Глава двадцать третья, в которой начинается охота

      На следующий день Горазд решил навестить Дину на речке Смородине. Проверить. Хоть русалки зимой не нападали, но то, как Дина строила глазки молодым парням, ему не понравилось. Как выяснилось, она не сманивала их, она убедила купить ей немного радостей, и уезжала из Лукошкина богаче не только на гребень, бусы и серёжки, но и на пару браслетиков, ожерелье, которое отец Прасковьи незамедлительно доставил, опасаясь ссориться с навью, и одну ширинку. Бархатную, вышитую бисером и шёлком. Корзинка со снедью в руках тоже приятно радовала своей наполненностью.       Прогуливаясь с сечником, ведущим в поводу коня, вдоль кромки фиолетовой незамерзающей воды, русалка вовсю делилась впечатлениями. — Всё-таки Никита Иванович такой милый, — щебетала Дина, поглаживая подаренные воеводой бусы, — не жадный. И слово держит всегда. Только в этот раз больно мрачный. И не смущается меня, даже как-то обидно. — Ты с ним поосторожнее, — Горазд поморщился, как от зубной боли, — он жёсткий человек. Возможно, даже жестокий. — Брось, Гораздушка, он хороший, только запутался немного. — Ага, — парировал Горазд — хороший, когда спит зубами к стенке. — Ладно, моё дело предупредить, а там как знаешь.       Дальше шли в молчании, но, когда у заиндевелых камышей встретили Уну, сечнику пришлось выслушать еще одну порцию дифирамбов сыскному воеводе. Это было выше его сил, и, поспешно попрощавшись, Горазд махнул рукой и пустил коня галопом. Что-то подсказывало ему, что своего стрельца он встретит под ивой, и не в лучшем состоянии.

***

      Отпустив свидетелей и составив докладную записку для царя, Никита задумался. Интуиция буквально вопила, что Джон Уилкинс Сеймур, или как он представился Джейкоб, торговец мелочным товаром. Его неприятие ко всему магическому, неправильному, не христианскому, было видно невооружённым глазом. А кроме этого, и не было ничего, ну имеет человек право не любить навь, имеет! Он ничего не сделал, булавки ни разу не доказательство, но всё же. — Батюшка сыскной воевода, — в двери вошёл Еремеев, — есть новости! Интересные! — Сядь, рассказывай. — Ох, видели бы вы Ермолая! Как принарядился, я аж креститься стал. Вот чисто недужный, падучей объятый, убогий, пошёл в иноземную слободу подаяние просить да разговоры подслушивать. — Он язык знает? — Знает, — кивнул Еремеев, — и понимает много. И его не узнают. А вот что пока я узнал. Джон Сеймур, бродячий торговец мануфактурой и булавками. В Лукошкино живёт почти два года. Набожный, ходит в католическую церковь. Соседи его уважают, но сторонятся. Не желают с ним общаться дольше необходимого. — Почему? — Погоди, батюшка сыскной воевода, о том ещё будет речь. Самое интересное, два года назад, когда… — сотник замялся, не зная, как сказать. — Меня арестовали, — спокойно продолжил Никита, — ты говори. — Так вот, два года назад Джона Сеймура представили аглицкому послу. И сделали это… — Шведы, — догадался Никита. — Они самые, так это ещё что. Этот Сеймур рассказывал, что ограбили его по дороге, едва не убили и бросили на дороге. Вот только в иноземном приказе нет ни одной подорожной, нет его бумаг на въезд, нет целей пребывания. Он будто бы появился из ниоткуда. Больше узнать не удалось. Ермолай решил сам посмотреть, что да как. А там видно будет. — Слободские наших не особо жалуют, — усомнился Никита, — захотят ли вообще что-то говорить? — Ничего, Ермолай сказал, что есть у него пара заготовок. Разговорит кого надо. Только я всё равно предлагаю этого Джона за караул взять. Вытрясем из него всё. В застенок его надо. — Смотри, — Никита устало потёр переносицу. В глазах всё начинало плыть. — Если он и правда маньяк, то силком из него ничего не вытрясти. Такие люди живут своей манией, гордятся и ради своей идеи пойдут на многое. К тому же, скорее всего, он не чувствителен к боли. И что тогда? — Батюшка сыскной воевода, там так спросят, что… — Я знаю, как спросят. Знаю. И тогда он три раза подряд скажет, что невиновен. Не собьётся, не повторится, ни на кого не укажет, и его отпустят. Да ещё и лекаря оплатят. Про то, что он фактически, подданный другой страны, можно уже и не говорить. Скандал будет знатный. Дело может дойти и до войны. А если он невиновен — его просто покалечат. Скажи, тебя это устроит?       Вместо ответа Еремеев потупился. Он не знал, как быть. Как же было всё просто до появления Никиты Ивановича. Можно просто было подписать приказ и всё. Потом сотник поднял голову и спросил: — А документы? А подорожные грамоты? Взять его, за караул и выслать в Англию? И всех дел. — Да, это мы можем. А если это он убивает? Как думаешь, он остановится? — Нет, — тихо ответил сотник. — То-то и оно. Будет также резать, но уже не здесь. Не наши проблемы. Так ведь? — А делать-то нам что, батюшка сыскной воевода? — Наблюдать, Еремеев. И ждать. Он уже не остановится. Брать надо на месте.

***

      Сотник смотрел на Никиту так, будто бы видел его впервые. Слишком уж циничными показались ему слова сыскного воеводы. — То есть в момент убийства? — Не думаю. До этого не дойдёт. Надеюсь, Ермолай найдёт хотя бы косвенные доказательства его причастности, или не причастности. Вот что, Фома Силыч, предлагаю усилить патрули в разбойной слободе, а у весёлых заведений оставить «дыры». Поставь там скрытые засады. Долго маньяк не станет сдерживаться, проявит себя.

***

Джейк сидел в аустерии, потягивал кофе и думал. Думал он о своей миссии. Он понял, что всё делал не так. Посланный Господом сюда, он уничтожал тех, кто просто попал под влияние порока. А ведь нужно было уничтожить того, кто этот порок сеял, смущал неокрепшие умы, развращал невинные души. Почему никто не видел, что сыскной воевода инкуб? Ответ на этот вопрос у Джейкоба был. Потому что воевода прикрывался фальшивой добродетелью, но грязь его натуры была видна Джейкобу очень хорошо. Осторожно он выяснил о воеводе всё что только можно. И картина сложилась отвратительнейшая: из недр самого Ада сыскной воевода явился в доме могущественной ведьмы, которая сейчас отсутствовала в городе и не могла прикрыть своего слугу, сразу очаровал местного правителя (хотя чему тут удивляться, туземцы легковерны) и занялся чёрным делом. Первое что он сотворил — перессорил уважаемых людей и убрал от царя тех, кто мог открыть ему глаза на творящиеся бесчинства. Смог очаровать даже священнослужителя местной церкви, а подобравшись ближе стал потворствовать женщинам из домов увеселения. Более того, он не высылал их, не карал презрением, а старался помочь всячески. Явил людям ложное чудо, заставив их уверовать, что кары, накладывает не Господь, а люди. И теперь сыскной воевода готовился и дальше губить народ. Нужно было заманить инкуба в ловушку. Вот только как это сделать?

***

      Ответ пришёл не сразу. Джейкоб долго молился и в итоге понял. Нужно найти то, что нужно этому демону, и заставить придти за этим к нему. И тогда он избавит от него мир. Что могло потребоваться инкубу? Конечно, невинные души, которые он хотел бы развратить. Найти такие в городе полном детей было просто, но ведь инкуб силён, ловок и умеет завораживать взглядом. Значит нужно было подготовить ловушку для него.       Джейкоб долго колебался между брошенными красильнями и старым, заброшенным домом на границе разбойной слободки и торгового квартала. В итоге решил для начала сходить в оба места, осмотреться.       Как правило у маньяков отличное чутьё на опасность. Почему оно не сработало в этот раз — было неясно. Но только пока Джек выбирался к красильням, за ним следили. Что характерно, следили сразу двое. Ермолай, переодетый в немецкий костюм, преобразившийся так, что даже знакомые не узнавали его. Настолько ловко он копировал манеры, акцент и поведение.       Прекрасно понимая, что подозреваемый может наблюдать за стрельцами, он поступил здраво. Переоделся нищим, взял большой мешок с «подаянием» и пришёл на слободу. Немцы кривились, но не все, кто-то давал денежку, а сам Ермолай дошёл до табачной лавки, вошёл внутрь и посмотрел на продавца. Тот понял всё без слов, кивнул головой, и Ермолай начал быстро переодеваться. А через час все знали, что добрый торговец дал приют бедолаге, а завтра проводит его к Никите Ивановичу, пусть тот решает, что делать. Джек всё это видел, первым заподозрил странного нищего, но, когда тот застрял в лавочке табачника и не вышел оттуда — решил, что сам Бог ему помогает.

***

      Не только Джек, но и остальные не обратили внимания на молодого человека, одетого по последней немецкой моде, вышедшего из табачной лавки. Парень шёл по слободе уверенно. Подошёл к суконщику и начал деловито расспрашивать его о качестве товара, о цене, о скидке, если купят много. И всё записывал в свою книжицу. Походная чернильница посвёркивала на груди, на цепочке, радуя глаз правильных бюргеров. Закончив с суконщиком, юноша пошёл к торговцу париками, ну а что маршрут совпал с перемещениями Джека — так это случайность.       Можно сказать, что началась полноценная охота. В которой было три охотника, и три дичи. Причём личности и охотников и дичи совпадали. Ермолай зашёл в кожевенную лавку и стал рассматривать образцы кожи. Решил совместить два дела: и за Джеком проследить, и заказать дублёной кожи для стрелецкой сотни. Исподволь глядя на Джека, он прислушался к разговору. — Скажите, а вот эти вожжи, они же сыромятные? — Джек держал в руках грубо сделанные вожжи. Мездра на них махрилась, сама кожа была жёсткой. — Да. Неплохой вариант, если не будете долго пользоваться. Скажу честно, они жестковаты, так что лучше вымочить их в рассоле. Тогда гибче будут.

***

      Джек покивал, оплатил покупку, ещё немного погулял по слободе, зашёл к аптекарю, пополнил запас трав, и направился в общинный дом. И только оказавшись у себя, он начал готовиться к охоте. О, демон был хитёр и коварен, но на стороне Джека был сам Господь. И Дейкоб начал готовиться к битве. Для начала нужно было приготовить место казни демона, но этим он решил заняться завтра. Что-то царапало его изнутри, слежки за собой он не заметил, но решил всё сделать тайно. Благо опыт такой у него имелся. Хватало же у него сил и дерзости очищать Лондон, значит, и тут справится.       Тревоги последних дней, общее неприятие ситуации сыграли с Никитой Ивановичем злую шутку. Он пришёл под иву, на этот раз вечером. Прислонился к уснувшему на зиму дереву и вдруг отчётливо понял, что хочет так же — уснуть и спать долго-долго, пока про него не забудут, а когда он проснётся, всё снова станет хорошо. Эта была детская, отчаянная позиция, но он просто устал. Жить в мире, где не на кого было опереться. Может, и правда уйти к Дине с Уной? Но почему на Троицу? — Здорово, дяденька! — Горазд плюхнулся рядом на снег. Посмотрел на бледного Никиту и спросил. — Как ты? Как воевода? Всё лютует?       Задорный голос ненадолго вывел из оцепенения, отвлёк от мрачных мыслей, и Никита испугался. Что же это он?! А Горазд? А Платошка? А Ксюша? А Митька, такой большой, нелепый и незлобливый? Кто же их защищать-то будет? На минуту стало страшно от себя самого, он вздрогнул, и это не укрылось от Горазда. Никита не заметил, как рот подростка сжался в суровую линию, как заиграли на скулах желваки, а в глазах появился яростный огонёк. — Воевода, похоже, начал выживать из ума, — Никита зябко поёжился. — Уже давно, — буркнул Горазд себе под нос, но тут дяденька удивил. — Интересно, а почему это Дина на Смородину зазывает к Троице?

***

      Горазд смешно выпучил глаза, посмотрел на стрельца, как на диво, и шёпотом спросил: — Ты что, с русалкой гулял? Надеюсь, ей подарков не дарил, яствами не угощал. — А что? — осторожно спросил Никита. — Она тебя в мужья сманивает. Глянулся ты ей чем-то, — ответил Горазд. — А на Троицу... Тут ведь такое дело, ты знаешь, как русалки появляются? — Знаю, — Никита вздохнул, — не от хорошей жизни. От холодности, злобы и подлости людской. — Правильно, а разве топятся только девушки? Тут настала очередь Никиты удивляться. — Нет, но русалок мужчин я не видал. Да и не слышал. — А их и не бывает. Почти. Если водяной обратить захочет, то все русалки девы. Но всегда есть исключения — если утопиться на Троицу, то станешь тритоном. Вот Дина тебя в тритоны и манит. Оно и понятно, ей тоскливо, тебе тоскливо, а вдвоём вроде и ничего. — Чего только не бывает на Руси, — сказал Никита помолчав. После разговора с парнем ему всегда становилось легче. — Пойду я.       Воевода ушёл, а Горазд вдруг понял, что дяденьку он точно увезёт, а хоть бы и силой.

***

Когда Никита вернулся в сыскную избу, на него тут же налетел Еремеев. — Никита Иванович, ну говорил же тебе, не ходи один! Ты совсем же замёрз! И верно, Никиту трясло не то от усилившегося мороза, не то от нервов. Сотник тут же стащил с него старый тулуп, попутно сетуя, что такое носить стыдно, и усадил поить чаем.       Сыскной воевода пил чай с видимым удовольствием. Впервые за долгое время появился просвет, в окружавшей его темноте. Теперь он понимал, за кем нужно проследить, и даже догадывался о мотивах. — Батюшка сыскной воевода, — продолжил Еремеев, — про Джона того Ермолай кое-что интересное прознал. Помните, я говорил, что его не особо свои жалуют? — Помню, — Никита проявил нетерпение, — и… — Так вот. Набожен он больно. Это сначала многим нравилось, вот только отношение Джона к людям... Не доброе оно. Холодное. И блуд он видит повсюду, и скверной считает почти всё. Песни — грех, говорить с девушками или с юношами — грех. Старый кабатчик в сердцах сказал, что для такого и дети грех. И главное, всё это с елейной улыбочкой и постным выражением лица.       Никита вздрогнул. Так вот же мотив! Он «очищает» мир от грязи, борется с грехом, и точно не остановится. Сыскной воевода не понял, как застонал вслух. — Никита Иванович, совсем плохо? — Нет-нет, просто… Я не буду говорить. Нельзя допускать предвзятости, иначе… — Это он, — твёрдо сказал Еремеев, — это он. Хитрый. Ермолай говорил, что слежку не заметил, но почуял. По лавкам всё толкался, купил по мелочи, но ничего подозрительного и ночевать пошёл к себе.

***

      Джейкоб, ещё находясь на улице, понял, что его выслеживают как дикого зверя. Он не подал виду и постарался оглядеться. Ничего подозрительного, никого вновь прибывшего, но он чувствовал на своей спине две пары жадных до его души глаз. В груди поднималась ярость. Сыскной воевода, проклятый инкуб, послал следить за ним своих мелких демонов, миньонов, прихвостней.       Если бы ему сказали, что выслеживали его люди, он точно не поверил бы. Сейчас, сидя дома, он педантично составлял план захвата инкуба. Первое, что надлежало сделать — это подготовить место и силки, которые смогут удержать адово отродье.       С такими мыслями Джейкоб сделал крепкий соляной раствор и положил в него купленную сыромятную кожу. Чтобы она размягчилась и стала более эластичной. Место решил готовить с утра. В этот раз слежки не было, он точно об этом знал. Брошенный дом встретил его скрипом подгнивающих половиц, из старой печи иногда слышался шум и выпадали куски кирпичей. Мебели не было никакой, кроме старой поломанной скамьи. Удовлетворённо кивнув, он принялся за дело. Плотницкий инструмент он принёс собой. Весь старый дом ему не был нужен. Поэтому за небольшие деньги он купил досок у местных мужиков, крепкий стол, пару вёдер и кое-какую ненужную мебель, объяснив местным, что всё пока постоит в старом доме, а через пару-тройку дней будет перевезено.

***

      Вернулся обратно он незаметно, даже Горазд не смог выследить. Первое, что он сделал — это наглухо заколотил окна изнутри, заодно также забил крышку подпола, убедился, что печная труба достаточно узкая, и стал готовить место. Стол он поставил ровно посередине комнаты, чтобы и со стола, и у того, кто был рядом со столом был обзор на вход. Заранее натаскал воды, привёз сюда размякшие от соли вожжи и приготовил что-то вроде импровизированной дыбы.       Удерживать инкуба было делом неблагодарным, грязным, но что поделать? Кто-то должен делать и такую работу. И Джек старался. Выскоблил до чистоты старый стол. Накрывать его не стал ничем, но подумал, и закрепил под потолком, прямо над столом, самодельное распятие. Зная, как Святой Дух обжигает всякую нечисть, Джек решил, что такая мера предосторожности лишней точно не будет. Напевая себе под нос, он закреплял распятие, а потом вздрогнул. Пришла в голову, да там и осела мысль. А как же этот инкуб ходит под божьим небом? А что, если он захватил тело несчастного парня? Скорее всего так и было. Ничего, Господь простит несчастного, путь мученика всё спишет, а уж он позаботится об этом. Закончив с распятием, Джек принялся устанавливать пюпитр, на который положит библию. На небольшом складном столике разместил полный хирургический набор. Здесь было всё: заточенные ланцеты, изогнутые ножи для ампутации, двухлопастные бистуры, много москитных щипцов — нельзя же было допустить, чтобы носитель инкуба умер не покаявшись. Ещё раз оглядев приготовления, Джек удовлетворённо кивнул. Дело было за малым. Привести сюда те души, которые особо ценны для сыскного воеводы. И таких Джек уже присмотрел.       Первая была не так важна, но она уже заигрывала с инкубом. Джек сам несколько раз видел, как инкуб, проходя мимо дома девочки, передавал приветы её родителям, как девочка хвасталась перед ними своими «сокровищами» и рассказывала, что хочет на Рождество красивый гребень. А вот вторая точно привела бы инкуба на заслуженную казнь. Она уже смотрела на сыскного воеводу с вожделением. Всегда приветствовала его, выходила к воротам, вздыхала вслед. Это была соседская девочка, и ей было уже тринадцать. Самый сладкий возраст для развращения и бесовщины. Именно её и нужно было заманить сюда. Тогда инкуб придёт, ибо лукавый всегда приходит за тем, что считает своим. И не случайно у будущей ведьмы тоже были рыжие волосы.