Глава тринадцатая или тридцать три доноса

      В сыскную избу вернулись своими ногами, в ночи. Еремеев помог Никите подняться в горницу, слабость ещё оставалась, сдал с рук на руки Митьке, поинтересовался, когда вернётся Яга (выяснил, что про то никому неведомо) и отправился по стрелецким делам восвояси.       Сыскной воевода долго не мог уснуть, ворочался, прокручивал в голове рассказы палача, разговор с Еремеевым. По поводу другого мнения, имелись у сыскного воеводы сомнения, но если всё, как сказал Еремеев — тогда плохо. Придётся работать с Никифором, и хоть палач не глуп, Ивашов боялся, что долго себя контролировать в его присутствии не сможет.

***

      Утро началось не с петуха. Сыскной воевода проворочался до четырёх, заснуть не смог и пошёл сам рассматривать трупы, хранившиеся в порубе. У дверей поруба остановился и задумался. Ковыряться в трупах на разной стадии разложения — занятие не из приятных. Из беседы с Никифором удалось установить, что девушек убивали с одного удара, дальше повреждения разнились, только брюшина была вскрыта всегда. Вспомнилось, что некоторые маньяки утаскивали с собой «трофеи», иногда вещи жертв, а иногда и части тел самих жертв. Эта мысль оглушила и ослепила, но пойти на попятный он не мог, иначе перестанут уважать. Еремеева, впрочем, он тоже не стал вызывать, справедливо опасаясь, что если станет ему плохо, то хоть позора такого сотник не увидит. В итоге Никита Иванович развернулся от дверей, пошёл в дом и подошёл к Митьке: — Слушай, Митя, у тебя есть рубаха, какую не жалко? И вот ещё, флягу с чем покрепче можно? Большую. — Рубаха есть, батюшка сыскной воевода. А фляга вам зачем? Ладно мне, деревенскому дурню, такое пить. Но как же вам не будет совестно…. — Нет, Митя, пить не буду, просто очень нужно для следственного дела. — Ну, ежели так… — Митяй вышел, в сенях послышался грохот, это Лобов открыл огромный сундук, и довольный парень внёс старую, можно сказать ветхую рубаху, в которой, обычно убирал за лошадьми и огромную флягу на верёвке. Никита взял всё и пошёл к порубу. Там он уже переоделся, захватил с собой планшет, и вошёл внутрь.

***

      Стены и двери поруба были достаточно толстые, что происходит во дворе слышно не было, а происходило в тот момент вот что. Дьяк Филимон Груздев пришёл в сыскную избу в надежде поймать Никиту и разнюхать последние новости, точнее утвердиться в подозрениях. Встретил его Митька Лобов. — Аааа! — пропел дьяк. — Ходишь тут! Слоняешься! А что же сыскной воевода опять за жалованьем своим не ходит? Брезгует нами смертными? Конечно, не всем же с царём батюшкой чаи распивать! Кто-то и в трудах жизнь свою проводит! — И вовсе не брезгует, — обиженно прогудел Митька, — батюшка сыскной воевода нынче трудится, работает. Да вы и сами убедитесь, только не мешайтесь! И это… Вы уж молчите о том, что видели! Это следственная тайна. Груздев ушам своим поверить не мог, так просто получить разрешение на слежку: — Да, Митенька, нешто я не понимаю, — и Филимон, оглядевшись кругом, выбрал наиболее удобный наблюдательный пункт. Залёг у окошка в поруб и начал наблюдать.

***

      Никита вздохнул, посмотрел на первый труп. Тело было уже частично скелетировано, лицо «стекло», обнажая скуловые кости и белые, на зависть многим, здоровые зубы. Покачав головой, Ивашов решил, что в этот труп он не полезет, во всяком случае, пока.       Со вторым телом дела обстояли чуть лучше, но, Боже, какой же был запах! Сыскной воевода посомневался, но всё же полил себе из фляги на руки, потом хлебнул, ну так, для храбрости, а потом вздохнул и полез копаться во внутренностях.

***

      Несчастный Филимон Митрофанович побледнел, затрясся, и начал мелко креститься, читая про себя Символ Веры и едва не заверещал, когда Митька на ухо зашептал: — Видите! Ничем батюшка сыскной воевода не побрезгует ради сыскного дела.       Дьяк отвечать не мог, он просто тряс рыжей головой так, что косица металась по спине, как крысиный хвост. И всё же решил досмотреть до конца, чтобы было, что докладывать царю.       Никита вывозился, как чёрт, рукава рубахи были покрыты пятнами бурой слизи, кишечник жертвы теперь и вовсе свесился на бок и лежал рядом с ней. Сыскной воевода рвано выдохнул, его просто тошнило, и он сдерживал позывы, но всё же снова достал флягу, плеснул на руки, пытаясь их оттереть, получилось слабо. В итоге, как заправский живодер, Никита оттёр их как мог полой рубахи и записал на листе: "Жертва номер 2. Отсутствует матка?"       Снова хлебнул, но не опьянел, слишком уж велика была нагрузка. Вздохнул и перешёл к следующей жертве. Руки приходилось погружать чуть ли не до локтя. Через полчаса на листе появилась ещё одна запись: "Жертва номер 3. Отсутствует почка?"

***

      Так прошло четыре часа. К четвёртому трупу сыскной воевода уже рук не ополаскивал, только прикладывался к фляге, да никак не пьянел, и писал список. Глаза Никиты становились безумными, а из-за того, что и вовсе запали, Груздеву казалось, что они горят потусторонним огнём.       Нервы у дьяка сдали, и он убежал с подворья, натыкаясь на людей, он всё как пьяный брёл по дороге, крестился и шептал: — Что ты за тварь? Сгубили, ироды окаянные. Был воеводою, а вышел Христов мученик.

***

      Никита вышел на двор, потянулся, усталость ощущалась каждой клеточкой тела, но мозг вернулся к старой тактике избегания. Первые недели в Лукошкино он грузил себя любой работой, лишь бы не думать о доме. Вот и сейчас он хотел себя загрузить, чтобы времени не оставалось ни на боль, ни на злую память, ни на смутные сны.       Филимон бежал по улицам, объятый каким-то суеверным ужасом, руки его мелко тряслись, возможно, он даже плакал, не от жалости, от страха. Пелена застилала глаза, и он налетел и сбил с ног какого-то паренька, хотел уже, по привычке наорать, да услышал почтительное: — Простите, дяденька? Вы не ушиблись? Вас проводить до дома?       Груздев увидел кудрявого паренька, такого хорошего, в бедной, но очень чистой одежде, с такой кротостью и смирением на лице, что любо-дорого смотреть. — Не стоит. А куда ты идёшь? Чем в городе промышляешь? — Я вот думаю, дяденька, а не наняться ли к воеводе в конюхи? Груздев выпучил глаза, притянул парня к себе и со страхом прошептал: — Воевода наш — тварь лютая, тварь злая. Не попадайся ему на глаза.       Горазд кивнул. Он видел неподдельный страх, даже ужас в глазах дьяка. Коротко кивнул и бросился к сыскной избе, думая на бегу, что же такое случилось. И добежав успел увидеть, как его недавний знакомый, стрелец неприкаянный, как он успел окрестить его, в пятнах мертвечины (уж этот вид Горазд знал отлично), пошатываясь и странно задумавшись, поднялся на крыльцо, и изба будто бы проглотила его.

***

      Еремеев вошёл в сыскную избу и обомлел. Сыскной воевода был в таком виде, а пахло от него мертвечиной так, что сотник отшатнулся. — Никита Иванович, что ты натворил? Говорил же, не ходи один! — Я и не ходил. Еремеев, я тела осматривал, вот, немного покопаться пришлось. Коль лекарь или повитуха не могут, так я и сам. Митька, — он повернулся к Лобову, — тут где-то у Яги травы должны быть для того чая, каким она меня зимой поила... — Никита Иванович, заварить что ли? — спросил Митька. — Только сначала воды принеси, горячей. Помыться охота.

***

      Через час Никита Иванович сидел за столом и что-то записывал, сверялся с другими своими листами, чёркал за ненадобностью, а испорченные листы аккуратно складывал и оставлял в папке. — Еремеев, нужно, чтобы Никифор и завтра пришёл, и надолго. Совет мне его нужен.       Ночью в доме было тихо. И в этой уютной тишине можно было услышать, как поскрипывали полы, как сопел Митька. Наконец он стал оставлять воеводу одного, не опасаясь, что тот уморит себя. Мурлыкал Васька, и только сыскной воевода при свете свечи всё писал и писал. Вопросы, вопросы, бесконечные вопросы. Утро пришло как-то быстро, Никита выпил ещё отвара, благо Митька, по его просьбе, заварил покрепче. За окном загорланил петух и сыскной воевода вышел из спальни. Лобов успел управить самовар, хлеб, чугунок с кашей. Есть, как всегда, не хотелось, и Никита отговорился, что поест потом. Всё же через полтора часа удалось убедить воеводу хоть чая попить. Именно в этот момент Еремеев сообщил, что привёз Никифора. — Зови сюда, — кивнул Ивашов. Никифор вошёл, поклонился и спросил: — Звал, батюшка сыскной воевода? — Никифор… А как вас по отчеству? — Степаном отца моего звали. Погоди ка… — Никифор Степанович, нужен мне совет, только вот дело грязное и дурно пахнущее. Имеются у меня кое-какие подозрения, и нужно их опровергнуть или подтвердить. — Говори батюшка, что делать нужно. — Внутри трупы осмотреть сможешь? Достать всё что есть и….       Никита смутился, понимая, как мерзко и странно звучит это со стороны, да ещё в такую эпоху. — Зачем? — насторожился палач. В голове сразу мелькнули мысли что воевода умом тронулся, что было немудрено. Никита Иванович вздохнул, и, тщательно подбирая слова, одновременно с этим пытаясь унять колотьё в груди, ответил: — Я не могу пока этого сказать, но погибшим это нужно. Хочу поймать изувера. — Смогу, батюшка сыскной воевода, — ответил Никифор, про себя замечая, что Никита так до конца и не оправился от пыток. Вон и рука не так действует. Сам палач умел вправлять кости, немного знахарил по мелочи и в Лукошкино был довольно уважаем. Оплатить лекаря здесь могли немногие. Вот и оставалось надеяться на милость Господа, жалость Яги (но это в особо сложных случаях) и умения палача.       Никита Иванович ненадолго вышел, но вскоре вернулся. Уже в простой рубахе на выпуск, поношенных шароварах, висящих, если честно, как на скелете и накинутом поверх всего старом, местами сильно продранном и прожженном нагольном тулупе. — Митька, принеси ещё один тёплый кафтан. В порубе холодно. — Распорядился воевода и стал собираться. Прихватил с собой флягу с настойкой, несколько больших хлебов, и прикупленный по случаю курник. Сам он есть не хотел, но не держать же Никифора голодным. Планшет и чернильницу воевода приготовил заранее.       Митяй бодро притащил овчинный тулупчик и вручил Никифору, а тот брать не спешил, всё глядел и глядел на Никиту. Снова спустились в поруб, палач ещё раз осмотрелся и сразу предположил: — Ежели по уму всё делать, то не менее трёх дней займёт. — Хорошо, — сыскной воевода кивнул, вздохнул и хоть был бледен, сказал, — тогда приглашаю эти три дня провести здесь.

***

      Никифор молча смотрел на воеводу и видел эту ужасную борьбу с собой. Долг боролся со страхом, и в этой схватке, последний проиграл. Из-за своего ремесла палач видел, как ломались люди, пусть это случалось и редко. А сейчас перед ним стоял молодой мужчина, почти мальчик, который не ломался. Терзался, боялся, смирялся с неизбежным, снова боролся, но не ломался. И Никифор не выдержал — рухнул на колени: — Христом Богом молю, прости меня. Нужно было отказаться, в муку самому идти, но… — Никифор Степаныч, ты что удумал? — Ивашов подскочил и резко начал поднимать палача. Со второго раза получилось. Сыскной воевода вздохнул и тихо добавил: — Тем долг и страшен, надо было умереть и пошёл… И надо будет, я также поступлю. Встань, не надо. Прошлое это не изменит, а по собственной воле ты ничего мне не сделал. Встань, не будем вспоминать.

***

      Сыскной воевода тяжело вздохнул. Он лукавил. Отпустить ситуацию было выше его сил. В памяти всплыли слова, автор которых был ему незнаком: «Не можешь остановить? Тогда возглавь!» Никита решил последовать этому совету. Даже если его ждет гибель, он предпочтет взять ответственность на себя.       Палач удивлённо посмотрел на сыскного воеводу и не стал возвращаться к теме. Посмотрел на тела, вздохнул и сказал: — Первую смотреть смысла уже нет, там всё разложилось и ничего не отделить. Попробую сразу вторую.       Управлялся Никифор куда быстрее Никиты. Рассматривал всё внимательно. Никита приготовился записывать. Палач обстоятельно рассказывал про раны, рассматривал брюшину и вдруг заявил: — Матки нет. Вырезана, вот здесь глядите, срезы были ровные. Спёкшейся крови не так много. Посмертно.       Так дальше и пошло. Никифор отмечал, объяснял, рассказывал, иногда бросая странные взгляды на Никиту. Ивашов записывал, чёркал, уточнял, записывал снова.

***

      Обедали и вечеряли вместе, Еремеев больше времени проводил со стрельцами, все пытались узнать ещё хоть что-то. На третий вечер, когда, казалось бы, с осмотрами всех тел было покончено, в дверь сыскной избы тихонько даже не постучали, а так, поскреблись. Митька распахнул дверь. — Дяденька Никифор, дяденька Никифор! — в сыскную избу вбежала растрёпанная девчонка из весёлого дома. Увидела сыскного воеводу, поклонилась и кинулась к палачу. — Беда у нас. Поспешите, не то худо будет. — Нюра, — палач был спокоен, — что случилось? — Татьянка… Корчагу…. Щёлок…. Всё на ноги! Ой, беда, — девушка заплакала. — Мы бельё стирать хотели, а она всю корчагу перевернула. Беда!       Никифор встал, поклонился воеводе, потрепал ласково Нюру по волосам и сказал: — Пойду я, батюшка сыскной воевода. Помочь надобно. — Погоди, — Никита зажмурился. — Я всё понимаю, но ведь нужен же лекарь. — Нужен, — палач даже не стал спорить, — очень нужен. И порошки нужны, только ведь лекарь не пойдёт. — Сколько нужно ему заплатить? — сыскной воевода достал кошелёк. — Я заплачу. — Да не пойдёт он к нам, — заплакала Нюра, — ни за деньги, ни за так, ни даже из жалости. Мы же… — Ну-ка тихо, — ласково перебил её Никифор, — я тоже много могу. Пошли посмотрим. — Не пойдёт, значит? — Никита побагровел. — Побежит! Вперёд собственных воплей побежит. — Еремеев, ты и ещё двое со мной! Никифор, денег, всё же возьми. Мало ли что надо.       Никифор деньги взял, видел, что воевода от души предлагает. Как мог успокоил Нюру и отправился вслед за ней. Сыскной воевода же быстро пошёл переодеваться. В этот раз уже как и положено, со всей пышностью, пугать так пугать. — Еремеев, а кто из лекарей получше? Кто с ожогами справиться сможет? — Ну, немец этот. Сприц. У него и патент есть, и аптекарское дело на слободе. И ещё несколько аптек в самом Лукошкино. — Хорошо, к нему и едем.

***

      Когда воевода в сопровождении Еремеева и ещё двух стрельцов въехал в слободу, его сначала не признали. Привыкли видеть в другой форме, однако улыбались приветливо. Никите от этих улыбок было противно, вспоминались их вопли у отделения. Призывы сжечь, и даже после того, как Шпицрутенберг унял всю эту толпу, осталось чувство, что сам посол с превеликим удовольствием примкнул бы к ним, но немецкий прагматизм не позволил.       У лекарского дома вся кавалькада спешилась, и начались дежурные расшаркивания, уверения в личной и сильной приязни, разговоры о погоде и морали, но в итоге перешли и к делу: — Что привело сыскного воеводу в мою скромную обитель? — Сприц мило улыбался.       Никита Иванович осмотрелся, обитель действительно была скромная. Двухэтажный дом на каменном подкладе, аптека и приёмная на первом этаже, кабинет и спальни на втором. Бархатные занавески на окнах и мебель красного дерева добавляли простоты в интерьер. Сразу было видно, что зарабатывает лекарь намного больше, чем хочет показать. Сыскной воевода улыбнулся. — Дело. Привело меня сюда дело. Герр Сприц, не откажете ли в помощи одной девице, желающей остаться неназванной? Немец нахмурился, между бровей пролегла глубокая морщина. Ему не нравилась просьба. — Почему не названной, герр Никита Иванович? — Я лично провезу вас к ней, лично оплачу услуги и покрою траты на лекарства. — Господин сыскной воевода, мы немцы, чтим порядок во всём. Мне надо знать, что за девица, кто её родители, и коим образом я должен помочь? — Девица бельё стирала, да корчагу с кипятком и щёлоком себе на ноги и опрокинула. Поэтому и прошу помочь. — Но дело ведь не только в этом, — немец не лишён был проницательности, — есть что-то ещё? — Да, вы правы. Ехать придётся в весёлые кварталы, и за это я тоже доплачу. Немец мигом посуровел, и без того тонкие губы сжались в почти невидимую полоску, он скрестил руки на груди и ответил сквозь зубы: — Нет, господин сыскной воевода. Не поеду. — Почему? Боитесь? — Моя христианская мораль не позволяет мне заниматься таким бесчестным делом. Если сия блудница и пострадала, то так даже лучше. Господь суров… Никита поморщился, демонстративно поковырял мизинцем в ухе, будто бы плохо слышит и посмотрел на сотника. — Еремеев, я что-то с утра сегодня глуховат. Он что, говорит что не будет лечить девчонку, потому что она блудница? — Так точно, воевода батюшка. — Молодец! — Ивашов повернулся к немцу. — Это хорошо. Коли ты тут про морали заговорил то вот как сделаем. Ребята, а проверьте-ка запас трав у этого молодца. Особое внимание уделите смеси барбариса и арники, масло петрушки поищите, такое крепкое, тёмно-зелёное и мандрагору. И расчётные книги пусть дьяки царские проверят. При этих словах немец побледнел как полотно. Никита зыркнул на него зло и брезгливо. — Саквояж бери и с нами, или силком провожать? — Вы не посмеете. Царь всё узнает и…       Слушать дальше никто не стал. Еремеев скрутил Сприца, закинул поперёк седла. Никита Иванович забрал саквояж, вскочил в седло, и на рысях двинулись к Разбойной слободке. — А воевода лих! Почти уважаю! — присвистнул Горазд, когда мимо него проскакали всадники. Немецкий лекарь при этом дёргал ногами: — Швайн! Думкопф! Царь всё узнает! Посол отпишет нашему королю! — и тут на чистейшем русском завопил. — Холоп! Смерд! Сгною!       Процессия остановилась у неприметного домика. Спешились все, кроме немца. Тот почему-то кулем выпал из седла. Никита подошёл к нему и тихо, елейно пропел: — Прежде чем приступать к лечению держи аванс, — и он залепил затрещину. Да такую, что немец выпучил глаза стараясь сдержать слёзы злобы и унижения, — за холопа в расчёте. И моли Бога, чтобы у тебя трав и инструментов для подпольных абортов не нашлось. А теперь пшёл!

***

      Двор был тесный, но хотя бы чистый. Нюра встретила их уже не в слезах, но при виде иноземного лекаря опустила очи долу и начала лепетать: — Простите, что мы вас позвали. Знаем, что недостойно… — Молчать! — дурниной взревел порядком усталый участковый, — будешь ещё тут перед всяким... А ты, — обратился он к лекарю, — вперёд давай. И чтобы без глупостей, не то лично с тебя сдеру три шкуры! Для острастки он с такой силой пихнул Сприца в спину, что тот еле устоял на ногах. И всё же немец обиженно загнусавил: — Господин посол узнает. Обязательно узнает. Он напишет письмо… — А как же! Контора пишет! Развелось грамотных на наши головы! — Никита был уже зол. — Где Татьяна?       Вся процессия скрылась в доме, а ошивавшийся рядом по делам совсем не целомудренным Филимон Груздев мелко крестился и шептал: — Пресвятая Богородица, огради меня от этого беса лютого. Ой, сколь же я грешен! Никитку извести желал. И что же за тварь теперь на его месте обретается?! Ишь, кровожадная какая!       И он убежал писать доклад царю, а сыскной воевода ещё три часа провёл в доме. Убедился, что лекарь не напортачил с лечением, выслушал девок и собрался отбыть восвояси, но тут снова встрял Сприц. — Господин сыскной воевода, уж коли вы привезли меня к сим подлым людям, то и обязаны отвезти меня в слободу и объяснить… А! — немец схватился за щеку. — Ещё выдать? — хищно прошипел Никита, но тут вмешался Еремеев. — Никита Иванович, ты устал, ты не спишь уже трое суток. Христом Богом молю, уйдём отсюда. И так уже дел натворили.       И вот в таком шуме, гаме, обидах и недоумении все покинули слободу, и только Никифор, оставшийся присмотреть за Татьяной, всё качал головой и смотрел вслед воеводе, не понимая, как же могли так жестоко обойтись с этим человеком. Совесть грызла нещадно, ибо Никита был первый в его жизни человек, который и виноват-то не был, и имел право на обиду, злость, месть. А не предъявил ничего, и был вежлив и аккуратен. В итоге Никифор решил писать челобитную царю. Подать в отставку и уйти в монастырь — замаливать грехи.

***

      На воеводское подворье вернулись поздно. Никита снова переоделся, взял планшет и нырнул в поруб. С собой он не взял ничего, нужно было думать и работать дальше. Последнее, что он услышал, что где-то на краю купеческого квартала возник пожар. Возможно, поджог, но Еремеев со стрельцами уже отбыли, а ему нужно было о многом подумать.       Утро в царском тереме началось рано. В этот день нужно было рассмотреть несколько челобитных, вон в стопке писем виднелось послание от дьяка Филимона, несколько прошений и явно грамота от Еремеева. Горох вздохнул и достал первую челобитную. Нельзя было показывать личной заинтересованности ни в чём, поэтому письма он читал и спокойно откладывал, и, наконец, отчёт дьяка Филимона. В этот раз длинный, аки поэма.       Свет наш вечный на все времена, царь батюшка, пишет тебе верный твой слуга Филимон. Испытывая нужду крайнюю, терпя лишения немалые и обиды прежестокие, выполняю долг свой исправно. Имею неопровержимые сведения и доказательства того, что слуга твой верный, сыскной воевода Никита Ивашов, был покраден ворогами лютыми и замучен прежестоко. И лежит великомученик неизвестно где нетленный, без могилки, без отпевания и без посмертного утешения. А место его подле тебя занимает тварь злая, коварная и прежестокая. По сему умоляю тварь эту изловить, в порубе её сжечь и пепел по ветру развеять, чтобы и следа не осталось. А перед этим выпытать, куда тело мученика подевали. Похоронить всё, что осталось от сыскного в освящённой земле и построить храм на крови, в память о слуге твоём верном.       Горох отложил письмо, зажмурился, перечитал ещё разок. Текст не изменился, зато у царя начал дёргаться глаз. Прошения купцов немного успокоили его нервы, но ровно до того момента, пока он не дошёл до письма Еремеева. Тот сухо и чётко отписал:       Государь надёжа, батюшка сыскной воевода изнуряет себя безо всякой меры. С тех пор как вернулся к сыскному делу, почти не спит. Лишь о деле и печётся, третьего дня почти весь день провёл в порубе, описывая состояние тел убиенных девок. К службе он рвение имеет, а вот радения о своём здоровье и вовсе нет. — Так, — прорычал Горох, — что там вообще происходит?!       Разъярится не удалось, начинался военный совет, шведы уж больно активны стали. И это было не к добру. Все разборы, планы закладки новых крепостей, вооружения, всё это заняло часа два, так что к корреспонденции Горох вернулся усталый и раздражённый. Тут же был подан чай с ватрушками, царь отхлебнул глоток, почувствовал себя легче и снова углубился в письма. Наметил несколько дипломатических переписок, отложил проект торгового соглашения с турками и увидел конверт, подписанный палачом. По роду деятельности палач сообщал царю обо всём, что было на допросах, дабы ничего не было упущено. Единственный раз, когда Горох не требовал отчёта, так это когда допрашивали Никиту. Так почему же написал сейчас? Царь открыл конверт и стал читать.       Надёжа государь, произволением судьбы, пришлось работать мне с сыскным воеводою второй раз. Никита Иванович, человек великой добродетели. Помощи у него может просить любой, не взирая на чины, звания и занятия. Ни от кого не отворачивается, как заповедовал нам Спаситель. Всё, что было с ним до сего дня перенёс он стойко и с превеликим смирением, и сердцем и душой не ожесточился, что дано немногим. А по сему, вина моя перед ним велика. Засим, прошу Вашего дозволения отбыть в дальний монастырь на покаяние.       Горох залпом, будто бы коньяк проглотил чай, резко выдохнул и заел ватрушкой. Это был какой-то дурной сон, и хуже быть уже не могло. Ошибся, ещё как могло. — Прибыл посол немецкого короля. Кнут Гамсунович Шпицрутенберг. Он, похоже в ярости, что-то случилось. — Зови немедля, — Горох принял спокойный, даже равнодушный вид.       Посол, похожий на длинный и нескладный циркуль, учтиво поклонился, посмотрел на Гороха и перешёл сразу к делу: — Ваше величество, я не отписал о событиях столь глубоко меня возмутивших, только из уважения к вам и смелости и добродетельности сыскного воеводы. Очень прошу, вразумите его. Крепко вразумите, ибо подобные деяния просто оскорбительны для любого уважающего себя христианина. Мысленно царь застонал, что ещё мог учудить Никита? Это уже ни в какие ворота не лезло. — Что произошло, господин посол? — Нынче вечером сыскной воевода в сопровождении трёх стрельцов явились на слободу. Никита Иванович орал на нашего уважаемого лекаря, герра Сприца, позорил его, бесчестил всяко, а потом силой затащил на коня и увёз в такое место… — посол округлил глаза и содрогнулся. — Ты продолжай, — сипло подбодрил царь. — В какое человек добродетельный, знакомый с христианской моралью даже и помыслить не смеет пойти. Я не стану раздувать скандал из уважения к вам. Я не требую суровых кар, но уймите сыскного воеводу. — Так чего же ты от меня хочешь? — Царь напрягся. — Чтобы его выпороли? Теперь он так бы не поступил, но степень кровожадности посла решил оценить. Шпицрутенберг удивил его: — Нет. Всё же он доблестный солдат. Так нельзя. Штрафа и извинений будет вполне достаточно. Горох чуть в голос не взвыл, а затем подумал и сказал: — До завтра дело терпит? — Вполне. Герр Сприц должен прийти в себя от пережитых потрясений.

***

      Посол ушёл, а Горох схватился за голову. Столько информации о сыскном воеводе в один день он явно не жаждал получить.