Глава шестнадцатая, в которой начинается великое очищение

      Пожар в деревянном городе событие рядовое. Особенно если отопление только печное, а освещение — свечи. Джейкоб Андерсон, в прошлом полковой хирург, а ныне торговец галантерейным товаром, смотрел на пепелище своей лавки спокойно, с достоинством истинного британского джентльмена, чем вызывал уважение и сочувствие окружающих. Сам он принял событие холодно, тем более что лавка была застрахована, патент на булавки, иглы и новые корсеты приносил неплохой доход. В душе его, однако, была буря. Он понимал, что пожар — Божья кара за нерасторопность. Из грязного и погибающего Лондона девятнадцатого века он был призван в этот более чистый мир с великой миссией. Не допустить его разложения и падения. И он старался. Он очищал мир от скверны и блудниц. Душил разврат на корню и придавал мерзким телам этих блудных женщин эстетической красоты.       Сейчас он понимал: пожар — это сигнал. Он замедлился, он отступил от миссии. Он не решился покарать завсегдатая нечистых мест. Бог простил его, но прямо показал, что разврат ползёт и захватывает всё. Когда он возвращался к себе, чтобы подумать над жизнью, то встретил двух девушек из немецкой слободы. Это было вызывающе! Как смели они смотреть в глаза другим? Как смели так громко смеяться? И одна из них улыбалась. Улыбалась именно ему! Заманивала в пучину порока! Господь был справедлив и указал путь. Огонь пал на его обитель, а на блудниц падёт гнев Господа. И он будет проводником его воли. Сложного ничего не будет, ибо блуд и беспечность всегда идут рука об руку. От мыслей его отвлёк голос толмача. Тот звал его, показывая на стрельца, который хотел поговорить с потерпевшим: — Был ли кто-нибудь в лавке на момент пожара? — толмач быстро перевёл вопрос. Джейкоб только покачал головой. — Вам есть куда пойти? — Джейкоб снова покачал головой, но расстроенным не был. — Господин стрелец, — это вмешался Шпицрутенберг, который был свидетелем пожара. — Общинный дом с радостью предоставит своё жильё сему достойному человеку, пока он не получит страхового возмещения и не отстроится заново.       Джейкоб приободрился. Он всё правильно понял, и Господь решил ему помочь. Нужно было действовать как можно быстрее. Повернувшись к немецкому послу, он поклонился и сказал: — С благодарностью принимаю ваше приглашение.       Пожар пожаром, но жизнь продолжалась. Слобода жила чинно и мирно. И вот в ближайший воскресный день нашлось время не только для проповеди в кирхе, но и для праздного отдыха. Мужчины постарше курили короткие глиняные трубки, почтенные дамы чинно обсуждали падение нравов местного населения и перемывали кости соседям, а молодёжь искала развлечения. И ведь нашла же. Кто-то позвал музыкантов, сначала несмело, а потом всё увереннее и сильнее раздалась музыка. Молодёжь сбилась в группу. Кавалеры степенно кланялись девушкам, девушки мило краснели и делали реверансы. Девочки приседали в нехитрых книксенах. И вот над слободой поплыла мелодия старого доброго керауса.       Дамы и кавалеры выстроились, друг напротив друга взявшись за руки. Первая пара несла в руках кружевной платок. Эта была самая прекрасная пара на слободе. Марта и Клаус, по весне должна была состояться свадьба, а сейчас вся слобода наблюдала, как она мило краснела, а Клаус не отрывал влюблённого взгляда, изредка смеясь, когда под платком пробегали пары. Потом он хулигански улыбнулся и опустил руку, теперь через платок приходилось прыгать. Чуть полная хохотушка Гретта, дочь пекаря, споткнулась и чуть не полетела кубарем вниз, но не рассердилась. Она звонко рассмеялась и смех её сотней серебристых колокольчиков разлился над улицей. И никто не знал, что скоро над слободой прольётся чёрный плач.       Танцы затянулись до полуночи, кавалеры проводили своих дам до калиток. Марта и Гретта были соседками. Весело щебеча, они попрощались, Марта повернулась к двери родного дома и вскрикнула, негромко, испуганно, но Гретта её услышала: — Марта? Марта, что случилось? Ой, — девушка споткнулась и чуть не заорала. Перед ней лежала Марта со странно задранной шеей, под девушкой посвёркивая в неверном лунном свете расползалось пятно крови. Сзади послышались шаги.       На этот раз крик шум и гам поднялся намного раньше. Отец Марты, озадаченный тем, почему дочь не вернулась до сих пор, отправился её искать и наткнулся на два трупа на пороге своего дома. Из развёрстой раны на шее девушки торчал окровавленный кружевной платок. Бог смиловался над несчастным он потерял сознание и не рассмотрел в потёмках, что стало с дочерью и её подружкой. А вот люди рассмотрели, и очень хорошо рассмотрели. Вся слобода собралась на месте убийства. Безутешный Клаус начал толкать речи, что в этой варварской стране им не будет защиты, надо потребовать всех к ответу. И в первую очередь сыскного воеводу, коли он не может следить за порядком. Уже через полчаса вся возбуждённая толпа двинулась к дому Шпицрутенберга. Посол кое-как успокоил разгневанных людей, убедив, что сначала надо предать девушек земле, помолиться и только потом что-то требовать.       Кто-то в толпе кричал, что нужно разнести сыскную избу, кто-то рыдал, но большинство людей согласились с послом, и всё, казалось бы, успокоилось. Кнут Гамсунович имел дар убеждать, он говорил много, велеречиво, взывая к совести каждого и немцы слушали его: — Вот, — посол сам едва не плакал, но показывал на убитых горем родителей девушек, — вот мы видим убитых горем людей, — потом он посмотрел на потерянного Клауса и спросил. — Разве Марта была злой и жестокой? — Нет, — сквозь слёзы пробормотал Клаус, — добрее девушки было и не найти. — И ты готов почтить её память тем, чтобы устроить погром?! А что она бы сказала на такое? Подумай, Клаус! Давайте проводим наших любимых в последний путь, достойно, красиво и спокойно. А потом я обращусь к государю. Он найдёт и покарает виновных.       И на время всё затихло. Девиц, против традиции, обмывали мужчины, поскольку зрелище было отвратительным. Справились не быстро, но к утру две девушки, наряженные в лучшие платья лежали в чёрных полированных гробах, прижимая к груди белые цветы.

***

      Горазд устал, забегался. То, что убийца человек — он уже понимал. Даже приметы имел кое-какие, но ведь под это описание можно было подогнать половину мужчин слободы и окрестностей. А убийца имел почти звериное чутьё, и нужно было иметь изрядную долю удачи, чтобы выследить такого.       Сейчас, однако, его заботил не убийца, хотя, он уже слышал сплетни, что убили двух немок. Он искал стрельца неприкаянного. Нужно было что-то предпринять, пока жестокий воевода окончательно не добил его. Неужели парень не видел, что губит себя? И почему сотник Еремеев, который вхож был к царю, да и недавно дворянство получил, ничего не предпринимает? Нельзя же серьёзно относится к выхаживанию парня после вспышек гнева у воеводы.       В итоге разузнать толком ничего не смог. И в толпе не потолкался, а девок хорошо бы осмотреть. Вот только немцы не повезли убитых в сыскную избу, а оставили в кирхе. Община всё равно считала, что «дикарям» нечего делать рядом с добропорядочными немецкими девушками.

***

      Утро началось со скандала на всю слободу. Пастор, который должен был отпевать девушек, пришёл в кирху и замер. Вроде те же два гроба, и цветы, но что-то смущало. А потом он понял. Платья обеих девиц были разрезаны ровно, в одно касание, и потом зашиты суровыми чёрными нитками, грубыми стежками. На светлой ткани проступили пятна от спёкшейся крови. Обивка гробов тоже вспарывалась и кто-то явно копался в ней. Может что-то искал, может подкладывал. Сразу же вспомнилась история с чёрной мессой, когда охранники посла вдруг стали упырями. А может и не стали, это сыскной воевода так рассказывал. На немцев ведь они не напали, так что и нечего было такой шум поднимать. Сейчас пастор багровел. Кто-то так непочтительно отнёсся к убитым. Этого было терпеть нельзя.       Новость расползлась за несколько минут. Вся слобода, в основном мужчины, вышла на улицу и двинулась в сторону царского терема. Гвалт стоял невообразимый, немцы сыпали отборной бранью в адрес местного населения и стрельцов. Местные терпеть не стали. Уже никто не скажет, с какой стороны полетел первый камень, но завязалась безобразная драка с оскорблениями, воплями и всеми неприятными последствиями.       Еремеевские стрельцы пытались рассечь толпу, образумить дерущихся и не допустить давки. Куда там! Становилось понятно, что скоро озлобленный люд схватится за ножи. Помощь подоспела откуда не ждали: — Дорогу! Дорогу! — разгневанный голос разнёсся над толпой. На вороном жеребце, раздавая щедрые удары арапником, проехал боярин Бодров и несколько человек из его свиты. Те не церемонились, угощая плетьми и тех и этих, а уж особливо немцев. — Что творите?! Еретики! Охальники! Гони их всех на слободу! И где посол?! Тебя государь немедля требует!       В терем Кнут Гамсунович попал злым, расстроенным и униженным тем, что не смог совладать со своими соотечественниками и их, как каких-то бродяг, боярская конница загнала на слободу. Ничего, он отпишет королю, да и здесь царю пожалуется.

***

      Горох был в ярости, на ситуацию, на себя, на жизнь. Сыпалось всё и на глазах. Душегуб издевался над лукошкинцами и всем отделением милиции. И ведь как красиво боярин Бодров воспользовался ситуацией! Знал же, что наведением порядка на улицах занимаются стрельцы сотника Еремеева, приданые сыскному воеводе, и вмешался. И ведь как ловко провернул! Гадюка! Не подцепишь! Расхристанный, на вороном коне, со своими людьми, предусмотрительно в простых кафтанах, так чтобы не узнали. Явился как раз к разогретой толпе и вломился, аки коршун. Люд православный, почувствовавший поддержку «верхов», ринулся выдавать немцам «проса на дорожку», кому-то под шумок успели и челюсть своротить. Теперь в тронном зале толпились пострадавшие немцы, бояре, их сыны, представители купечества и все требовали справедливости. Немедля найти, казнить и миловать!       Горох посмотрел на Василия Андреевича Кашкина, тот едва заметно кивнул, понимая, что сейчас основная часть переговоров может лечь на него. Бодров уже подзуживал бояр, рассказывая, что всё это случилось из-за участкового подлеца. И ведь самым простым решением и было всю вину свалить на Никиту Ивановича и сослать его куда подальше. И все были бы довольны. Кашкин тем, что Никита не особо пострадал, Бодров тем, что убрали докучливого участкового, немцы — решением проблемы. Да, довольны были бы все, а совесть можно и заткнуть. Только вот сам царь так не считал. Горячий и скорый на расправу, но в целом, справедливый, он решил заняться делом сам. — Кашкин Василий Андреевич! — грозно взревел царь. — Никитку сюда! Живо! И чтобы лично мой приказ сейчас же выполнил, и так же лично мне его перед очи ответ держать поставил!       Бодров приободрился. Боярин лучился таким довольством, что царю хотелось собственноручно вмазать по этой сальной физиономии, однако же терпел. Какими бы отношения не были, до банальной драки ему опускаться было нельзя. Он ещё успеет стереть наглую улыбку с этого сального и самодовольного лица.

***

      В сыскной избе тоже было «весело». Несколько дней назад кто-то подкинул узелок, а в нём почка, кусок печени и матка. Судя по всему, от разных жертв. Успевали только проворачиваться. Никита Иванович не то, чтобы ожил, но остановиться и оценить своё состояние он не мог. Только по вечерам записывал вопросы, касающиеся его самого и его жизни. Да тут ещё, как на грех, возможный сообщник душегуба пролез ночью в кирху, где готовые к погребению лежали две немецкие девушки — Гретта и Марта. Когда скорбящие родственники, слободские немцы и Кнут Гамсунович пришли на отпевание, они были оскорблены до глубины души. Девушек переместили из гроба, обивка домовин была аккуратно вспорота, её явно щупали. Да и девушек тоже раздевали, хорошо, что охальнику хватило совести одеть их обратно. Всё, что нужно было для погребения, явно тщательно перетрусили. Тому, кто это сделал, явно не хватило времени, окно было безжалостно выбито. Охранники слободы и стрельцы видели убегающего лиходея, но так и не смогли его толком разглядеть. Уж больно ловок он был. Такого стерпеть было нельзя. Вот только немцы, подстрекаемые толпой и новым пастором, а куда же без него, решили устроить погром, а не звать милицию. Как результат, девушек уже похоронили, «факты» множились, как поганки после дождя. И что с этим было делать? Никита вздохнул и продолжил писать, ещё несколько версий нужно было обсудить с Еремеевым. Того не знал Никита Иванович, что Шпицрутенберг тут же поехал жаловаться царю, угрожая попутно разрывом дипломатических отношений, карами великими. И пока сыскной отдел ломал голову над преступлением, в думе разгорелся знатный скандал.

***

      В ворота сыскной избы постучали и во двор въехала карета. Из новых, с хорошими рессорами, не тряская. Дверь открылась и на двор ступил Василий Андреевич Кашкин. Он поднялся в горницу, где и застал склонившихся над какими-то бумагами Еремеева и Никиту Ивановича. Выглядел сыскной воевода намного лучше, чем в прошлый раз. Правда, во взгляде была злая настороженность. Раньше Ивашов точно спросил бы, что случилось, зачем приехал боярин. Сейчас он просто молчал. — Никита Иванович, царь батюшка тебя видеть желает. Срочно. — Ивашов едва заметно вздрогнул. Ехать не хотелось. — Я за тобой Никита Иванович. Я как увезу тебя, так и сюда верну. Веришь? — Хорошо, — ответил сыскной воевода, но было видно, что не верил. Потому и не ответил. Он встал и направился к выходу, даже не оглянувшись на Еремеева. — Никита Иванович, не в таком же виде, — развёл руками Кашкин. Пришлось переодеваться, благо наряд остался ещё со святок.

***

— Прибыл сыскной воевода, Никита Иванович Ивашов, — объявили у порога, и участковый вздохнул с облегчением. Не нужно было говорить. Он бегло осмотрел зал — собралась вся государева дума. Кто-то тряс кулаками, кричал, что "не допустим!", кто-то требовал участкового в батоги и в Сибирь. Дым коромыслом и ничего нового лет на триста.       В тронном зале было душно. Как только провозгласили о появлении Никиты Ивановича, всё вокруг взорвалось. Бояре что-то гомонили, иноземцы фыркали и трясли париками, аки спаниели, вычёсывающие блох. Василий Андреевич провёл участкового к трону, где уже располагалось человек пятнадцать бояр. Никита Иванович обратил внимание, что все здесь разделились. Среди боярских сынов он видел секретарей, которых успел запомнить, пока лечился, Старшего сына Кашкина, нескольких Бодровых-младших, которым в отчем доме ничего особо и не светило, несколько человек из бояр похудороднее, но достаточно многочисленных родов. Обстановка была такая, что можно делать ставки, кто кого вперёд поубивает. И ведь среди молодых и прогрессивных оказался дед Митрофан. Горох осмотрел всех присутствующих, посмотрел на Никиту и громко, наверное, даже грозно спросил: — Заходи, сыскной воевода. Вот жалобы на тебя поступают. Пусть немецкий посол скажет. — Ваше царское величество, — обратился посол, — это же варварство. Сыскной воевода должен… — он осёкся, видя, как вытянулось лицо царя. Горох приподнялся с трона и с угрозой в голосе спросил: — Что-то я не припомню, господин посол, чтобы сыскной воевода тебе на верность присягал. Или расписка какая есть, ты не стесняйся, покажи, я уплачу. — Я ничего не требую от господина сыскного воеводы. — С пафосом заявил Шпицрутенберг. — Только кто-то учинил варварство! Это дикость! Кто-то пролез в кирху, глумился над трупами. Две подданные немецкой короны погибли. Людям страшно выпускать жён и дочерей на улицу. А расследование? — Кнут Гамсунович поклонился Никите и продолжил. — Когда же поймают душегуба? Господин сыскной воевода, вы хоть и мне друг, но должны были предотвратить столь вопиющий и варварский акт неуважения.       По залу прошёл ропот. Кто-то бормотал про то, что нечего позориться, что Никиту надо жестоко наказать, чтобы не зарывался. Взгляд Гороха быстро выцепил особо ретивых и говорливых из толпы, чтобы потом не забыть их "наградить" за такие правильные, а главное, своевременные речи. Реакция сыскного воеводы была почти прежней, и это хоть немного успокаивало. Светлые брови Никиты Ивановича поднялись домиком, а в глазах появились бесенята. Царь надеялся, что Никита ответит сам. В противном случае Кашкин Василий Андреевич точно придёт на помощь. — Что скажешь, сыскной воевода? Никита опустил глаза, вздохнул и тихо, но твёрдо ответил: — Насколько я помню, государь, господин Шпицрутенберг настаивал на автономии слободы, — он повернулся к немцу. — Да, но вы обязаны производить охрану и отвечаете за безопасность. — В слободе у стрельцов нет полномочий, — Никита тщательно выбирал слова, а Гороху казалось, что иглы в сердце втыкает, — стрельцы Еремеева могут обходить только внешние улицы. Охрану слободы осуществляют охранники посла. С них и спрос.       Ответ был тихий, чёткий и по делу. Немецкий посол даже как-то побледнел, вспоминая, как на собрании общины поддался уговорам и рассуждениям о том, что внутрь слободы не стоит пропускать "диких варваров", дабы не тревожить покой мирных бюргеров и не соблазнять их принять греческую веру. Вот и получилось, что убийца спокойно прошёл на слободу, что означало, только одно — он там и живёт, убил девушек и также спокойно скрылся. И будь на слободе стрельцы, возможно и смогли бы его поймать, но все так много бегали и суетились, что даже никого толком не опросили. Вот за что боролись, на то и напоролись.       Горох с удовольствием наблюдал за тем, как бледнеет посол. Его так причесал даже не боярин, не министр, а просто сыскной воевода. Это дорогого стоило. И как всегда нашёлся тот, кто испортил момент. — Батюшка царь, — послышался голос кого-то из бояр, — сыскной воевода просто издевается. В железо его надо! Это один из рода боярина Бодрова решил проявить себя на ниве законности и дипломатии, но чутья не имел, и не понимал в какую сторону надо "воевать".       Царь метнул быстрый взгляд на Никиту. Участковый держался с достоинством и холодком. Вот только немного нездорового румянца проявилось на щеках, и Горох готов был биться об заклад, что подойди он ближе, то увидит расширившиеся в ужасе зрачки. Слишком хорошо помнил воевода и свист кнута, и треск пламени, и холод камня. «Но какое самообладание!» — восхищённо подумал Горох и посмотрел на Кашкина. Тот понял всё без слов. Поддержать воеводу, и, если придётся, за него ответ держать. — То есть, — вмешался в дело боярин Кашкин, — Бодровы считают, что немецкий посол вправе отдавать распоряжения сыскному воеводе? Интересно, а сколько за такое рвение вы получаете? А от кого? Или это не за деньгу, а так. — Ты бы, — тут он посмотрел на Бодрова старшего, — хоть сразу бы предупредил, что братец твой сущеглупый.       Пристыженный Бодров хотел что-то сказать, но поймал взгляд царя. Монарх нехорошо прищурился и боярин рухнул на колени. — Вон! — рявкнул Горох. — Все вон!       Бояре поспешили убраться, с поклонами и толкаясь. Долговязый посол, похоже, умел испаряться, так как ухитрился уйти из тронного зала быстрее всех. Никита Иванович дождался пока стрельцы вытолкают всех бояр, поклонился царю и пошёл на выход. Он шел с прямой спиной, твёрдо и уверенно, и даже смог не вздрогнуть, когда услышал вослед: — Сыскной воевода, останься. Разговор есть.       Горох махнул Никите и пригласил в маленький кабинет, примыкавший к тронному залу. Пришлось последовать за царём. Кабинет изменился мало. Хотя прибавились книги, карты, новый сундук, запертый на замок. Царь махнул на удобное кресло и не то предложил, не то приказал: — Садись, сыскной воевода. Никита молча выполнил приказ, а Горох, как когда-то давно, как теперь казалось, собственноручно стал разливать чай по чашкам. — С мёдом или с вареньем? Или бальзам дать? — С вареньем, — сыскной воевода даже не сделал попытки взять угощение. Просто смотрел и ждал, что будет дальше. Горох сам поставил угощение ближе к гостю, развёл руками и вздохнул. — Ты уж прости. Политика, она такая. Бояре слишком много воли взяли. Ничего, сейчас пусть боятся. Что скажешь, сыскной воевода? — Нужен был повод, любой, убрать от двора Бодровых, — вздохнул Никита.       Дальше, обычно, следовала цепочка рассуждений, как был сделан такой вывод, но сейчас лейтенант просто молчал. Получилась грустная ремарка. Не более. — Всё же голова ты, сыскной воевода. Вот ничего объяснять не надо. Сам всё понимаешь. Царь налил бальзам в рюмочку и пододвинул к Никите. — Ты пей, пей, — участковый осторожно отпил и вернул рюмку на стол. — Ещё спрошу. Шпицрутенберга как ловко уязвил за мягкое гузно, он ведь неплохо к тебе относится. Уважает. — Он немец, — тихо ответил Никита, — уважает. Приказ у него такой, но надо будет, через мой труп перешагнёт. Опять же, приказ, — Никита развёл руками. Чай так и стоял на столе. Если Горох допивал уже вторую чашку, то Никита свою только поднимал, переставлял, смотрел в неё, но так и не пил. — Чай пей, — участковый, судя по реакции, воспринял как приказ. Выпил половину, поставил чашку и ждал расспросов. — Сыскной воевода, — начал Горох, — вот ты мне скажи, что по губителю этому известно? — Пока точно можно сказать одно. Последнюю убивал не он. За это ручаюсь. Еремеев тоже согласился. — Откуда сие ведомо? Никита достал из планшета несколько листов. Выложил их на стол. — Первые три женщины убиты с одного удара. Горло им перерезали. Потом уже всё остальное. И ничего не пропало: ни денег, ни вещей. А вот с Татьяной другое. Убита ножом в сердце, что уже говорит о том, что убийца сильный, крупный. Горло резали посмертно и неумело. Да и неглубоко. Живот вскрыли в три этапа, тоже неловко. У других жертв разрез одни. — Так ведь много чего люди болтают. Двое убийц и на одну улицу? — Не болтают. Я сам тела осматривал. Никифор вон тоже с моими выводами согласился. — Какой Никифор? — А, так палач же, — ответил Ивашов, — палач. — Ты общался с палачом? — сипло спросил Горох. — Да. И что такого? Иногда даже по два три раза в день. Один раз двое суток. Ну для дела же нужно.

***

      Позже, когда Никита Иванович уже отбыл вместе с Кашкиным, Горох опустился в кресло и попытался успокоить сердце. Упрёк был справедливый. Слишком часто Никита его милостью "общался" с палачом. Но представить агонию на двое суток было выше сил царя. В итоге он вызвал дознавателя. Когда Иван Андреевич явился, Горох указал ему на кресло, показывая, что разговор будет долгим. Дознаватель сел и приготовился отвечать. — Что ты можешь рассказать о сыскном воеводе? — нетерпеливо спросил Горох. — Тебя, надëжа государь, что интересует? — Всё, — нервно выпалил монарх. — Не глуп, — сразу ответил дознаватель, — в своём деле сразу подкинул несколько толковых идей. Умён и наблюдателен... — Сколько длился самый длинный допрос? — перебил Горох. — Девять часов без перерыва, — дознаватель вздохнул, — его потом пять суток не трогали вообще. От любого прикосновения орать начинал. — А не двое суток? — Горох нехорошо прищурился. — Нет, царь батюшка. Двое суток он бы не выдержал. Такой... Не от мира сего. На первом допросе до последнего не верил, что спросят с пристрастием. И ведь не подлец. Я только один раз спросил, мог ли сотник Еремеев помогать шведам... — И? — царь смотрел в глаза дознавателя и видел там восхищение. — Он в яркой, цветистой форме сказал куда мне проследовать, помянул всю мою родню по женской линии и высказал невысокое мнение о моих умственных способностях. А так хорошо, что криклив был, на каждом допросе орал. Не то сердце бы не выдержало.