Глава семнадцатая в которой следствие вели как могли

      Дознаватель ушёл, а царь достал из запасов несколько бутылок крепкой настойки, пил и думал. И в этот раз, алкоголь почти не брал его. Мысли, мысли, мысли. Тяжёлые, тягучие, больные. И совесть, которая грызла. Он же не бревно в короне, Никита тогда «сделал очень больно», и Горох хотел показать, что предательство выходит боком. Конечно, он понимал, что нет необходимости в особо строгом содержании, но боль «предательства»… И Никита оказался в холодной камере, на хлебе и воде, без права содержания близкими, да ещё и почти в темноте.       Мог он в таких условиях посчитать, что допрос длился несколько суток? Мог. Судя по всему, сыскной воевода не соврал ему. Мог ли Никифор допрашивать его несколько суток, учитывая, что без дознавателя показания не имели значения? Вряд ли. А вот подручные палача могли и очень даже. Оставался один вариант — спросить Никифора на прямую, опять же, прошение его, о том, что хочет уйти грехи замаливать. Может, знает что?

***

      Никифор явился быстро, посмотрел на Гороха и промолчал. Не в его положении говорить первым с царём. — Скажи-ка мне, тут люди говорят, что ты с сыскным воеводою общался два дня и две ночи? Правда ли это, или клевещут? — царь нарочно умолчал об источнике информации, чтобы посмотреть на реакцию. Если соврёт, то себя выдаст. Никифор врать не умел, да и не стал, он посмотрел в глаза царю и сказал: — Истину говорят, царь батюшка. Земля начала уходить из-под ног. Двое суток непрекращающегося кошмара, боли и агонии! В глазах встал кровавый туман, но палач был так спокоен и говорил ещё что-то. Пришлось прислушаться: — … я же говорил, что нельзя так. Что холодно слишком, что надо в тепло, а ещё лучше лекаря позвать. Да разве он слушал! — Кто?! — царь в ярости грохнул кулаком по столу. — Кто?! — Так сыскной воевода Никита Иванович, — Никифор развёл руками. — Я же ему говорю, спать, мол, надо. Что ты, батюшка, устал, а он всё одно заладил. Девушки гибнут, надо искать, и пока он спать будет, душегуб ещё кого-нибудь убьёт. И как потом их близким в глаза смотреть? — Ясно, — ярость схлынула также внезапно, как и накатила. Недоразумение, но от него по спине прошёл холодок. Горох прикрыл глаза. — Никита Иванович — божий человек. — Никифор задумался и добавил. — Не гневайся на него, царь батюшка, немца он за дело побил. Ведь взывал же к совести и денег предлагал, и дело тайно сделать. Ан нет. Тот упёрся, а что же, ежели девка гулящая, так и лечить её нельзя? А Никита Иванович, он…Он даже их девушками называет, и ни разу ни укорил. И унижаться перед немцем тем не позволил. — Хорошо, — царь протянул Никифору небольшой кошелёк, — иди Никифор. Со службы я тебя пока не отпущу. Ты человек беспристрастный, ты людям нужен.

***

      Никита сидел в сыскной избе и, низко нагнувшись над столом, перечитывал записи. Что-то невидимое ускользало от него. Что-то нездешнее было в этих убийствах, нездешнее, но такое знакомое. Только вот вспомнить он не мог, трудно было. Еремеев тоже версий не давал, новостей от Ермолая не было. Было уже за полночь, когда участковый посмотрел на сотника и сказал: — Иди отдыхать, Фома Силыч, а я ещё посижу. — Ну уж нет. Батюшка сыскной воевода, тебе тоже спать надо. Утра вечера мудренее. — На том свете отосплюсь, — сказал лейтенант и снова склонился над записями. — Да что же это такое! Ведь явно близко к погибшим этот изувер живёт! А всё равно понять не могу! Ему будто черти ворожат. Черти? — тут сыскной воевода задумался. — Значит, надо опять идти к чёрту. — Боюсь, после последнего визита, чёрт не станет и слушать, — заметил Еремеев. — Одного не пущу. — Как хочешь, — быстро сдался Никита, но было видно, что он слишком устал и раздражён. Еремеев не обратил внимания, зато помог собрать хорошее угощение и подарок в качестве компенсации за обиду. Выдвинулись поздно ночью. Было свежо, уже и вода в лужах покрылась морозной корочкой и похрустывали льдинки под ногами, и туман вставал над рекой, обретая причудливые очертания. Казалось, прячутся в нём хищные тени, только отвернись и утащат, и никто никогда не узнает, куда пропал человек. Вдали показалась мельница. — Батюшка сыскной воевода, дозволь я поговорю? — Никита кивнул. Дверь открылась, и чёрт посмотрел на Еремеева, потом увидел участкового и пришёл в ярость: угрожал, топал ногами, пускать не хотел, но сотник уговорил. Даже извинялся за прошлую встречу, говорил что дело жизни и смерти. Чёрт ещё сомневался, но когда увидел подарки, немного смягчился. Не зря Никита Иванович принёс с собой еды, денег, отрез кожи на новые сапоги и даже глиняную трубку, прикупленную в немецкой слободе и табак. — Ладно, входи, — махнул рукой чёрт. Чая, однако, или выпивки не предложил. Сыскной воевода хмуро выставил перед ним подарки и пробурчал: — Ты уж прости. Пугать не хотел, — Никита уставился в пол. Ему тяжело дались эти слова. Чёрт подумал, но всё же ответил. — А я не пуганный, ты же не святой, чтобы меня одним крестным знамением в пекло отправить. Только уж коли сам пришёл, так не угрожай. А теперь свободен. Говорить не буду. — Слушай… — Не буду! — чёрт отвернулся. — Ладно, попытаться стоило, — вздохнул Никита и пошёл к двери. Обернулся, чёрт стоял к нему спиной, давая понять, что помогать не станет. Сыскной воевода ничего не сказал, просто открыл дверь, немного ссутулился, едва не задев угол. Потёр ладонью глаза.       Никита не слышал, как чёрт тихо обернулся. А тот смотрел в спину и ему не нравилось то, что он видел. От задора, удали и авантюризма не было и следа. Больной и почти сломленный человек. Что же случилось? Может помочь? — Эй, сыскной воевода, стой, — окликнул чёрт. — Садись, рассказывай. Тебе так важно эти два часа вспомнить? — Важно, но я… Не сейчас. Просто не сейчас. Такие дела нарисовались. Не сотрёшь. Женщины гибнут. — И много? — чёрт сделал вид, что ничего не знает. — Как выяснилось, да. Сначала думали три, вот только душегуб действовал с прошлой осени, как выяснилось. Минимум восемь трупов, и он не остановится. Вот я и думаю, вдруг ритуал или что ещё. Чёрт скривился, потом налил чай в две большие чашки, сел за стол и заговорил: — Вот слушай. Ритуал тут пытались провести, но я не знаю кто, зачем. Зато приблизительно знаю, как. Для него нужна чёрная книга. Ежели найдёшь книгу и поймёшь, что за ритуал, то и про убийцу сможешь понять. — Чёрная книга? — Никита сразу вспомнил заговор чёрной мессы. — Как она выглядит-то? Как та, что в чёрной мессе участвовала? — Нет. Не такая мощная. Обычная книга, возможно с красными надписями. Кожаная. Её сильно-то не спрячешь. Тьмой от неё тащит.       Ивашов вздрогнул. Кажется, он видел такую книгу. Книгу, с которой всё и началось. Видел в руках царя. Помнил его брезгливый взгляд. Вот и где она сейчас? — А книгу могли уничтожить? — Не могли. Не горит она. А может и могли. Кто же его знает? Я как ритуал почуял, так сразу и спрятался. Не хочу чтобы отец Кондрат меня прогнал. Мне и здесь хорошо. — Ясно, — Никита вздохнул. Повертел чашку. — Пойду я. — Ага. Только допей чай. Горячего, поди, давно не пил? И поешь немного. Перед Никитой шлёпнулась миска с мясным рагу. — Дожил, даже ты меня жалеешь, — но всё же поел.

***

      В избу Никита вернулся в дурном расположении духа. Книга была нужна, очень нужна. Правда, пока непонятно, зачем, но что-то важное в ней было. И книгу он помнил хорошо, и лицо царя, с отвращением глядевшего на книгу. И не только на книгу. С какой брезгливостью Горох тогда смотрел на Никиту! И сейчас нужно было обратиться к царю. Сил на это не было, но ведь убийца не остановится. Участковый вздохнул, подумал и сел писать: "Ваше величество, в деле маньяка появился след. Чёрная книга ритуалов. Вышеупомянутая книга фигурировала в известных Вам событиях. Прошу позволения осмотреть и изучить её." Никита перечитал записку ещё раз. Вздохнул и смирился, успокаивая себя тем, что царь отдаст ему книгу, и можно будет вести следствие дальше.

***

      Горох с утра был в мрачном расположении духа. Письмо, присланное сыскным воеводой тоже радости, не прибавило. Было время, когда Никита Ивашов просто приезжал, докладывал, что случилось, строил версии, слушал указания. Смеялся вместе с ним над боярами. Царь сам одёрнул себя. Что и вспоминать, только себя терзать. Перечитал письмо снова. — Да что же это такое! — царь грохнул кулаком по столу. — Опять эта книга! И письмо. Это даже не письмо. Фасоль, и та интереснее растёт. Ладно, вечером Никита явится на доклад, и будет видно, что делать.       Сыскной воевода появился перед царём, вежливо поприветствовал и, коротко изложив ситуацию, стал ждать ответа. Царь разглядывал Никиту и не знал, что сказать. Тонкий, даже сейчас всё ещё болезненно худой. Казалось, он таял не по дням, а по часам. Синие глаза воеводы лихорадочно блестели, да и весь вид его был пугающим. Только сломленным его нельзя было назвать, скорее смирившимся с жизнью, судьбой, жестокостью. И сейчас казалось, что, и правда, Никита решил отринуть мирскую долю и принять постриг. Эта мысль пугала. — Ты, сыскной воевода, спрашивал про книгу. Она в особом хранилище, её уже принесли. Идём. Горох провёл его в уже знакомый кабинет, попутно рассказывая: — Книга, как ты знаешь, написана на латыни и… — Я перебью, царь батюшка, не знаю. — Что не знаешь? — Горох нахмурился. — На каком языке написана книга. Я её близко не видел. Царь стушевался и продолжил: — Тёмная, чернила были смешаны с человеческой кровью, поэтому отдать в руки я её тебе не могу. И толмачу тоже, это просто небезопасно. Могу переводить сам.       Никита замер, ему не хотелось контактировать с царём дольше, чем требуется время на короткий доклад. И так уже несколько раз приходилось гостить в тереме. Не хотелось оставаться снова. А с другой стороны, чем меньше сторонних лиц посвящено в детали расследования, тем лучше. Ситуация неприятная и безвыходная, да что поделать. Никита упрямо дёрнул головой, затем кивнул, и, наконец, озвучил позицию: — Хорошо. Для пользы дела. Государь надёжа, дай книгу посмотреть.       На стол легла чёрная книга. Никита привычно достал планшет, несколько перьев, чернила были в кабинете и раскрыл первую страницу. На форзаце была изображена чёрно-красная пентаграмма, а под ней письмена. — Omnia dogmata rejiciunt, omne quod est mendacium, — начал читать Никита и тут же осёкся. — Молчать!!! — взревел дурниной царь. Сыскной воевода не испугался. Просто закрыл книгу и тихо, смиренно ответил: — Прости, надёжа государь, более вперёд тебя не заговорю.       Горох смотрел во все глаза на воеводу. Страха нет, только какая-то непонятная кротость, от которой было не по себе. Уже спокойно Горох заговорил. — Сыскной воевода, вот ты же умный человек, вот скажи, что это за книга? — Колдовская книга ритуалов. По ней… — тут Никита вспомнил предостережение Яги в деле чёрной мессы. Если не знать как проводить ритуал, не иметь волшебной силы или дара волхования, то попытка читать заклинания кончится тем, что человека просто убьёт. — Благодарю, царь батюшка. Только как же тогда переводить? — Переводить буду я. В слух читать не стану, а так ты поймёшь, что к чему. Никита устало кивнул, соглашаясь, и приготовился записывать. Горох открыл книгу и посмотрел на форзац. — Интересное предупреждение, — заметил он, — это часть книги? Или про эту книгу что-то неизвестно? — Что там, государь? — уточнил Никита. — Тут написано: отринь все догматы, всё сущее ложь. Это девиз. Был в древности такой тёмный ковен на территории Гишпании. Они считали, что возможно пронзать ткань времени и пространства. — И? — Горох даже повернулся. В голосе воеводы прозвучало любопытство. Глаза смотрели со знакомым азартом. — Ну и как? У них получилось? — Никто не знает. Они приносили людей в жертву. И волшебники, и церковь объединили усилия и последователей культа не осталось. — Что? Совсем никого? — Никита спешно что-то записывал. — Такого не может быть. — Почему это? — изумился Горох. — Книга, — ответил Никита, не отрываясь от письма. — Ну, книга. И что? — И всё, — воевода отложил перо, — если бы никого не осталось, то книгу точно уничтожили бы. — Что там дальше? — А дальше описание ритуалов. Сыскной воевода, а ты уверен, что хочешь писать такие подробности? — Горох поморщился. — Тут вот, например, как снять всю кожу с ещё живого человека. — Магией? Ножом? Или ещё как? — Никита увлечённо писал, и сейчас не было прошлого, не было снов о другом мире. Не было сомнений. Было только дело. Горох посмотрел и немного выдохнул. Сыскной воевода был в своей стихии. — Пока не ясно. Вот читаю. Знаешь, всегда ненавидел эти перифразы. Вот и пойми, что хотели сказать-то? Вот в этом месте, — царь сосредоточенно водил пальцем по строчкам, — вообще возможно тройное толкование. Хуже только греческий и его в книге тоже предостаточно.       Работа продолжилась, Никита уже не обращал ни на что внимания, просто записывал за царём. Иногда отвечал на вопросы, хоть и коротко. Через три часа секретарь принёс чай, разную еду, но стол решил не накрывать. Поставил всё поближе и удалился. Царь лично налил чай воеводе, тот как раз рисовал какие-то схемы: — Возможно? Или нет? Но сердце ни у одной не изъято. Или изъято у девушек со слободы, но тут уж не проверить. Ладно, пока оставим как рабочую версию. — Никита, — обратился царь. — Чай пей. Горячий, тебе нужно и поесть возьми.       Сыскной воевода кивнул, залпом выпил чашку, взял хлеба, холодной говядины и не отрываясь от дела принялся жевать. И в эти минуты он был почти прежний. Живой, энергичный, нужный.

***

      Книга, книга. Проклятая чёрная книга. Горох хорошо знал латынь, и что ещё лучше, знал, архаичные обороты. Как выяснилось, значения слов менялись в веках. Переводить зубодробительные ритуалы для царя было делом несложным. Сложнее было объяснить сыскному воеводе, что конкретно подразумевалось и что получалось на выходе. Они сидели уже двенадцать часов, а разобрали только два ритуала.       Усталость накатывала волнами, глаза начали слипаться, и Никита задремал. Нужно было лечь спать, но сил встать не было. Голос Гороха сливался в непонятный гул, а потом всё стихло. Царь поднял голову и увидел, что Никита забылся рваным сном. Можно было сделать перерыв, но тут в двери громко постучали. Вошёл гонец: — Перехвачено послание курфюрста ганноверского. — Давай и пригласи в тронный зал Василия Андреевича Кашкина. Разбуженный шумом Никита не мог понять, что произошло. — Отдыхай, — приказал Горох. — У меня срочные дела появились. Позже продолжим.

***

      Заснуть снова не получилось. Мучили кошмары, и когда царь вернулся, Никита не мог толком рассуждать. Засыпал, вскидывался, снова засыпал. Ему снились первые допросы, страшными фантомами вставали дни, когда он не мог пошевелиться от боли. Когда мëрз на тюфяке, когда не было сил сгрызть хлеб и выпить воду, да и не хотелось.       Сейчас он вздохнул, сон сменился, участковый заскрипел зубами. Ему снились учебники латыни, на которых сидели маньяки, потом приснился Еремеев в римской тоге, сыпавший крылатыми фразами, потом снова он оказался в каземате, и дышать стало трудно настолько, что Никита прошептал: — Окно, откройте окно, — и тут же замолчал. Знал, что окна в камере нет. Рука непроизвольно сжалась в кулак.       Горох смотрел на мечущегося Никиту не зная, как поступить, в итоге просто подошёл к воеводе и тихо заговорил: — Всё дурные сны, просто спи. Окно сейчас открою. Может так совпало, а может Никита услышал, но он начал затихать и скоро совсем заснул. — Эх, Никитка, ну спи, спи, — и царь сёл писать послание в Саксонию. Нужно было опередить ганноверцев. Ничего личного. Только политика.

***

В кабинете было прохладно. Это Федька Садыкин открыл форточку. Вечно ему было жарко. На столе на газете "Труд" была разложена нехитрая закуска. В стакане стояла водка. Ледяная, на дне стакана две маленькие звёздочки. — Ну, Никита, поздравляю! Тебе присвоено звание младший лейтенант! Пей давай! Вливайся! Почему-то я уверен, что сейчас пью вместе с будущим начальником ГУВД города Москвы! Пей! Поздравляем! — Э... Я столько не вытяну. Упаду, — Никита с сомнением посмотрел на стакан. — Не беспокойся! Если ты упадëшь — мы тебя подберëм! — подал голос Серёга. Он носил звание капитана, был постарше остальных. В тёмных волосах уже пробивалась седина. И ведь не соврал.       Ивашов залпом выпил водку, лихо сплюнул звёздочки на ладонь. Замахал рукой и быстро закусил салом с хлебом. — Ох, да я же сопьюсь тут с вами. — Ага, — лыбился Садыкин, — если раньше нас всех на Тушинском кладбище не закопают. — Типун тебе на все места, — изрёк Серёга. Он не соврал. Никита сомлел, правда упасть ему не дали. Подхватили под руки...

***

      Сон прервался. Его и правда вели под руки. Он осоловело захлопал глазами и понял, что царь ухитрился поднять его, даже не разбудив: — Не надо, ваше величество, я лучше здесь останусь. — И завтра всё будет болеть. Спать пора, а то утро скоро.       Проводив Никиту, Горох вернулся в свою спальню. Сейчас он метался между трёх состояний: хотелось выпить, женщину и спать. Поколебавшись несколько минут, царь решил, что сейчас лучше только спать. В целом, он был доволен ситуацией. Никита вроде не сказал ничего, и в тоже время сказал много. Сыскной воевода принимал помощь, хоть тело его и дёргалась. Обладая изрядной долей проницательности, царь понял, что часть снов была не о пытках. А ещё он точно мог сказать, что пока Никита думал, что рядом с друзьями, он был расслаблен. Некстати вспомнилась их совместная попойка. Тогда воевода играл на гуслях и пел. Вернуть ничего нельзя, но всё же построить заново можно попытаться. С этими мыслями Горох уснул. Стрельцы, зная, насколько устал царь, не позволили будить его до полудня.

***

      Пробуждение было ужасным. Никита потянулся и понял, что лежит раздетый и укрытый в гостевых комнатах царского терема. Снов своих он не помнил, зато точно помнил, как стало ему плохо от духоты, и царь вëл его в комнату. Лицо медленно краснело. Неудобно было от того, что его — младшего лейтенанта, сам царь укладывал в кровать, как немощного. Потом губы сложились в горькую складку, и он, закрыв лицо ладонями, застонал, осознавая, что сейчас он почти немощный. Тренировки с Гораздом и самостоятельные занятия помогли восстановить часть сил. Он даже смог бы дать отпор и выдержать короткий бой, вот только последствия голода давали о себе знать. Теперь ему могло стать плохо от духоты, холод обжигал его так, что сводило пальцы на ногах (это он понял, спустив ноги на пол, и что тогда ждать зимой?), есть он тоже толком не мог, хотя иногда просыпался аппетит.       В дверь постучали и, не дождавшись ответа, вошли. На пороге стоял секретарь. Лицо его Никита заприметил, ещё когда чуть не помер под прошлое Рождество. Сейчас он смело мог сказать — перед ним доверенное лицо царя. Одно из немногих, вторым был Василий Андреевич Кашкин. Ивашов бы очень удивился, узнав, что третьим был и остаётся он. — Почему ты всегда стучишь, но ответа не ждёшь. Входишь сразу. Участковый ждал, что секретарь начнёт юлить и изворачиваться, но ответ был прямой и честный: — Приказ государя. Обозначить себя, не пугать и сразу входить. — То есть, пасти, как самоубийцу, — ехидно заметил участковый. — Да, — честно ответил секретарь и показал на стул. Надо было бриться.

***

      Через двадцать минут Никита был готов и слегка раздражён. В тереме он чувствовал себя под навязчивой опекой, будто маленький ребёнок. Он понимал, что Горох пытается возместить ущерб, только проку от понимания, поэтому снова посмотрел на секретаря и спросил: — Чей кафтан? Такого герба я в Лукошкино не видел. — Кафтан ваш, герб тоже ваш. Ваши мануфактуры пока под опекой казны, если хотите, можете взять под собственное управление. Мануфактуры — майорат, патенты можно делить между наследниками. — Как вы всё тут быстро за меня решили.       Никита и дальше бы попытался возмущаться, вот только они пришли. Секретарь распахнул дверь и пропустил Никиту вперёд. — Проходи, Никита Иванович, — в целом, Горох был доволен. Нормальный сон значительно улучшил внешний вид участкового. — Садись, обедать будем.       Сыскной воевода поблагодарил и вздохнул. Судя по виду стола — слуг не предвидится и... Вот тут он и обратил внимание, что Горох много что делает сам. В тереме почти нет слуг. Бояре сюда, на эту половину, не допускаются — исключая Кашкина и деда Митрофана. Ещё он видел секретаря и лекаря. Для Еремеева было сделано исключение. Стрельцы охраны были. Вот только их часто не было видно, если царь звал — возникали, как ниоткуда. Получается, Горох не терпел ничьего присутствия рядом с собой. Не доверял? Возможно. Только спросить было не у кого. Царь рукой показал за стол. — Угощайся.

***

      Утро царя начиналось не так радужно. Проспав два часа он подхватился с кровати и тут же был остановлен почтительным и одновременно язвительным голосом. — Куда? Спать ложись, царь батюшка. Это был его секретарь. Ещё при деде царя Гороха эта должность именовалась постельничий. — Отстань, — царь попытался отпихнуть секретаря. Тот не позволил. — Вот скучный ты, Михаил, ленивый! Пусти. Может у меня бессонница, может я планы коварные строю против ворогов, может... — Что-то тебя гложет, царь батюшка, — спокойно продолжил секретарь. — Гложет, — сдался Горох. — Меня сыскной воевода гложет, — продолжил царь. — Информацию имею, что схиму он принять желает. Пока не высказывает просьб, но у Гришеньки благословение взять пытался. Вот так-то. — Этот воля и выбор. Мы можем только смириться, — тут секретарь глянул на царя. Горох сидел, понурив голову. — Я чего-то не знаю? — Да, — ответил царь, — не из плена его прошлой зимой спасли. Из пыточной вытянули. — И приказал его туда отправить ты, царь батюшка. Секретарь не спрашивал. Констатировал факты и всё. — Я, — вздохнул Горох. — И этим сломал его. — А вот тут не соглашусь, — парировал секретарь, — насколько я понимаю, таких людей ломает не боль. Он потерял себя, он не знает, за что ему держаться в этом мире. — Он же не ест, не пьёт. Слишком уж аскетичен стал. Даже сахар не взял. Опять же на отварах держался. — А Еремеев что пишет по этому поводу? — А что пишет? Да ровно тоже самое. Только про монастырь не упоминает. — Воеводу в тюрьме содержали? — секретарь нахмурился. Потер подбородок и в этот момент можно было заметить, насколько он похож на царя. — Или на казённых харчах сидел? Горох только застонал, понимая, что это можно было позволить, а он пошёл на поводу своей ярости. — Ясно. Ну вот, царь батюшка, и ответ. И аскеза ни при чем. — Объяснись. — Говорят, что если долго голодать, то еда становится отвратительна. Что-то не понравилось, вот и не ел. Боялся, что стошнит, не хотел. Могу дать пару советов и, если позволишь, я к воеводе присмотрюсь, а к вечеру уже скажу, что думаю. А сейчас спать! — Всё плохо? — царь пристально смотрел на секретаря. — И да, и нет. Таких людей, как сыскной воевода, ломает не боль, а одиночество. Если ни к кому не прилепится и ни за что не зацепится, тогда всё. — Удавится? — в ужасе прошептал царь. — Нет, — секретарь покачал головой, — не думаю. Сейчас он всё происходящее вокруг считает фарсом. И может постараться его закончить. И закончить красиво. На своих условиях. — Это как? Ему казны добавить? Женщину найти? — Нет. Он захочет уйти и хлопнуть дверью погромче. Петля или бритва для таких не вариант. А вот заживо сгореть на пожаре или на врагов с голыми руками попереть вполне способен. Если не остановить. — А как его остановить? — Показать ему, что он не один. Если он вновь поверит в кого-то, то остановится. В противном случае он будет рассчитывать только на себя.