Глава четырнадцатая, в которой сыскной воевода идёт в гости, да не своей волей

      Уже неделю Никита Иванович не спал толком. Ел как придётся, но на все уговоры, просьбы и напоминания не реагировал. Благо в кабаке его удалось накормить и сейчас Фома Силыч всеми правдами и неправдами пытался отправить сыскного воеводу спать. — Никита Иванович, поздно уже. Спать идите, — сотник говорил ровно тем же тоном, и с той же интонацией, с которой упрашивал сыскного воеводу не ходить одного. Будто бы несмышлёного подростка или беспутного младшего брата. Сам Еремеев, хоть и был помладше Никиты, совершенно справедливо считал себя более приспособленным к реалиям жизни. Вот и сейчас, со стороны, он видел, что Никита бодр и работоспособен, но что-то неестественное в нём было. — Хорошо, — внезапно согласился сыскной воевода. — Выпью отвара и иду спать. Сотник повздыхал, поверил или сделал вид, что поверил, но всё же ушёл.       Кое как выпроводив Еремеева, Никита задумался. Сейчас его съедала жесточайшая тоска. Как же не хватало простых типографских карт, фотографий с места событий, ничего не значащих бумажек и справок, которые исправно подшивались ко всем делам. Мелочи! Какие же мелочи! Вот только сколько всего проясняли эти мелочи: кто мог, а кто не мог, где был и где не был, кто с кем ругался, дружил, мирился, спал, детей крестил. Как же всего этого не хватало!       Хлебнул отвара, потёр ставшие сухими глаза, проморгался и приободрился. Лукошкино, чай не Москва, народа меньше, ровно, как и зданий. — Нужна карта! Срочно нужна карта! — с такими словами Никита решил отправится в приказ. То, что на дворе ночь его даже не смутило. Он помнил, что несколько дьяков квартировали прямо в приказе и рассчитывал, что за денежку не столь большую, сможет договориться с ними прямо сейчас. И Никита не ошибся, пусть его долго не хотели пускать, в итоге, как узнали всё же допустили. На счастье сыскного воеводы, картами ведал седой и глуховатый старичок. Едва продравшись через смысл сказанного, он кивнул и зашаркал ногами в маленькую каморку. Никита уж отчаялся дождаться, решил, что старик там уснул, когда послышалось кряхтение: — Вот, батюшка сыскной воевода. Копия! Так-то стоит две гривны, но вам отдам за гривну. — Идёт, — обрадовался Никита, бросил деньги на стол и рванул прочь. Нужно было работать дальше.       Он безбожно соврал Фоме Силычу. Спать сыскной воевода, конечно же не пошёл. Он сидел над копией карты, низко склонив голову и почти возя носом по столу, дописывая марки, делая записи в своём планшете.       Пару раз заглядывал Митька Лобов, который в последние недели вёл себя тихо, благоразумно и примерно. Он ничего не говорил, только качал светлой головой. Иногда Мите хотелось взять сыскного воеводу и тряхнуть как следует. Силком отвести в баню да по девкам. Глядишь, рядом с пышным и развесёлым телом и отогреется батюшка Никита Иванович, но вслух таких идей Лобов не высказывал. Сейчас он просто надеялся, что бабушка скоро вернётся, и тогда сможет и боли унять, и душу исцелить.

***

      Утро начиналось не с кофе. Еремеева разбудил гонец из царского терема: — Государь требует тебя и сыскного воеводу срочно прибыть держать ответ, — важно сообщил стрелец, а потом от себя добавил, — И лучше поторопиться, там уже Содом с Гоморрою, хоть святых выноси. — А что случилось-то? — Фома Силыч спешно собирался. — Так на сыскного воеводу кляузу состряпали. Да такую, что сам немецкий её к государю привёз. Уже час как там соловьём разливается. Да и Филька Груздев там же! Ничего хорошего не ждите, потому и не мешкайте. Не злите государя.

***

      Как выяснилось, сыскному воеводе не нужно было даже особо собираться. На столе перед Никитой были разложены листы с пометками, в середине была карта, исчёрканная и исписанная вдоль и поперёк. Кончики пальцев нервно подрагивающих рук были в чернилах. Сыскной воевода поднял голову от записей и спросил: — Случилось что? — Не дожидаясь ответа продолжил. — Еремеев, смотри… — Нас к царю требуют, немедленно, — осторожно сказал Фома Силыч. — Хорошо, — Никита тут же начал собирать бумаги. Руки нервно подрагивали, а лицо было спокойно отрешённое. «Раньше он никогда бумаг не прятал» — грустно подумал Еремеев, а сам спросил: — Возок закладывать? — Верхом быстрее, — сыскной воевода надевал верх стрелецкого платья.       Выдохнул, замер, будто бы стал выше ростом и шире в плечах. Посмотрел в зеркало и буквально «надел» новое выражение лица. Не устало-измученное, лихорадочное лицо человека, который слишком много работает и слишком мало спит. Теперь все, кто плохо знал сыскного воеводу разглядели бы азарт, уверенность, энтузиазм и оживление. Еремеев на это точно не купился бы. Митька, заглянул в горницу и тихо спросил: — К царю? — Да, — ответил сотник. — Если что, за тобой пришлют.

***

      В царском тереме всё также было сонно, спокойно и скучно. Всего лишь картинка для непосвящённых. Теперь Никита видел, что бояре на лавках — это декорация. Приблизительно той же значимости, что резные ставни на окнах или роспись на стенах. Даже муха в тереме жужжала как-то картинно, сонно. Мир, казалось, выцветал, а вот люди приобрели какую-то неприятную яркость.

***

— Явился! Явился бес! Говори, куда тело мученика подевал?! — на них налетел дьяк Филимон. Он орал так мерзко, так резко, так противно, что переплюнул даже самого себя. — Ух! Сейчас царь тебя в каземат! На дыбу! Да вениками огненными! Ух! — дьяк потряс кулаком, а потом лихо плеснул в лицо Никите святой водой. Реакции не было, точнее была, такая , какой никто не ждал от сыскного воеводы.       Никита резко выпростал руку вперёд, ухватил дьяка за воротник и подтащил к себе. Склонился к самому уху и тихо, ласково прошептал: — Царь, говоришь? — лицо исказилось в болезненной гримасе. — Возможно. Перетерплю, бывало…. Только вот возьму, и прямо сейчас перегрызу твоё горло. Дьяк побледнел, подавился словами и тихо зашептал: — Пресвятая Богородица, спаси нас, — Никита же резко дёрнул головой ближе к горлу дьяка, щёлкнул зубами и так же тихо продолжил. — Тебя спасти не успеют. Ходи, оглядывайся.

***

Всё произошло быстро, слышал Никиту только дьяк. Еремеев видел со стороны, но о чём была речь — не понял. Сыскной воевода разжал руку и Груздев упал на пол. — Что же ты, Филимон Митрофанович, водой в порядочных людей брызгаешь? — почти в прежней манере выдал воевода. — Вон и сам на мокром упал. Груздев не скандалил, просто отползал от «твари» выдавшей себя за воеводу.

***

      Царь человек был прогрессивный, для своего времени, сметливый. Частенько видел и понимал о людях то, о чём они сами могли и не догадываться. В первую встречу, когда Яга привела Никиту, Горох увидел ошалевшего и удивлённого парня, который не понимал куда он попал, что происходит вокруг. В пыточной он видел человека, которому ни капли не стыдно и в содеянном он не раскаивается, считая себя правым. Потом выяснилось, что виноват Никита не был ни в чём. Пока сыскного воеводу пытались выходить от ран, Горох имел возможность разглядеть человека, который не помнил часть жизни, а что-то помнил слишком хорошо и терзался этим. И если царь надеялся, что станет легче, то ошибся. Легче не стало.       Дверь открылась и в тронный зал вошли сыскной воевода и сотник Еремеев. Горох мельком взглянул на Никиту. Всё было плохо, вспомнилось, как участковый берёг свою старую форму, как последнюю связь с тем местом, где он родился, вспомнил, как ему доложили о её уничтожении, как потенциально опасной вещи. А ещё знал каких трудов стоило пошить ещё одну такую же. Благо памятью и глазомером государь обладал отменными. А уж скольких усилий стоило изготовить фуражку, ведь никто не брался, но нашёл Горох умельцев. Все усилия пропали зря, форму Никита не носил в принципе. Сейчас вид сыскного воеводы был как у человека, горящего фанатичной верой во что-то, дошедшей до той стадии, когда ради этой веры можно пожертвовать и жизнью. Чтобы это понять, царю хватило мимолётного взгляда. — Вызывали, ваше величество? — спокойно спросил Никита. — Челобитная на тебя, сыскной воевода. Вот, Кнут Гамсунович, жалуется на тебя и твоих людей. Немцев на слободе пугаете. Да пусть он и сам скажет. — Ваше царское величество, — всё-таки Шпицрутенберг умел себя держать. Какие коленца выделывал, какие словесные кружева плёл! А сыскной воевода думал о том, что посол похож на циркуль в фиолетовом камзоле, и парик напоминал уши пуделя. — при всём моём уважении к сыскному воеводе, — тут он прижал руку к сердцу, — это же произвол. Герр Сприц очень уважаемый человек. Он лекарь, его многие знают и…

***

      Никита не слушал этот бубнёж, дышать становилось трудно. Слишком долго он не спал. Двумя пальцами он оттянул высокий ворот жупана. Этот жест не укрылся от наблюдательного Гороха. А посол всё говорил и говорил. К чести, его не требовал он казней или кар, только публичных извинений и денег. К разговору Никита Вернулся ровно на том моменте, когда Кнут Гамсунович заявил: — Это же богопротивно. Он христианин, чистый человек, а его потащили насильно лечить какую-то… — тут он замялся, а сыскной воевода улыбнулся. Если оскал назвать улыбкой. — Царь батюшка, — Никита снова оттянул воротник, — а дозвольте и мы скажем? — Говори, сыскной воевода, — для верности Горох кивнул. — Еремеев, что там при обыске-то нашли?! — Сейчас, воевода-батюшка. Вот опись, всё честь по чести. Вот барбариса сушёного, пополам с арникой три фунта, мандрагоры на спирту заготовленной, масла петрушечного крепкого, шесть бутылей. И три странных спицы изогнутых, а ещё раствор йода и крепкие рассолы. — Так как? Кнут Гамсунович, ничего про подпольные дела этого лекаря нам не расскажете? — Никита снова оскалился в улыбке. По реакции посла было видно, что он и не знал об этом, но дипломатом был хорошим. — Христианская мораль предписывает помогать несчастным, не спрашивая причин. Неужели это грех? Или… — Список несчастных прилагается, — не удержался Никита. Голова уже кружилась и хотелось пить. Тронный зал сжимался до размеров ореховой скорлупки и грозил раздавить. — Пусть ваш лекарь не ссылается на Бога, а рассуждает о знакомых ему вещах. Посол спорить поостерёгся, тем более дело ему представили в другом ключе. Кивнул и заговорил. — Хорошо. Это справедливо, но бить уважаемого человека по лицу! Публично! Это оскорбление! Я требую… — Лекарь оскорбил государя, — спокойно вмешался Еремеев. Горох потемнел с лица, посол побледнел, дело принимало серьёзный оборот. — Как?! Не может быть! - посол всплеснул руками. — Может, ещё как. Сыскного воеводу принародно обозвал холопом. Орал что сгноит. И тому есть около десятка свидетелей, и ваших слободских тоже. Показания все здесь. В этот миг Никита подумал, что всё же Еремеев молодец. Очень толковый мужик. Горох принял бумаги, пробежал взглядом и изрёк: — Сприцу батогов и вон из Лукошкино, а об остальном мы уже будем толковать не с тобой, посол немецкий. Все, кроме сыскного воеводы и сотника, вон.

***

      Сразу же после этих слов подключились стрельцы из охраны государя. Ребята хмурые, сумрачные и верные лично царской семье. Не особо церемонясь, они выпихивали всех. И как раз вовремя. Никита снова оттянул воротник, потом замер как натянутая струна и рухнул на пол. — Это от духоты. Лекаря сюда, — распорядился Горох и один из стрельцов исчез. Второй остался охранять. — Батюшка сыскной воевода, — Еремеев попытался расстегнуть кафтан. Для этого надо было развязать широкий кушак. Ивашов почувствовал, что его тормошат. Сразу нахлынули воспоминания о пытках, и он попытался отбиваться. Толкнул Еремеева, попытался отпихнуть царя, но оставшийся стрелец просто прижал брыкающегося воеводу к полу своим кафтаном. — Царь батюшка, — заметил охранник, — он, как деревянный. И верно, тело воеводы замерло, мышцы будто бы закаменели.

***

      Лекарь явился быстро, посмотрел на сыскного воеводу и попытался пощупать пульс. Попытка разогнуть руку успехом не увенчалась. Мышцы были будто бы сведённые. Помучившись минут десять, лекарь заключил: — Хорошо бы воеводу раздеть. Сердце бы послушать, только вот он не пускает меня к себе. — Как это не пускает? — изумился Горох. — Уже ж не дёргается. — Царь батюшка, так вон как застолбел. Руки-ноги не гнутся, ровно проклял кто.

***

      Так Никита снова оказался в той же горнице, где и пришёл в себя почти год назад. Горох был мужик решительный. Достав нож, выпроводив стрельца, он хотел срезать вещи с Никиты. Тот, как осознал, так и заскрипел зубами. Этот жуткий звук немного охладил порыв царя, который боялся, что Никита помрёт. — Что делать будем? — спросил царь у Еремеева. — Можно Митьку позвать. Он как-то управлялся.       Это зрелище можно было заносить в хронику невозможных вещей Лукошкино. Митька пришёл быстро, поклонился учтиво и…рассудил здраво. Этот раздолбай умел ухаживать за слабыми. Правда в деревне в основном это были жеребята, а уж к лошадям Митяй питал уважение и трепет. Теперь вот под его опекой оказался сыскной воевода. — Батюшка сыскной воевода, — Митя то ли взаправду был слишком прост, то ли наоборот очень непрост, — зачем в сапогах отдыхать? Дай-ка пособлю.       Под удивлёнными взглядами присутствующих Митях стащил сапоги с воеводы, затем потянулся к кушаку. Ивашов вздрогнул, а Митька положил огромную лапу ему на плечо и слегка потрепал. Глаза Никиты прояснились, челюсти расслабились, и он прошептал: — Митя, дай воды.       Лекарь передал флягу с водой Митьке, тот поднёс её к губам сыскного воеводы. Ивашов пил много и жадно, часто сглатывал, будто бы долго томился жаждой. — Батюшка сыскной воевода, — лекарь посмотрел на царя, — а позволь осмотреть тебя. — Смотри, — кивнул Никита, — только руками не трогай, — такого хмурого взгляда у Ивашова никто из присутствующих не видел никогда. — Батюшка Никита Иванович, а надо, — вздохнул Митька. — Надо.

***

      Спустя полчаса уговоров, Никита всё же согласился на осмотр. Всё это время Митька как-то странно вглядывался в лицо сыскного воеводы а потом спросил: — Никита Иванович, а что с глазами? Лекарь посмотрел на Ивашова и присвистнул. Зрачки сыскного воеводы были расширены. Как выяснилось, сердце билось, как у загнанной лошади, однако, сам сыскной воевода по этому поводу не волновался. — С глазами? Они на месте, — всем присутствующим показалось, что Никита скривился в ехидной ухмылке. — Более того, скажу так. Их у меня два. Можешь мне привезти того отвара, что бабуля делала? — Какого ещё отвара? — уточнил лекарь, но Митьку отпустил. Нужно было понять, что сейчас происходит. - Хорошего, - ответил Никита Иванович. - Этот отвар - какой надо отвар.

***

      Митя отвар привёз, точнее травы для него, развернул на столе и спросил: — Заварить? — сыскной воевода кивнул. — Нет уж, позвольте, — лекарь понюхал травы, перебрал их руками и строго посмотрел на Ивашова. — Как вы это завариваете? — А как всегда, кипятком, — он закинул ногу на ногу и сел в самой развязанной позе. Это было странно. Царь и сотник переглянулись, и Горох спросил. — Тебя бабуля этим потчевала? — Ага, — Никита снова кивнул и оскалился. Ему было бы совсем хорошо, если выпить ещё отвара. И в голове прояснилось бы. — Только несколько капель в чай добавляла. А так ничего. Хороший чай, особенно если пару ложек на чашку с кипятком.       Лекарь только ахнул. Смесь была убойная и чаще всего использовалась, чтобы поддержать смертельно больных, когда у них не оставалось сил даже есть. Но чтобы кто-то добровольно пил её в таком количестве? Про такое он даже и не слышал. Всё же, надеясь на то, что слова сыскного воеводы всего лишь преувеличение, он спросил: — Никита Иванович, а как ты отвар делал? — Да как обычно, — и ведь скалился до хруста в ушах, — две чайные ложки на чашку. Хорошая вещь. Особенно вечером. И работать не мешает. Лекарь встал и кивнув головой дал понять Гороху, что рассказывать он будет без лишних ушей. — Что с ним? — спросил Горох озадаченно. — Отвар. Он спать не даёт, а сыскной воевода, как я понимаю, не спит уже несколько суток. Сердце трепещет как колокольчик. Боюсь, чтобы не оборвалось. — О как, — впрочем, долго царь рефлексировать не стал. — Митька, есть ли у Яги ещё такой сбор? — Есть, царь батюшка. Как не быть. — Всё собрать и привезти сюда. А Никита гостем у меня в тереме погостит. Еремеев, веди его туда же, куда в прошлый раз.       Фома Силыч подхватил Никиту под локоть и попытался поддержать. Какой там, ноги Ивашова уже и не слушались. Он чуть не упал, но с другой стороны его подхватил лекарь, попутно объясняя, что сыскной воевода должен много пить и спать, пока сердце не успокоится и не пройдёт эйфория. — Ох, я что ещё и приход словил? — подал голос Никита. — Уж прости, но приход я бы тебе не доверил. Хоть ты, вроде, и решил удалиться из жизни мирской, твоё право, но с приходом не справишься.

***

      Горох был тих и задумчив, будто принял для себя тяжкое решение. Никита не понял ничего, только мышцы снова начали напрягаться. Снова та же спальня, где он очнулся. Хотелось молчать, но язык работал как помело: — День сурка. Просто день сурка, из которого есть выход для всех, кроме меня. Или выход там где вход. Еремеев, не лезь. Тут он состроил козью мордочку и противно мявкнул: — Ну не надо меня обнажать.       Горох посмотрел на лекаря, тот кивнул, достал тёмный флакон, накапал в чашку с водой несколько капель и протянул Никите. Тот выпил и через несколько минуту свет начал меркнуть в его глазах. Он откинулся на подушки и уже не чувствовал, как с него стащили всё кроме нижних штанов. — Укрыть потеплее и пусть спит, — заметил лекарь. — Хорошо, что вовремя успели, — грустно вздохнул Горох. — Я бы не сказал. Как проснётся, в себя придёт, тогда и можно говорить, что успели. А сейчас сердце.

***

      Вопреки словам лекаря, сыскной воевода вовсе не уснул а впал в какое-то странное состояние между сном и явью. Иногда он приоткрывал глаза и видел озабоченность на лице царя, тоску и неопределённость на лице сотника. А ещё понял, что достаточно чётко слышит, о чём говорят рядом с ним. Капли, которые дал лекарь, принесли умиротворение. Спазмы, пусть и не все, начали проходить и от нечего делать, точнее от вынужденного недеяния, сыскной воевода стал прислушиваться. — Так, Еремеев, если кто спросит, мы с Никитой Ивановичем тут бражничаем и никого к себе пускать не велели. Никита почувствовал, как его приподняли и попытались напоить. — Царь батюшка, — вмешался Еремеев, — негоже самому. Дайте уж я или слуг позовите. "Ничего себе" — подумал Никита — "сам царь меня с рук поит!" — И прислушался дальше. — Нет, сотник. Никто не должен видеть воеводу слабым. Никто. — Он не слабый, — возразил Еремеев, — не после всего. Сам себя по кускам собирал. Ещё и мальчишку какого-то опекает. Он сильный. — Так-то оно так, — отметил Горох, — только другие про то не знают. Вот и не надо.

***

      Наконец, сознание померкло и Никита заснул. В следующий раз он очнулся через двенадцать часов, смог распахнуть глаза. Царь был здесь, рядом. Судя по всему была глубокая ночь. Что-то смутило воеводу, кто-то держал его за руку. Ладонь была сильная, мужская и ухоженная. Хотя характерные мозоли от тренировок с мечом очень хорошо чувствовались. Он хотел повернуть голову, да не смог. А ещё голос. Он узнал царя, вот только властности в нём не было: — Отче наш иже еси на небесех... Никита, черт тебя возьми, так же нельзя! Ты же себя губишь. Ну нельзя же так! Да святится имя твое... Ты только не помирай. Не бери на свою душу. Это уж пусть на мне останется... Да придет царство Твоë... Ты только очнись. Просто очнись. И вот тогда я тебе вдарю! Яга вернётся и сдам ей! С рук на руки!       В покоях было душновато, сознание снова начало уплывать, Никита, однако, успел всё же прошептать: — Пить, — царь услышал и подал прохладный чай. Потом осторожно положил ладонь над сердцем воеводы и понял, что ритм выравнивается. — Интересно, а мозоли на ладони от тренировок с мечом? — Никита считал, что он просто подумал, но сказанул это вслух. — От них, — заверил Горох и снова помог улечься.

***

      Утро не принесло облегчения. Никита Иванович сел рывком, зябко поëжился и уставился на Гороха. Царь стоял у окна и разрабатывал запястья. — Интересно, он спит когда-нибудь? — Никита снова сказал это вслух и даже не понял. — Сплю, сплю, — заверил Горох. — три часа ночью и три часа днём. — Этого мало, — заметил Никита. Прислушался к себе и понял что эмоции сильно притупились. — Уж кто бы говорил.

***

      Лекарь заходил ещё два раза, и вот он доволен не был. Считал, что сыскной воевода сильно перенапрягся. Да и сон должен был быть непрерывный, а не такой рваный. — Пойми, царь батюшка, сыскному воеводе нужно спать, а не бодрствовать. Он же сейчас зело многословен. Ежели так дальше пойдёт, я не знаю, что ждать. — Так вроде спит же, — Горох с сомнением посмотрел на лекаря. — Сам видел. Спит, бредит, правда иногда. — А вот ничего что я здесь? — подал голос Никита. — Не... Так то всяко было, но чтобы при мне ещё обо мне в третьем лице разговаривали, такого не было. — Так, — Горох посмотрел на сыскного воеводу, — ты что не спишь? — Не могу знать, царь батюшка, ибо умом слишком скорбен.       Мозг сыскного воеводы взвыл от ужаса, но прекратить паясничать он уже не мог. Слишком много всего навалилось, а последний совет у царя его доконал. Пока лекарь думал как умилостивить разгневанного царя, тот, правда, и не думал злиться, Горох подошёл к Никите и положил руку ему на лоб. — Горячий, словно печка, — резюмировала царь. — Надо его обтереть. Я сейчас настой дам. Легче будет.       В четыре руки дело пошло бы быстрее, вот только воевода не давался в руки. Вился ужом, уходил от прикосновения и никак не мог успокоиться. Как итог Горох попросил лекаря уйти, а сам заговорил: — Никита, надо обтереться, не то сгоришь от жара. А это... — От огня уже горел, — выдал Ивашов, — хуже не будет, царь батюшка. — Будет. Что-то мне подсказывает, что ты, Никита Иванович, сообразишь, как себе ещё похуже сделать. — В голосе царя слышалось раздражение. В конце концов он пытался всё сделать деликатно. Не получилось. — Я тебе не нянька. Эй, кто там! Сразу два царских стрельца вошли в спальню. — Большую лохань с прохладной водой, ромашковый отвар и чистую рубаху.

***

      Что было дальше, могли рассказать только стрельцы. Слышалась брань, матерщина и вопли, будто бы купали кошку. Воевода вырывался как зверь попавший в силок, но Горох был намного сильнее и смог засунуть его в лохань. На попытки сбежать надавил на плечи и сыскной воевода обмяк. Стало легче, он задышал ровнее, откинулся на борт лохани и засыпая услышал голос Еремеева, которого вызвали стрельцы. — Зачем так? Может лучше было мне. Он же теперь, царь батюшка, тебя палачом считать будет. — Будет, — и в голосе было столько усталости, что Никите стало стыдно за то, что не мог контролировать себя. — И, к сожалению, это справедливо. — Царь батюшка, — с ужасом выдохнул Еремеев, — неужели ты его сам... — Сотник не смог продолжить. В его голове не укладывалось, что царь способен собственноручно пытать того, кого считал другом. — Как же это... — Еремеев, оботри сыскного воеводу и уложи в кровать. Завтра будем думать, что делать дальше.

***

      Пробуждение было ярким, вот только облегчение не принесло. Никита помнил всё: что сам говорил и творил, что говорили при нём и о нём. Реакцию царя он тоже помнил и выводы сделал соответствующие. Они не радовали, но нужно было хоть как-то объясниться. — Ууу, — застонал воевода, — голова болит. — Вот, — как выяснилось, Еремеев был рядом и протянул ему чашку, — пей, легче будет. Пойду царю доложу. — Не стоит. И так уже много что наговорил. — Так ведь царь батюшка приказал.

***

      Горох пришёл только через полтора часа. До этого он принимал бояр, потом послов, потом военный совет. Как только царь появился в покоях, сотник поклонился и вышел. — Ты как, сыскной воевода? — в голосе было непритворное участие. — Спасибо, — тихо ответил Ивашов. — Значит, плохо, — резюмировал Горох. Сыскной воевода обхватил себя за плечи и посмотрел на царя: — Это точно маньяк, мне кажется я знаю, кто он. Но сама версия настолько абсурдна, что... — Подожди, — прервал царь и присел на постели Никиты, — расскажи где у тебя болит. Это ты можешь? Простая просьба, знакомый баритон, тепло протопленная комната и Никиту прорвало. — Я просто не могу, ваше величество, просто не могу. Я всё понимаю. Всё доказано, я не виновен, только всё равно не легче. Ждать боли от любого. А хуже всего то, что я... — Никита запнулся, не зная как продолжить. — Не можешь себя контролировать, — продолжил за него Горох. — И боишься, что кого-нибудь побьёшь? — Да, — тихо ответил участковый и кивнул головой. — Ты ведь поэтому хотел всё бросить. — Да, — снова сказал Никита. — Хорошо, — Горох вдруг ухмыльнулся, — вот бросил ты службу, а она тебя? На этот вопрос Никита не мог найти ответ. — Вот и я про тоже, — голос царя стал твёрже. — А теперь слушай приказ. Ты, коли сам за собой не следишь, остаëшься здесь. Утром и вечером докладываешь, мне как идёт следствие. И не только сомнения, а всё, что нужно для работы, что нужно стрельцам, ну и версии, естественно. Это ясно, Преподобный? — Ясно. А почему это я преподобный? — Не знаю, только палач тебя в святые записал. Тут уж Никита не выдержал и спросил: — Что? В святые? Ещё скажите, что Груздев меня в черти или бесы возвёл. — Ну... — Горох только улыбнулся. — И в мученики тоже. Вечером дам почитать доносы и челобитные, если будешь себя хорошо вести.