хоть и пришёл в простом стрелецком мундире. Тихо доложил секретарю о визите и принялся ждать. Впрочем, долго оставаться в передней не пришлось. Двери открылись, и слуга доложил, что прибыл Никита Ивашов. — Зови немедля! Сыскной воевода вошёл без страха, посмотрел на царя. — Ваше величество, в письме было сказано, что окажете содействие в делах. — Окажу, — царь немного напрягся. Не нравился ему осторожный тон Никиты. — Разрешите стрельцам перекопать задний двор трактира, что на выезде из разбойной слободы стоит. — Прямо сейчас? Ночь на дворе. — Да. Лучше копать ночью. Предположительно, убиты несколько человек. — Кто? Несколько — это сколько? — уточнил царь, а в душе зародилась надежда на что-то интересное. — Предположительно, шесть женщин, но нужно проверить. — Хорошо, — Горох быстро написал бумагу, поставил широкий росчерк. — После немедленно ко мне. — Будет исполнено, ваше величество.

***

      Ночью с воеводского двора отъехала подвода, пять человек стрельцов с лопатами, с ними сотник Еремеев, сердитый и пристыженный. И теперь Горазд смог ненадолго увидеть сыскного воеводу. Правда со спины. Одет он был также как все стрельцы. В тёмно-зелёный кафтан, только в отличие от остальных на спине белым жемчугом был вышит двуглавый орёл, да опушка на кафтане была соболья. Ростом он был, пожалуй, высокого, скорее стройного, чем плотного телосложения, держался очень прямо и уверено. Команды отдавал по делу, но в язвительной манере и это свидетельствовало о молодости и горячности воеводы. Сразу стало понятно, почему странный блаженный парень с воеводского двора ходит постоянно битым. Сыскной воевода на нём срывает злость.       Задний двор за трактиром в свете факелов был быстро перекопан, пересеян и перемерен. Останки погрузили на телегу. Вид несчастных жертв вызвал тошноту даже у бывалых стрельцов. Еремеев стоял, покаянно повесив голову и сняв шапку, крестился и шептал молитву. — Шёл бы ты в попы, коли внимательности нет, — Никита сразу пожалел, что так зло общался с Фомой Силычем, но извиниться сил в себе не нашёл. — Грузите тела в поруб. Слышишь, Еремеев? Ты хоть последнее тело додумался проверить на магию? — Проверил, батюшка сыскной воевода. Яга смотрела, перед тем как отбыть восвояси. Сказала нож и нож. Магии ни капли. — Хоть что-то.       На доклад к царю Ивашов поехал только утром. Горох явно ждал его. Ждал с новостями, поэтому принял быстро. Сыскной воевода стоял перед царём. Снова. В темно-зелёном стрелецком кафтане, в высоких сапогах, перепоясанный широким кушаком он казался, старше, выше, даже шире в плечах. На контрасте лицо казалось ещё бледнее, а черты леца совсем заострились. — Ваше величество, — тихо сказал Никита, — всё подтвердилось. — Шесть трупов. Все женщины, все зарезаны, большинство рыжие и светло рыжие. — Какие-нибудь версии есть? — тяжело вздохнул царь. Дело принимало не шуточный оборот.       Версии были. Царь видел это по глазам и лицу Никиты. Между бровей воеводы появилась морщинка. Он всегда немного хмурился, когда задумывался о деле. — Для версий нужно больше информации, ваше величество. Я могу идти?       Конечно, сыскной воевода мог озвучить догадки о том, что завёлся маньяк серийник. Что в группе риска девушки и женщины от пятнадцати до сорока лет, что орудует ножом, что все пропавшие из одного района. Просто сейчас не хотелось ничего объяснять. — Хватит! — Горох посмотрел на Никиту. Он явно был в ярости. — Забываешься! Если спрашиваю, так не из праздного любопытства. На крик заглянул стрелец: — Выпить и закусить! — коротко распорядился царь. — На двоих! И тут же успокоился пристально глядя на Никиту. Тот не испугался, будто бы ждал чего-то подобного. «А ведь ждал», — подумал Горох. — Сядь, сыскной воевода, — уже спокойно, как-то грустно сказал царь, — сядь.       Сам подвёл к креслу и просто нажал на плечи, усаживая! Никита даже удивился, откуда такая сила. — Ты вот о чём подумай. Здесь у нас если и бывало что, то по пьяни, ревности, в драке. Такой жестокости отродясь не было. А если помощь нужна, то и я помогу. Никита дёрнул плечами. Он не знал, какая помощь тут вообще нужна. Тщательно выбирая слова, Никита заговорил. — Преступления совершены с особой жестокостью. Такие дела были во все времена. Если мы ошибемся и пострадает невиновный… — Никита, погоди, — царь пододвинул ему рюмку, — ты кого-то подозреваешь? — На службе не пью, — Ивашов угощение не взял. — Нет. Никого не подозреваю. Даже примет нет. Нужно будет расспросить жителей окрестностей. Первую обнаружили ещё осенью. Надо тщательно осмотреть тела. Пока известно только, что магией не пользовались. — Не густо, — буркнул Горох, — а слухов никаких странных не было? Ну, сплетней никаких не слышал?       Ивашов побледнел. Горох вдруг понял, что сморозил глупость. Какие сплетни, если он был в тюрьме, а потом пытался выжить. И глядя на царя, Никита понял ход его мыслей. — Не слы… В городе появился сечник. Это может быть он? — Не думаю, — ответил царь. — Скорее всего, сечника наняли искать душегуба.

***

      Утро облегчения не принесло. Нужно было хоть немного отвлечься и сыскной воевода пришёл на то место, на котором встретил Горазда. Присел, прикрыл глаза. Сейчас ему было противно от себя и очень стыдно. Зачем?! Зачем он оскорбил Еремеева? Не знает ничего? А кто учил? Некому было, а Фома Силыч талантливый самоучка, дело любит, за монету звонкую не продаётся. Никита застонал.       Горазд долго рассматривал дяденьку. Тот был бледен, под глазами залегли чëрные тени. Руки, вон, тоже немного подрагивали. Парень присел рядом: — Что, лютует воевода? — Никита вздрогнул, он не слышал, как Горазд подошёл. — С чего ты взял? — Слышно было на всю улицу. Силëн орать. На кого он так? — На Еремеева. Фома Силыч должен был… — Дяденька, — перебил Горазд, — а сам сыскной воевода? Вот он чем занимался? Первый спрос всегда с себя. Или он Фоме Силычу что-то поручал? — Нет, — Никита вздохнул, — не поручал. — Вот и ответ: так нельзя.

***

      Вернулся сыскной воевода ближе к обеду. Еремеев как раз закончил составлять опись трупов, повреждений, вещей. Успел за это время послать стрельцов на разбойную слободу, чтобы те выяснили, кто ещё пропал, когда. Не видели ли кого-нибудь. В избе оставались несколько дежурных стрельцов, Митька куда-то запропал. Никита вздохнул и на одном дыхании выпалил: — Прости, Фома Силыч, я не должен был на тебя орать. Еремеев выронил перо, посмотрел на сыскного воеводу и тихо спросил: — Никита Иванович, всё хорошо? Задумал что? Ивашов опустился на лавку, взъерошил пятерней волосы: — Да, то есть нет. Не знаю. Вместе искать будем. Есть мысли, но совсем уж чёрные, дурные. Никита Иванович покосился на дежурного стрельца. Еремеев проследил его взгляд и сказал: — Вот что. Иди-ка ты домой. Отдохни. Дверь хлопнула, а Ивашов вздохнул и начал свой рассказ: — Смотри, там откуда я пришёл следствие всегда делилась на категории. Самые трудные дела были особо важные и особо опасные. По ним всегда работали лучшие следователи. Так вот, всегда собирали следственную бригаду, чтобы не упустить деталей. Ещё, как правило, при бригаде была и оперативная группа. Резвые и быстрые ребята, сплетни узнать, информацию добыть, желательно тихо и незаметно. Сейчас, конечно, этого не хватает. А более всего не хватает эксперта. Нельзя же всё на Ягу, да и не может она сейчас.

***

Еремеев терпеливо слушал и не перебивал. Видел как тяжело Никите собраться с мыслями и объяснить, как правильно искать преступников. — Но это всё мелочи, — грустно сказал Ивашов, — взять негде и пока… — Как это негде, воевода батюшка? Есть у меня в сотне парень. Ермолаем зовут. Умный, а уж чутьё какое имеет! И наблюдательный. Я давно присматриваюсь, десятником хотел сделать. И не болтлив. Звать? — Конечно звать.

***

      Ермолай появился через час, поклонился с достоинством образам. Посмотрел на сотника, на воеводу. Никита показал на лавку, и стрелец сел. — Вы знаете что такое маньяк? — тихо спросил Ивашов, обращаясь к обоим мужчинам. — Нет, батюшка сыскной воевода, — честно ответил Еремеев. — Догадываюсь, — ответил Ермолай. — Я в аглицком квартале эту «мниа» частенько слышал, когда торговец сукном себе табак покупал. Он до этой травы сам не свой. Это человек, который чего-то очень хочет. Никита и Еремеев переглянулись, Ивашов одобрительно кивнул. — Суть ты, Ермолай, уловил. Только дело ещё хуже. Я подозреваю, что женщин резали и потрошили просто так. Для своего удовольствия, и хорошо, если сначала зарезали. — А что бывало и иначе? — бледнея спросил Еремеев. — Бывало. По-всякому, бывало. — Сыскной воевода поморщился. — Вот поэтому желательно узнать, как, когда, чем были нанесены раны. Если узнать характер ран, то можно будет приблизительно понять, кто мог такое учинить. Еремеев задумался, вздохнул, и сказал: — Есть один человек, который много что знает в таких вещах. Толковый мужик, рассудительный. Может, думаю, помочь. Я сам с ним поговорю, и всё потом расскажу. — Говорить буду я, так вернее. Вдвоём до чего-нибудь додумаемся, — тут он заметил, что Еремеев отводит взгляд. Такого никогда ещё не бывало. Чтобы Фома Силыч так себя вёл! И участковый решил уточнить. — Я что-то не знаю? Еремеев кивнул, а потом махнул рукой и добавил: — Это Никифор. — Ну и что? Никифор, значит, Никифор. Что с того? — Не понял Ивашов. — Это палач. Больше вариантов нет, — ответил сотник. Ивашов напрягся как струна, опустил голову, но упрямо ответил: — Зови Никифора.

***

      В казематах Никита Иванович палача толком и не видел. Тот ходил тихо, никогда не говорил, дело делал исправно. Настолько исправно, что при одном только взгляде на него сразу заломило правое плечо. Главное не показывать страха и у него получилось. Никифор был немолодой, кряжистый мужик. Вид имел самый благообразный. Аккуратно постриженная борода, кафтан на голландский манер, аккуратные руки. Его скорее можно было принять за отца семейства, чем за палача. — Показывайте ваших девок, — хрипло сказал палач.       Ивашов отвёл заплечных дел мастера к первой жертве. От неё мало что осталось, как выяснилось, исчезновения начались, когда он ещё был в каземате. Он откинул рогожу, а Еремеев приготовился писать. Раньше этим занимался участковый, но сейчас явно был не в состоянии. Фома Силыч приметил, как осторожно двигается Никита, как смотрит чтобы никто не подходил к нему близко.       Палач, тем временем, нагнулся, ощупал края раны, там много было нельзя сказать. Шея раскисла. Но всё же, что-то он разглядел. — Силён, негодяй. Аж до шеи полоснул. На позвоночнике следы. Одним ударом управился. Тут много не расскажешь. Давайте следующую. — Хорошо, — Ивашов подошёл к столу, взялся, будто бы невзначай за край, вот только костяшки пальцев побелели. Следующая жертва была не только с перерезанным горлом. Ей ещё вспороли живот. Палач молча осмотрел её и двинулся дальше. Осталось ещё две неизвестные женщины и Варвара. — Вот что я скажу, — наконец заговорил палач, — всем убиенным повезло — их зарезали с первого же удара. Сила у душегуба огромная, аки у дурака. Резали хирургическим инструментом, более того, быстро и чисто. Он, похоже, лекарь. И… — тут он нагнулся к одной из убитых женщин, присмотрелся к ране и вытащил осколок полированной рукояти чёрного дерева, и обычную булавку. Английская булавка тускло поблёскивала в свете свечей. — А это что такое? — А что не так? — Никита даже нашёл в себе силы подойти ближе. Он посмотрел на булавку. — Интересная конструкция, — хмыкнул палач. — Таких не видел. Похоже на булавку, но она странная. — Дайте её мне, — Ивашов протянул руку. Еремеев напрягся, слишком уж хорошо он узнал Никиту за то время, пока сыскной воевода жил в Лукошкино.       Палач положил на протянутую ладонь булавку, и Никита едва заметно моргнул, прогоняя страшный морок прошлого. — Есть ещё что-нибудь интересное? — Да, — уверенно ответил Никифор. — разница между первым и вторым телом, примерно два месяца, между вторым и третьим месяц, третьим и четвёртым полторы недели, а от четвёртого до Варвары дней пять, не больше. Кто и зачем такое зверство творит — непонятно. — Ясно, — вздохнул участковый. — Идите пока. Если что ещё потребуется узнать, мы вас вызовем и всё запишем. — А что звать-то? — удивился Никифор. — Грамотный я. Могу и сам всё написать и прислать. Может ещё что в голову придёт. Утро, оно же как, вечера мудренее.       Никита только кивнул, отпуская Никифора. Палач с поклоном и внутренним спокойствием от того, что всё же не сломал такого человека ушёл, а Никита Иванович стоял и улыбался. Несмотря на весь свой ужас перед знакомой поступью и постоянное ожидание удара он выслушал все соображения палача, он не дрожал и не трясся, больше не пытался следить глазами, вот только холодный пот струился по его лицу, да и руки подрагивали. Хорошо, что этого никто не видел. Ивашов застонал, откинул голову назад, но вместо холодной каменной кладки ощутил крепкое плечо. Только сейчас он сообразил, что едва стоит на ногах, а Еремеев держит его поперёк груди и успокаивает: — Никита Иванович, он ушёл. Ушёл. Держитесь, — он немного встряхнул Ивашова, но тот не мог твёрдо стоять на ногах, дышал часто и с затруднениями, и тогда сотник закинул руку лейтенанта на своё плечо и предложил: — А пойдёмте в кабак. Там полегчает.

***

      На перекрестье торговых кварталов стольного града Лукошкино стоял добротный терем в два с половиной этажа. Это был трактир. Первый этаж был занят кабаком. В правом каменном крыле располагалась кухня. На втором этаже были комнаты. Завсегдатаями этого места были честные купцы, не боявшиеся показать властям товар, бродячие скоморохи, просто путники, а также стрельцы. Здесь хозяин мог налить чарочку, не узнать стрельца в цивильном платье, мог шепнуть что интересное. Последнее, впрочем, за денежку малую.       Когда распахнулась дверь и на пороге возник Фома Еремеев, владелец узнал его сразу, а вот сыскного воеводу не признал. Подскочил к стрельцу, покачал головой, видя, как второй молодой человек, хоть и старается держаться бодрячком, но всё же наваливается на руку товарища, поинтересовался: — Как обычно? Водочки и закусить? — Обычно, да не обычно. Место нужно, чтобы вроде мы здесь, и в тоже время нас здесь нет. — Понял, — кивнул хозяин и отвёл Еремеева и Никиту в дальний угол. Оттуда хорошо просматривался зал. Был виден вход в кабак, и выход к лестнице, ведущей на второй этаж.       Глядя на усталое лицо сыскного воеводы, на лихорадочный блеск глаз и нездоровый, вновь проявившийся ржавый румянец на скулах (простужался сыскной воевода теперь часто, последствия переохлаждений и казематных хворей никуда не делись), Еремеев усадил Никиту так, чтобы за спиной у воеводы была стена, слева угол. Сам сел напротив и приказал: — Водочки, груздей, жаркое, ржаной хлеб, чай, пряники… Всё что есть, то и давай.       От шума кабака, от стопки водки на голодный желудок, в голове всё кружилось, и легче не стало, но алкоголь развязал язык. — Еремеев, ну зачем? — выстонал Никита. — Зачем что? Ты лучше ешь, легче станет.       Воевода послушался, взял ложку и попробовал жаркое. Съев несколько ложек, он вдруг сказал: — Это картошка. — Ну, да. А чего ты ждал? Дёшево, сердито, сытно.

***

      Час прошёл в полной тишине, Еремеев просто наблюдал, Никита на контакт не шёл, а потом, также неожиданно, глаза воеводы стали проясняться. Он уже нормально, а не как издалека, услышал гомон, разговоры, обрывки фраз. -… говорю, в аглицкую лавку зайди. Там мелочного товару много, и торговец человек порядочный. Честный и добродетельный. За целомудрие радеет. — ….немки… такие пляски… берг.       Только когда Никита стал осматриваться, немного потянулся и всё же начал есть, Еремеев успокоился. Ему казалось, что смерть прошла рядом с воеводой, только чуть косой задела. — Еремеев, слушай, а можно ещё кого-нибудь спросить про тела? — спросил сыскной воевода. — Спросить можно, — сотник огладил бороду, — и даже ответят. — Хорошо, для чистоты эксперимента хотелось бы, чтобы тела осмотрела повитуха и ещё один лекарь. Вдруг что-то упустили. — Умный какой, — невесело улыбнулся Еремеев, — сам смотри. — Вот сейчас не понял, — Никита даже не обиделся. Он помнил, как снимали «повесившегося» Тюрю, как Яга осматривала трупы посольских охранников. Еремеев тогда подобного поведения не позволял. Что изменилось? — Никита Иванович, сколько ты уже в Лукошкино? Ну почти же два года. Ну рассуди здраво. Это же девки из весёлого дома. Кто же позволит повитухе, сами подумайте, они же уважаемые в народе женщины, и прикоснуться к такой… Да ещё к покойной. Ивашов напрягся и строго, почти в прежней своей манере спросил: — Уж не считаешь ли ты, Еремеев, что если у них мужей нет, то им помощи и справедливости не видать? — Я так не считаю, — тихо ответил Еремеев, — только не нами заведено, и не нам менять. И хоть царь батюшка тебя жалует, а за одну такую просьбу толпа тебя в куски порвёт, а что осталось свиньям скормит. — Так, а лекарь? — уточнил Никита. — Тоже откажется, — сотник отвёл взгляд. — Хорошо, — согласился сыскной воевода, — сам так сам.