Глава пятнадцатая, в которой Никиту терзают смутные сомнения

— Ух! — Филимон Груздев потрясал кулаком над головой, угрожая неизвестно кому. — Ух! Тварь богопротивная! Упырь! Как есть упырь! Сжечь его надо, а пепел по ветру пустить! Ух, я ему устрою!       Кое как уняв колотящееся сердце, Филимон вздохнул и свернул в кабак. Там заказал себе штоф, налил чарочку: — Пресвятая Богородица, прими за лекарство, — выпил махом, не закусывая. Налил ещё. После третьей чарки его начало отпускать. Мир виделся теперь исключительно в радужных красках. Грезилось дьяку, как сам царь Горох награждает его золотом и титулом за службу верную, героем величает и говорит... — Филя, друг, что же ты пригорюнился? — в самый прекрасный момент грёз нарисовался Пашка Псуров. — Какие новости? Всё в трудах, аки пчела? И как участковый, аспид энтот? Всё жизни не даёт? — Тише, — Груздев кинулся затыкать рот Псурову рукавом, — не дай-то Бог, услышит. Помер батюшка Никита Иванович. Принял кончину страшную, лютую, мученическую. А на его месте тварь завелась. Ужасная. Глаза горят демоническим огнём. Веришь ли, Пашенька, — Груздев прижал руку к сердцу, рукавом другой руки утёр глаза, — а чуть не загрызла меня тварь эта проклятущая прямо во тереме царском. А государь батюшка и не знает ничего. Сам видел, как им мёд да закуски заморские несли. Он ведь и государя нашего съест, и бояр, и стрельцов и…. — Ой, да что ты такое говоришь? — Пашка всплеснул руками. — Так надо же об том отцу Кондрату отписать. А пока выпить для утешеньица?       Утешались исправно, со вкусом, и ажно до двух часов после полуночи. Пашка не выдержал и рухнул спать, а Филимон поднялся и отправился дальше. Улицы накрыл осенний туман, в котором толком не было видно ничего, правда дорогу он знал. Воровато оглядываясь и боясь быть узнанным, он семенил к весёлому кварталу приговаривая: — Не блуда ради, а токмо произволением грешной плоти иду в эту обитель разврата и порока.       Вот показался знакомый переулок. Дьяк хотел уже свернуть, как грубая ладонь зажала ему рот. Мужчина что-то пробормотал и Филимон, обладавший каким-то нечеловеческим чутьём, рванулся. Прокусил чужую руку и заверещал. Нападавший выругался и поспешил скрыться в тумане, а Груздев долго всматривался в удалявшуюся высокую фигуру. — Упырь, пресвятая Богородица, точно же упырь.

***

      Утро принесло немного облегчения. Сыскной воевода уже освоился и не придумал ничего лучше, как одеться. Еремеев застал его полностью готовым идти в сыскную избу. Сейчас Никита Иванович пересматривал свои записи и злился. Что-то ведь скребло, было не так. Вот ещё карта. И Никита вдруг заговорил и даже не обратил внимания, что Горох вошёл в комнату. — Еремеев, а тот стрелец, Ермолай, он как, сильно примелькался в городе? — Нет, он парень тихий, когда надо. А что? — Хорошо. Я передам ему карту. Требуется, чтобы он отметил на ней, где были найдены тела убитых девушек. Ещё нужно разузнать про пожар в торговом квартале. Что случилось? Как-то это всё мимо меня прошло.       Со стороны было смотреть приятно. Воевода подтянутый, умный и сметливый. Распоряжения выдавал чётко, вот только Горох помнил Никиту другим. Более горячим, строящим версии, доказывающим свою точку зрения.       Сейчас что-то глодало Никиту, но он молчал. Опасался говорить лишний раз. Горох кашлянул и готов был поклясться, что сыскной воевода вздрогнул: — Уговор наш помнишь? — спросил Горох. — Помню, ваше величество. Всё исполню.       Это была какая-то глухая стена, а царь вдруг понял, что долбить её бесполезно, только ждать, когда ветер занесёт в трещины кладки семена и прорастут деревья, разбивающие камень. — Тогда вот тебе мой царский приказ. Днём службу правишь, вечером ко мне на доклад. Ослушаешься… — Ваш кнут, моя спина. Да, я помню. Усталое признание факта больно задело. Конечно, так он его пугал в первые расследования, но после всего пережитого, подобная угроза была кощунством. — Нет. Стрельцы мои силком тебя сюда притащат и всё равно будет как я сказал. — Хорошо. Я понял, ваше величество. Разрешите исполнять.

***

      Если что-то может пойти не так, то обязательно пойдёт не так. Царь отпустил Еремеева. Тот забрал карту и отправился исполнять задание. Горох жестом показал Никите следовать за ним. Пришлось подчиниться. В уже привычной личной комнате за тронным залом был накрыт стол на двоих. Есть особо не хотелось, отказать нельзя. Всё же Никита про себя отметил, царь авторитетом и властью не давит. Расслабиться всё равно не получилось. — Негоже гостей голодными оставлять, — Горох показал на лавку. Видя, что воевода напрягся, сел не рядом, а напротив и подвинул к участковому тарелку с кашей.

***

      Завтрак своей тишиной больше напоминал не то поминки, не то дипломатический обед, на котором обе стороны прощупывали друг друга и составляли мнения. И если Никита уже давно решил, что Горох всегда действует только так, как выгодно государству на данный момент, не отвлекаясь на такие мелочи, как эмоции, то лучше просто лишний раз не говорить вообще ничего и не давать обратного контакта.       Царь же исподволь наблюдал за воеводой. Выводы не радовали. Определённые изменения были. Скованность стала меньше, спина уже не так беспокоила. Что с правым плечом, пока спросить было нельзя, не те теперь отношения. Не радовало другое. Кашу участковый взял, а вот масло не положил, да и сахар в чай не добавил. Единственный вывод, который смог сделать царь — воевода постится. Напрямую спросить нельзя. — Жду, тебя, Никита Иванович вечером. Расскажешь, что удалось узнать, а пока как обещал. И Горох из сундучка с бумагами извлёк письмо дьяка, то самое в котором Груздев решил, что участковый собрался в монастырь. Никита вслух прочитал его, посмотрел на Гороха. — Надежа государь, и при чем тут нечисть? Внутри царя всё замерло. Намерения приписываемые воеводе Груздевым, Никита не опроверг. — И как это понимать? Сыскной воевода?       Та же фраза что и перед арестом. Никто тогда не слушал. А попытки объяснить остались шрамами на спине. Поскольку кар дьяк не предлагал, Никита тихо ответил: — Как написано, так и понимать, государь. Благодарю за гостеприимство. Пойду я. Служба.

***

      Горох отпустил, понимая, что давить нельзя. Никита ушёл с прямой спиной, но такой напряжённый, с потухшим взглядом и затаённой болью, что стало не по себе. Царь, глядя сыскному воеводе вслед, дал знак принести новую почту и вызвать посла швейцарского королевства. И день снова побежал вперёд в трудах и хлопотах. И только поздно вечером, когда секретарь подал чай, Горох вспомнил о Никите. — Где сыскной воевода? — Только вернулся. Звать? — Зови.

***

      А вот с утра изменилось многое. Глаза Никиты Ивановича лихорадочно блестели. Он был бодр, деятелен и почти по-прежнему пылал энтузиазмом. С азартом он разложил на столе карты, записи, показания свидетелей и ещё кучу нужных мелочей. Царь подошёл ближе, упёрся ладонями в стол и начал рассматривать записи. — Надёжа государь, — Никита склонился над расчерканной картой. — Появились новые подробности дела. Вот где находились трупы.       Участковый сосредоточенно показывал пальцем на точки на карте. Горох пытался поймать мысль, но что-то ускользало. — Можно перо и чернила позаимствовать? И линейку. Никита погрузился в свою стихию и сейчас был спокоен и полон решимости. Он начал снова черкать по карте. Наконец он закончил и показал царю. — Так, девушки лежат на противоположных концах.... А в центре... Ох ты ж. — Торговый квартал. — поддержал Никита. — И не просто торговый квартал. Там же примыкает Немецкая слобода. — Думаешь душегуб оттуда?! Ну сейчас я им! Всех на дыбу и дознаемся. — И получим пару войн, недовольство на слободе, немного бунта и на выходе целое ничего, — устало заметил Никита. — Надо понять, по какому принципу...

***

      Договорить он не сумел. Левое плечо прострелило болью, будто бы его опять подняли на дыбу. Попытка пошевелить рукой с треском провалилась и Никита, прижав левое плечо правой рукой, подался вперёд, пытаясь найти удобную позу. Только согнуться он не успел. Царь крепко обнял его за плечи и прижал спиной к своей груди. Никита заскулил от боли, попытался вывернуться из захвата. Не получилось, дёрнув пару раз всем корпусом, и поняв, что ничего не получится, он глухо зарычал. Царь только сильнее прижал его к себе. — Да ты не рычи, сейчас отпустит. И дёргаться не надо. Ну куда ты заваливаешься, ведь нерв зажмёшь и станет хуже.       Горох говорил ещё что-то и разминал руку воеводы. Боль, пронзавшая всё плечо горячей искрой, сосредоточилась над ключицей и в подмышечной впадине. Теперь рука и часть груди не были будто бы охвачены пламенем. Сыскной воевода понял, что расслабляется под тяжёлой рукой царя. Вскоре Никита задышал ровнее, боль отступала. — Спасибо, ваше величество. — Воевода выдохнул и продолжил будто и не было сейчас ничего. — Нужно понять, кто он. Попробую опросить всех, может кто маньяка и видел. — То есть, это не Панкрат? — царь с насмешкой посмотрел на Никиту. — Нет. Не Панкрат, — ответил Никита. — Просто ему было невыгодно сообщать о пропаже девушек. Вот пусть теперь и сидит. Думает. — Да как скажешь. А кто Лобова просил ему горячее таскать? — Там почти не кормят. В любом случае, человеком надо быть до конца. Царь промолчал, а затем заговорил: — Это, конечно, правильно. Скорее всего, так было там, откуда ты пришёл. Только здесь другая жизнь. Более простая. С одной стороны, ты его кормишь из христианского милосердия, вот только не понимаешь, он же не изменится. Тебя он уважает, скорее даже боится, только вот зря всё это. Никита вздохнул, снова потёр плечо, и глядя на царя, тихо сказал: — Да где же уж мне понять. Дыба, да виска, да кнут орлёный милосердию не учат. А холод, голод и одиночество те ещё товарищи. — Он говорил спокойно, размеренно, не обвиняя и от этого становилось только страшнее. — И ничего не могу изменить. Ничего и никого. Вот только пока я жив, хоть на малый срок, я могу не допустить жестокости. И это тоже результат.       Горох потемнел с лица, было видно, что он в ярости, только Никита не понимал — ярость была направлена не на него. Наконец, царь выдохнул и заговорил: — Одинок ты, Никита Иванович, не был никогда. Митька сразу к тебе прибежал, и не пустили его только по моему приказу. Да и Еремеев землю носом рыл. Искал виновных. — А я и не сомневался. Они мне друзья, я знал, что они не поверили. Ладно, дело не ждёт, вечером доложу о том, что удалось узнать.

***

      На сыскном подворье было тихо. Не слышались приказы сыскного воеводы, не отвечал сотник Еремеев. Двор будто бы вымер окончательно, только двойка дежурных стрельцов обходила двор, да Митька Лобов, сидя на крыльце чинил конскую упряжь. Можно было и рискнуть, тем более дяденька давно не появлялся на берегу и неделю уже не занимался с Гораздом. Не таясь Горазд, прошёл во двор, посмотрел на Лобова и заговорил. — День добрый, мил человек, — Митька взглянул на парня, кивнул и спросил. — Добрый. Что надо, парень? Обидел, что ли, кто? Так, давай, я разберусь, и заявления не понадобится. — Да нет. Я не за этим. Скажи мне, пожалуйста, здесь был стрелец неприкаянный, где же он? Куда запропал? — Да какой же он неприкаянный стрелец, — Митя нутром понял, кого только что так охарактеризовали, — это батюшка сыскной воевода — Никита Иванович.       Горазд вздохнул. А что было ждать от этого детины? Все знали, что Дмитрий Лобов человек честный, добрый, но не высокого ума. Вот и здесь явно он не понимал, что хочет Горазд. Сечник вздохнул и спросил по-другому. — Да нет, же, не сыскной воевода. Стрелец где? И Митька, решив, что речь идёт о Еремееве, ответил: — Так уехал вместе с батюшкой сыскным воеводой. Ещё третьего дня и пока не возвращался.       Горазд вздрогнул. Все исчезновения заканчивались плохо для парня. Круги под глазами становились больше, движения дёрганнее. Похоже, воевода использовал парня чтобы срывать на нём злость. — Хорошо, — Горазд кивнул, а сам подумал, что человека надо спасать, пока его тут насмерть не забили.       И ведь только Никита Иванович и сотник Еремеев вернулись на подворье, Горазд проводил недобрым взглядом сыскного воеводу. Вот удивительно, как вещи меняют людей, Ивашов не был узнан со спины. Да и апатия ушла, осталась нездоровая энергичность, подтянутость. Сапоги на каблуках поменяли походку, плотный стрелецкий кафтан жёсткого кроя сделал фигуру более вытянутой. За счёт воротника и круглого рукава, плечи казались шире, а на контрасте большого кафтана и зауженных шаровар ноги казались суше и мускулистее. Пусть со спины воевода не казался ни сильным, ни ловким, Горазд не обманулся этим. Мягкая, пружинящая походка, уверенные движения, хотя иногда были резкие жесты, выдававшие в сыскном воеводе параноика. Голос молодой, громкий, звонкий. Указания он давал чёткие, ругался зло, язвительно и немилосердно. Стрельца при нём не было, тогда Горазд побежал на старое место, в надежде найти парня там. Никого.       Только расположились за столом, только Еремеев стал предлагать версии, как в дверь заглянул Ермолай: — Батюшка сыскной воевода, есть новости, — Ермолай держал в руках растрёпанные записи, — и плохие тоже есть. — Давай с плохих, — решил Никита. — Ещё один труп. Мы тихонько поспрошали, девка Татьяна. Проживала одна. Вот только, — Ермолай задумался, — дозволь, воевода батюшка, соображение высказать. — Излагай, — Ивашов посмотрел на Еремеева и кивнул. — Странно всё как-то, Никита Иванович. Вот смотрите, я здесь всё отметил, где покойницы лежали. Так вот, Татьяна эта от них далековато. Почти у городской заставы. Потом вот ещё, все девушки из весёлого дома, а эта… — Ты говори, говори, — поддержал Никита. — Она кружевница. И она не рыжая. И ещё, горло перерезано, и кишки наружу, но что-то не так. Смотришь и что-то не так. Не понимаю, что, мне не нравится, как она выглядит. — Привыкнешь, — тихо заметил Никита Иванович, — все привыкают. — Не про то, что-то вот совсем не так. А что, не пойму. Присмотреться надо к трупу. Мы пока нашедшую её соседку опросили да придержать язык приказали. Думаю, сейчас её на подворье нельзя везти, нечего округу будоражить. А вот вечером, как квас и провиант повезём, так ещё одну телегу с рогожкой никто и не заметит. Разрешите идти, воевода батюшка. — Молодец! Иди! Ермолай ушёл, а Никита посмотрел на Еремеева: — Где ты его нашёл? Толковый, наблюдательный. Для дела подходит. — Сам пришёл, — Еремеев был доволен. — Ты тогда к царю, скажи, что наметились подвижки в деле, и с докладом я прибуду завтра с утра.

***

      Еремеев кивнул и отправился обратно в терем, а Никита вернулся в избу, переоделся попроще и отправился во двор, ловить сентябрьское тепло. Замкнутые помещения теперь вызывали у него тоску. Спаслось плохо. Сейчас, в эти светлые сентябрьские дни, вспоминался арест. И если с утра были тренировки, днём он пытался вести расследования и разбирался с накопившимися жалобами, то к ночи в голову лезли мысли. Вечером, час за часом, он проживал свой арест, видел лицо Гороха, застывшее в неверии и каком-то отвращении, потом память подкидывала тот единственный допрос, на котором присутствовал царь. Он помнил его грозную фигуру, сосредоточенный взгляд и молчаливое согласие с насилием. Тут не надо было быть большого ума — Горох сам дал разрешение на пытки. Дальше, острой тупой иглой, занозой, вокруг которой всё воспалялось, шли другие воспоминания. О том, как царь поил его морсом, как помогал лекарю менять повязки, как он говорил с Митькой. И ведь понимал Никита Иванович, что царь не лгал. Видел, что мается он виной, что не рад тому, что случилось. Только вот поделать с собой ничего не мог. Обиды не было, грусти не было, просто в присутствии Гороха проявлялась только одна реакция: замри или беги. И ведь сделать почти ничего нельзя.       Самое худшее на данный момент были сны. Сны о прошлом, которого он почему-то толком не помнил. И большая часть его мыслей была занята одним вопросом: как же он попал сюда? Казалось, найдёт ответ на этот вопрос и поймёт многое, и дело раскроет. Только ответа не было. Какие-то осколки образов, мыслей и дальше тьма.       Солнце клонилось к закату. Никита Иванович зябко передёрнул плечами, взял со стола планшетку, единственное, что не уничтожили от формы просто потому, что в день ареста она лежала на столе, и отправился в поруб. Спустился, повесил светильник и сел прямо на пол. Если вслух рассуждать, то думается куда лучше. Вот и Никита Иванович открыл планшетку и начал: — Первое. Сейчас имеется шесть трупов с признаками насильственной смерти. Убиты чем-то похожим на мясницкий нож. Раны чёткие, глубокие. Первая рана, всегда перерезано горло. И… Стоп. Первая рана горло.       Ивашов подошёл к свежему трупу, откинул рогожку и всмотрелся. Так и есть. Первый удар был ножом в сердце, об этом говорило чёткое пятно крови на девичьем сарафане. На мёртвых запястьях были чёрные следы. Девушка боролась. Горло было перерезано нечёткими, рваными движениями. И живот был вспорот, будто бы мышцы пилили, а не резали чем-то тяжёлым и очень острым. Никита застонал, придётся ещё раз обращаться к Никифору, без отдельного мнения в этом деле никуда, но вот девица Татьяна — точно не жертва маньяка. Её убили, и убийство замаскировали под потрошителя. Прав был Ермолай. Вот что его смутило. Кто-то пытался подделать убийство.

***

      Эта мысль немного царапала, но пока ничего конкретного не было. Ничего, Яга вернётся, и будет легче. А пока Ивашов вернулся к делу, разрабатывая версии, он что-то записывал, отметал в сторону, снова записывал. Даже в отдельную колонку вывел возможность сообщника, осмотрев кровавый отпечаток ладони на стене. Хоть стрельцы толком никого в тот день и не видели. Последний труп тоже мог быть делом "сообщника" или бытовухой. Это тоже нужно было выяснить.

***

      Горазд в эту ночь не спал, он прошёлся вдоль реки и решил, что надо будет зайти к чёрту на мельницу, возможно, поговорить с русалками. Сомнения всё же были. Он не смог осмотреть все трупы, но вот через навь узнать, что да как, вполне. Утром он вернулся к подворью сыскного воеводы. Широкие ворота распахнулись, и он увидел, как сотник Еремеев и Дмитрий Лобов волокут блаженного, имя которого так и не удалось узнать, из поруба. Сечник аж плечами передёрнул. Осенью запереть беднягу в порубе на всю ночь?! Вот уж кто нехристи самые настоящие. Еремеев был зол, и Митька его поддерживал: — Никита Иванович, что творишь? Только-только легче стало! Нельзя тебе больше студиться! Лекарь же говорил! — Еремеев, лекарь много что говорил. Ты лучше скажи, а где Татьяну нашли? — Ну как где, почти у городской стены. В простеночке лежала. — Так. А ценности при ней какие были? — Да не было ничего. Всё унесли. А что? — Думаю, её убили другие люди, — устало заметил участковый, — её выделяем в отдельное производство. Мне нужно сейчас…. — Баню, — резко встрял Митька, посмотрел строго, что ему было несвойственно, — баню, есть, спать и только потом остальное. — Митька, ты… — Начал Никита в своей прежней манере, но осёкся, ибо Лобов улыбнулся и заявил. — В ковёр закатаю и снесу в баню. — А я помогу, — тут же добавил сотник.

***

      Митька Лобов искренне считал, что баня лечит. Как только Никита оказался снова в сыскной избе, Митяй озаботился здоровьем сыскного воеводы. Вот и сегодня, он с самого утра заявил: — Батюшка-сыскной воевода, Никита Иванович, пожалуйте баньку. Сейчас попаримся, и аппетит, глядишь, появится.       Участковый лишь кивнул. Он не капризничал, исправно пил отвары, ходил в баню, а вот есть не хотел. От еды его мутило, а ещё не покидало ощущение какой-то неправильности. Похоже, каземат сломал, его. Оглядываясь назад, он не понимал некоторых своих поступков. Будто бы они были навязаны мороком или чьей-то волей. Ивашову казалось, что какая-то его часть потерялась. Он и до пыток иногда ловил себя на мысли, что что-то не так, а сейчас это чувство в разы обострилось. Ему нужно было думать о том, как сохранить разум и здоровье, как восстановиться, а он ловил себя на странных мыслях. Почему это он ничему не удивлялся в этом мире? Почему ему не были интересны колдуны и русалки, черти и лешие? Даже Яга не вызывала интереса, была просто, как бабушка. И царь Горох виделся как-то иначе. Казалось, Никита не мог осмыслить всю серьёзность положения.

***

      Сейчас он стоял в предбаннике перед запотевшим зеркалом и рассматривал себя. Ещё одна странность этого места: история здесь пошла по другому руслу. Не сложилось крепостное право, артели активно применяли магические умения, не было эпидемий, знахари их успешно гасили. Вот даже зеркала были, почти такие же как в двадцатом веке, и даже не очень за дорого. Зеркало без прикрас показывало суровую правду. Худой, рёбра отчётливо проступили, следы ожогов на правой стороне груди, животе, голенях. Лекарь говорил, что следов не останется. Врал, наверное. Выглядел он жалко, но не это привлекло его внимание. Белый рубец на правой стороне живота, прямо над печенью. Почему он не помнил, как обзавёлся этим шрамом? — Полноте вам, батюшка сыскной воевода, горевать, — Митька по-своему истолковал его замешательство, — вы ведь не девица красная, шрамы вас не испортят. Да и сойдут они. — Митя, а принеси-ка ты ещё одно зеркало, — нахмурился Никита. — Зачем? — Митька дураком не был. Охламон, необязательный, но не дурак. Рассматривая багровые рубцы от кнута, он думал про себя, что эти сволочи могли бы и плеть взять, а не так вот издеваться над человеком. Хоть бы зажило нормально. — Неси, — и лейтенант снова замолк.       Митька держал зеркало, а Никита Иванович с отвращением рассматривал плотные рубцы, багровые и всё ещё чувствительные, но не их он искал. Так и есть, на спине виднелся выход старого ножевого ранения. И снова возникал вопрос — откуда?