Глава двадцать четвёртая, мышеловка захлопнулось

      За окном снова загорланил петух, и он точно разбудил бы Никиту Ивановича, да только он не спал. Какое-то тягостное предчувствие разлилось в воздухе. С утра должен был зайти Ермолай и лично доложить о том, что ему удалось узнать про Джека.       Никита вздохнул, сел за стол, подумал о том, что вечером ему ещё на доклад к царю ехать. Это не радовало. Увидь его Горох в таком виде — точно из дворца не выпустит, а желания общаться не было. — Батюшка сыскной воевода, — в дверь заглянул Митька, — вы бы поели. А? Каша хорошая удалась. Сладкая. — Даааа, — рассеянно протянул Никита, — пожалуй поем. И, может, удастся поспать.

***

      Митя был только рад, рад вдвойне, когда Никита Иванович сдержал слово и лёг отдыхать. И спал в этот раз без тревог, и чувствовал себя намного лучше. Вот только если что-то могло пойти не так, то оно точно пойдёт не так. Началось с малого, вернувшийся Ермолай чётко и кратко доложил, что ничего подозрительного Джек не делал, а всё же как-то смог скрыться от наблюдения. Дежурные стрельцы доложили, что в городе тихо. Ни трупов больше не находили, ни даже пьяных драк не было. Будто бы незадолго до Рождества все как-то успокоились, и даже душегуб не появлялся. И почти до пяти часов вечера всё было тихо, а потом заглянул Митька, и как-то уж больно почтительно сказал: — Батюшка сыскной воевода, там к вам. Принять оченно просят.       В горницу вошли двое. Пекарь с соседней улицы и его жена. Женщина всё вытирала платком глаза, а потом рухнула перед Никитой на колени: — Батюшка, помоги. Спаси, спаси Наташеньку. Христом Богом молю, спаси.       Никита кинулся поднимать женщину, понимая, что в таком состоянии ничего путного от неё не добьётся, обратился к мужчине. — Что стряслось-то? — Дочку меньшую украли. То ли нечисть какая, то ли душегуб этот. — Подождите-ка, — Никита достал бумагу и начал писать, — когда девочка пропала? — Не скажу точно. К ужину мать позвала, а она не идёт. — Может заигралась где? — предположил Никита. — Не услышала. С ребятнёй убежала? Отец устало покачал головой и сказал: — Она играла на заднем дворе дома. Следы её доходят до забора, а обратно не идут. Её кто-то из-за забора ухватил. Соседи не видели ничего. Мы спрашивали. Никита потёр лоб, поморщился и встал. — Идёмте, на месте разбираться будем.       Что можно было сказать по месту? Добротный крепкий дом, обнесённый приличным забором. Никита в этот раз удивился прозорливости родителей. Несмотря на истерику, отец не позволил никому близко подходить к месту исчезновения девочки, поэтому была возможность восстановить картину преступления. Забор вокруг двора был высок, да не слишком. Никите он доходил до груди, значит, человек ещё более высокий мог подтянуться, схватить ребёнка и уйти. Собственно следы говорили о том, что похититель проник во двор, схватил девочку и кулем перекинул её через забор. Отпечатки на сугробе ясно давали понять, что действовал он один. Без сообщников. Следы взрослых были только одни. Проблема была в том, что это были следы валенок, так что настоящий размер ноги так и остался неизвестен. — Идёмте в дом, — предложил сыскной воевода, — там поговорим.       Отец провёл воеводу в дом. Семья была зажиточной, это было видно по укладу жизни, который совмещал и русскую старину, и европейскую новизну. Дом явно недавно перестраивали. Часть комнат уже имела не анфиладное строение. Окна были шире, чем принято, помимо русской печи было несколько голландских каминов, да и служанки были одеты не в сарафаны, а скорее на голландский манер. И в тоже время, основную часть хозяйства вели женщины этого дома. Служанки в основном убирали, стирали, ходили на базар за припасом и занимались чёрными и нечистыми работами.       Хозяин рукой указал на лавку, и Никита сел. Достал планшет и начал задавать вопросы. — Посторонние в доме были? — он посмотрел на мать, та уже не отвечала. Всхлипывала и смотрела в одну точку. За неё ответил муж. — Были. Подмастерье мой. Перегружали продукты, отмеряли соль, сахар. Специи для этих… пудингов иноземных взвешивали и пересчитывали. — Так, — сыскной воевода быстро записал эту информацию, — а конфликты с кем-нибудь были? — А куда же в нашем деле без этого? — мужчина развёл руками. — Сами посудите, поставщики всегда хотят подсунуть похуже и поменьше, а денег содрать побольше. Покупатели вечно твердят что дорого, но просят не каравай, а пышку, по цене пеклёванного хлеба. А ежели про крупные ссоры спрашиваете, так не было. Спокойно у нас тут. — Ясно, — Никита вздохнул, — записок, грамот, требований не подбрасывали? С угрозами никто не приходил? — Нет. Да нешто я не понимаю, что если украли для денег, то платить нельзя, тогда точно убьют.       Отца трясло, но он старался не показывать страха, рассуждал толково, скорее, успокаивая себя и ища причины, чем рассказывая сыскному воеводе. — Хорошо. Если появится информация, прошу сразу поставить меня в известность. — Никита встал, вздохнул, убрал планшет, осмотрел стол и убедившись, что не оставил ни одного листка, снова заговорил. — Я могу поговорить с подручным? Где он живёт? — Это можно, — вздохнул отец, — кликнуть? — Он здесь? — удивился Никита. — Да, — пекарь ушёл и через минуту в комнату вошли двое. Заспанный юноша, и довольно крепкий старик. Последний и привлёк внимание. В нём читалась сила, властность, уверенность. В седеющих волосах было много ещё рыжины. Зелёные глаза смотрели прозорливо, будто бы человек знал про остальных всё, что можно.       И вот под этим взглядом холодок прошёл по спине сыскного воеводы. У старика было много общих черт с отцом пропавшей девочки. Только у мужчины были русые волосы, у матери пропавшей были светлые. — А на кого похожа Наташа? — решил уточнить Никита, хотя уже догадывался. — А это важно? — удивился отец. — Так на тятеньку моего. Она у него любимка. — Такой же солнечный лучик. Рыжик, — уже утверждал Никита. — Ну да. А это плохо? Ты уж найди её, батюшка сыскной воевода, — вмешался дед. — Мы уж в долгу не останемся. А подручный, Сашка, вот он. — Александр, — уточнил Никита без особой надежды, — чем ты занимался сегодня? — Так тем же, чем вчера. Сперва мешки с мукой таскали. Потом сахар взвешивали, да вот, Пётр Петрович, — он кивнул на отца хозяина дома, — подтвердит. Потом с хозяйкой изюм замачивали. Потом я на двор ходил за водой. — Ясно, и никого чужого не видели? — Нет, батюшка сыскной воевода. Не видел. Ну, может только, торговец булавками проходил. Ну так он всегда ходит здесь. После пожара в разнос торгует, на дом приносит. А чужих не было, батюшка. — Ясно, — Никита мысленно застонал. Но ведь ни возраст, ни ремесло не совпадало. Неужели маньяк переключился на детей. — как выглядел торговец? — Ой, не наш. Из слободских. Тулуп на нём длинный, шапка чудная. Рожа постная и волосы каштановые, до плеч. — Ясно. Буду искать. И сыскной воевода покинул дом.       Нужно было поднимать стрельцов, звать Еремеева и даже привлекать Митьку Лобова, который опять неизвестно куда запропал. И главное, как сделать это тихо? Сейчас мать пропавшей девочки немного отойдёт от потрясения и пойдёт плакаться к соседкам, те побегут к кумушкам и через пару дней весь стольный град Лукошкино будет знать о пропаже, да в таких подробностях, что лучше сразу в петлю лезть.       А уж как Гороху донесут, так совсем житья не станет. Государь полезет во все дела, придётся и ему ещё объяснять, что к чему. Этого совершенно не хотелось. И куда только Митька пропал? С такими мыслями Никита вернулся в сыскную избу. — Еремеев! Что… — Батюшка сыскной воевода, — к нему кинулась заплаканная женщина, — спаси Софийка пропала. С утра к подругам ходила, потом в лавку в город помогать, да так и не вернулась. Никита застонал. Он уже понял, в какую сторону ветер дует. — Еремеев! — Фома Силыч был уже здесь. — Со мной будешь слушать. Постарайся сразу разобраться что к чему. Времени мало.       Сотник напрягся. Он, конечно, хотел научиться сыскному дело, но вот Никита Иванович как-то странно рассказывал. Писал записки, письма, которые пока никому не показывал. Да и разговаривал так, будто бы боялся не успеть. Вот и в этот раз, они внимательно слушали мать девочки. Иногда Ивашов что-то уточнял, хотя всё сходилось. И да, пропавшая девочка тоже была рыжей. Было далеко за полночь, когда мать Софии ушла домой, а Никита Иванович дал знак Еремееву. Тот сел рядом и стал рассуждать вместе с Ивашовым. — Смотри, Фома Силыч, за один день две пропажи. Обе девочки. Обе рыжие. — Ты, батюшка сыскной воевода, думаешь, что это наш губитель. — Почти уверен, — вздохнул Никита, — я в этом почти уверен. — Не укладывается, Никита Иванович, не укладывается. Губитель он же повторенных женщин убивал, хотя да, рыжих. И неважно каких, хной ли деланых или от рождения таких. И резал жестоко, как кур, а тут. Дети же ещё, да и к центру города близко. Может кто другой, как в случае с Татьяной? Сыскной воевода вздохнул, поморщился, и сказал: — Что-то сбилось. Смотри, Фома Силыч, у каждого маньяка есть сверхидея, сверхценность и миссия. Последняя для него много значит. Убивая женщин, он очищал мир от греха… — Погоди, батюшка сыскной воевода, — Еремеев потряс головой, — а немки? В чём их вина-то? И да, одна из них была шатенкой, другая блондинкой. Их тоже он? Или не он? — Боюсь, что он, — помолчав Никита добавил, — он переоценивает себя. Появилась новая сверхцель. Остаётся понять — кто это? Тогда будет понятно, как его взять. — А дети? Батюшка сыскной воевода, так ведь нельзя же ждать! Мы добьёмся только того, что он них нам по кускам пришлёт. — Не думаю. Он заявит о себе. Ему нужна его цель, и он на неё укажет.

***

      Два дня было тихо, Митька, как выяснилось, отбыл в родную Подберёзовку, проведать мамку, узнать, как дела у соседей, и посмотреть на одну девушку. Издалека, ведь вряд ли она на него поглядит...       Еремееву удалось убедить родителей пропавших девушек не болтать, чтобы не спугнуть похитителя. В том, что это Джек, Никита был уже уверен. Тем более, подозреваемый исчез из поля зрения. Как он это сделал? А никто не мог сказать, видать животное чутьё вывело его из-под слежки. Ермолай знал, что подозреваемый вошёл в свой дом, и больше не выходил. Оставалось одно, придти с обыском, и живи Джек в самом Лукошкино, а не в Немецкой слободе, это было бы просто. Увы, Слобода носила статус автономии, так что единственным выходом было пролезть незаконно. Естественно, такое приказать стрельцам, Никите и в голову не пришло. Ведь, если поймают за таким делом, то Горох спросит по всей строгости, и дело пахнет не острогом и каторгой, а плахой.       Отпустив Ермолая, Никита задумался. Кто же стал объектом охоты маньяка на этот раз? Джек будто бы играл с ним. Эта мысль обожгла его. Игры, подсказки, похищение детей. Так это действительно игра, и объект охоты он сам. Он был нужен маньяку. В принципе, мест в Лукошкино, где можно спрятаться, было не так много. Брошенные красильни, да ряд заброшенных изб между разбойным кварталом и торговыми рядами стольного града Лукошкино. Вот где надо было проверить! Нужно будет послать стрельцов.       Никита хотел уже будить Еремеева, который задремал на лавке, а потом подумал вот о чём. Снайперов в этой эпохе ещё не было, газ тоже не изобрели, позвать лучника? Так выцеливать Джека впотьмах старых домов? А потом, в каком конкретно доме спрятался Джек? А девочки точно с ним? Нет, нужно было действовать осторожно и одному. Первое, что он решил проверить, это дом Джека.       Воевода понимал, что никто не позволит обыскать дом Джека без серьёзных на то оснований, что Шпицрутенберг не поможет, и тут он допустил ошибку, ставшую роковой. Можно было поехать к царю, рассказать всё, что удалось узнать и попросить помощи. Да он так бы и сделал два года назад, а сейчас просто не рискнул. Результат был неизвестен, а уж бояре, тот же Бодров, обязательно вывернули бы ситуацию так, как им надо.       А учитывая, что после каждого расследования, царь подтверждал, что верит, в то, что сыскной воевода воров ловить обучен, Никита просто не рискнул соваться к государю. Было слишком много «но» и «если». Сыскной воевода подумал, и прекрасно понимая, что может не вернуться, прошел в горницу, сел за стол, подвинул к себе бумагу и стал писать: "1 января 1538 года. Еремееву Фоме Силычу. Наверное, лучше начать сначала. Так будет проще понять, что случилось, и почему так всё произошло. Два года назад я был убит. Если спрашивать, как, то грязно и больно, но память не сохранила ничего. Я не помню лиц, не помню подробно обстоятельств, но точно понимаю, что был убит. Сейчас мне даже интересно, как удалось возродить меня к жизни и вылечить то, что осталось от моей тушки. Я не зря это пишу, это важно. Тот другой, тоже пришёл из моего мира, только эпоха была другая. Это важно! Он убивал, убивал жестоко и не останавливался, будет убивать и здесь. Его прозвали Джек-Потрошитель, собственно прозвище полностью соответствует. Возможно, трупов было много больше, я не уточнял, исчезал ли кто-нибудь.       Как бы то ни было, у меня было слишком мало информации за последние два года, и слишком много времени чтобы думать. Похоже, этот мир отторгает чужеродные элементы, а в математике есть правило: минус на минус дают плюс.       Что касаемо дела. Сейчас я иду на слободу, обыскивать дом Джека. Сложностей не должно возникнуть. Если я пойму, где он находится, значит пойму, где девочки. Ты спрашивал, кто следующая цель. Похоже, я знаю ответ, но времени мало. Записки по остальным делам лежат в спальне. Планшет возьмёшь себе."       Дальше следовала размашистая подпись. Второе письмо было адресовано царю. Закончив с этим делом, Никита взял старый тулуп, в котором обычно лазил в поруб, замотал шею лоскутным шарфом и отправился на слободу.

***

      Прошёл приблизительно полдороги, прикидывая, что и как делать. В итоге решил, что проще всего будет заломать Джека силой, должно получиться, если обе девочки будут там. Возможно, стоило прихватить с собой стрельцов, только ведь не умеют они тихо. Как ни пытался он их обучить, не понимают. Надо же по уставу — чётко и громко. Никита вздохнул и неузнанным прошёл в слободу, сразу направившись к лавочкам. Там он меньше всего вызвал бы пересудов. Пришёл местный и пришёл. Мало ли, зачем. Может, кофе купить или табак, или ткани заморские для любимой.       Также спокойно Никита свернул в проулок, подошёл к общинному дому, где временно квартировал Джек. Вон два окна, ставни закрыты и наверняка заложены изнутри. Значит, надо попасть внутрь здания и войти через дверь.       Общинный дом был спереди обнесён забором, и на двор можно было попасть только через калитку, которую охранял бдительный привратник. Пришлось идти к нему, тот долго не хотел разговаривать, но потом признал сыскного воеводу и всё же выслушал. — Так что привело вас сюда, герр Никита Иванович? — привратник был немолод, говорил с лёгким акцентом и выражал озабоченность. Скорее репутацией слободы, чем делами Никиты Ивановича. — Господин… — Трауберг, герр сыскной воевода. — Господин Трауберг, немецкий общинный дом выделил место английскому погорельцу. Он здесь квартирует. Честный, набожный, трудолюбивый. Порядок никогда не нарушает. Беспокойства соседям не доставляет. Я могу осмотреть его комнату? — вежливо поинтересовался Никита. — Герр сыскной воевода, это был бы скандал. Есть ли у вас разрешение от его величества? — в речи немца тут же прорезался акцент, что говорило о том, что помочь он не намерен. Будет делать вид, что не понимает о чём речь. — Господин Трауберг, пропали две девочки, помогите следствию. — Это есть прискорбно, — «акцент» становился всё сильнее. — Мне жаль, но есть ли у вас разрешение государя? Нельзя порочить честный люд такими подозрениями.       Разговор снова зашёл в тупик. Никита Иванович попрощался. Можно было, конечно, пригрозить этому немцу. Вот только чем? Это не Сприц, за ним ничего не водилось. Живёт долго, трудится честно.

***

      Вздохнув, Никита пошёл в сторону, ведущую от слободы, сделал круг и вернулся в проулок, незаметно для всех. — Здорово, дяденька! — его окликнул знакомый голос. Горазд прижимал к груди объёмистый свёрток. — А я вот подарок маменьке прикупил. Скоро поеду в Ангелов Град, порадую её. А ты что делаешь здесь, дяденька?       Никита посмотрел на Горазда. В голове сразу пронеслась мысль о том, что вовлечение несовершеннолетнего в преступную деятельность, является отягчающим обстоятельством и… Тут голос здравого смысла и реальности заткнул голос памяти ехидными вопросами. «Где то общество?», «Пожертвуешь девочками ради спокойствия немчуры?», «Ты же по-человечески просил». — Дело у меня, срочное. Поможешь? — А что делать надо? — Горазд мысленно взвыл. Неужели воевода использует парня ещё и как подсыла? — Подтолкни меня, — Никита кивнул головой на высокий козырёк крыши, — сам не допрыгну. — Дяденька, а коли воевода узнает, то и беды не оберёмся. Побьют же тебя, — Горазд сделал большие глаза, а в мыслях жарил воеводу на сковородке. Медленно и со вкусом. — Будут бить, буду плакать, — хмыкнул Никита, — ну так как? — Давай, — Горазд махнул рукой и подставил «замок».       Посмотрев наверх, на узкое чердачное окно, Никита понял, что пролезет, только едва-едва. Скинул тулуп, оставив лоскутный шарф, взглянул на Горазда и попросил: — Меня не жди, уходи сразу же. Это ясно? — Дяденька, я тулупчик постерегу. Как вас увижу, так пойду.       Никита вздохнул, упёрся в «замок», подскочи и ухватился руками за скат крыши соседнего дома. Первое, на что он обратил внимание — его плечо занемело. Он почти не мог подтянуться, то, что раньше не вызывало затруднения, теперь казалось почти невыполнимой задачей. Тело потянуло вниз, и Ивашов чуть не сорвался. Правая рука напряглась, ноги сами собой упёрлись в стену и на упрямстве, силе и с Божьей помощью он влез на крышу.       Горазд внизу только покачал головой, думая, что воевода искалечил парня. Желание увезти его, а хоть бы и без согласия, крепло с каждой секундой. В конце концов, «дяденьке» не привыкать, а в Ливорно его точно не обидят.       Никита бесшумно прошёл по крыше, перебрался на соседний скат и подкрался к чердачному окну. Благо, оно находилось на неосвещённой стороне. Налёг плечом и…ставни с треском распахнулись. Они были не заперты. Быстро втянув себя внутрь, Никита прислушался. Ни души. Дом был пуст. Уже не опасаясь, он прошёл коридором, спустился на нижний этаж и начал открывать комнаты. Благо ни одна не была заперта. На третий раз ему повезло. Комната оказалась жилой. Посмотрев на запертые изнутри ставни, Никита задёрнул ещё и плотные портьеры и зажёг свечу.       В комнате был образцовый порядок. Только на письменном столе лежал дневник в чёрной кожаной обложке да рядом записка. Раскрытая и подписанная. Никита поднял её и начал читать. Само послание было написано на смеси английского, который он знал плохо, и русского. Если ты стоишь здесь, значит я прав. Ты есть the devil's spawn, и если ты хочешь получить innocent souls, в которых тебе такая нужда, приходи к чёрный дом, что стоит между река и God-defying, грязные кварталы. И не вводи в грех и искушение тех, кого due to the authorities' carelessness and permissiveness предали в твою власть, иначе ты никогда не найдёшь innocent souls, и ты будешь начинать твое дело заново.       Послание было недвусмысленным, времени оставалось мало, и Никита решился. Забрал дневник и бумагу, он затушил свечу и вернулся на улицу тем же путём, каким пришёл сюда. Немного неловко спрыгнул на снег. Горазд так никуда и не ушёл. — Как ты, дяденька? — на какой-то миг Никите показалось, что парень перед ним намного старше, чем хочет показаться. Наверное, так упал свет. — Хорошо. Пойду я. — Куда? — насторожился Горазд. — Воевода не может ждать, — и ведь не соврал же. Сознаваться теперь и вовсе не было смысла. Никита зашагал в сторону сыскной избы, а Горазд направился к разбойной слободе, послушать сплетен и выяснить, куда мог запропасть тот подозрительный тип из немецкой слободы.       Никита, на всякий случай, дошёл до сыскной избы, затем развернулся и отправился туда, куда ему указал Джек.       Ночь была глухая, тëмная. Самая лучшая ночь для тёмных и страшных дел. Луна скрылась за тучами. Сыскной воевода давно миновал жилые кварталы Лукошкино. Снег скрипел по валенками. Вон показалась заброшенная изба с тонкой и глубокой тропкой. Значит ходил один человек. Сыскной воевода свернул в проулок и с кем-то столкнулся. Послышался глухой вскрик. — Извините, — Никита подал руку, чтобы помочь подняться.       Тут луна выглянула из-за тучи, а Никита увидел дьяка Филимона. Тот испуганно отползал, чувствуя, что теперь ему конец. Съест его упырь. Никита же поставил его на ноги, отряхнулся и тихо спросил: — Не ушибся? Ты уж прости меня за ту выходку в тереме. Голова болела.       Груздев не отвечал, просто выпучив глаза смотрел на Ивашова. Бледное лицо, круги под глазами, морщинка залегла между бровей, делая милицейского аспида старше. Это сильно разозлило дьяка, он вспомнил, сколько страха натерпелся в царском тереме. Ну и где же он упырь-то? В каком месте? Тот же вредный сыскной воевода. Филимон плюнул под ноги и прошипел: — Ну, ты, Никита, ещё у меня попросишь... — он погрозил кулаком, обещая кары всевозможные. — И попрошу, — Никита даже не заметил злости в словах дьяка. — Митьку гоняй. Не отпускай от себя, не то он совсем одичает и человеческую письменность позабудет. Пойду я, Филимон Митрофанович. И так устало это прозвучало, так тоскливо, что злость дьяка испарилась и он, впервые за два года, заговорил с Никитой, как с равным человеком. Без угроз, испуга, злости, подобострастия. — А куда? А зачем? А что ночью-то? Никита помолчал и вдруг добавил: — Если что не так... Ладно, пустое. Сыскной воевода махнул рукой и пошёл дальше. Филимон задумчиво посмотрел ему вслед. — Интересно, а куда же это он ночью-то собрался.       Пакостная натура Филимона требовала срочно это выяснить. Но как? Пойти следом? Так боязно. Да, воевода не упырь, но кулаки у него крепкие.       Никита Иванович привычным жестом огладил бедро, будто бы надеясь найти свой Макаров. Не нашёл. Сунул руку в карман, вытащил и в неверном свете луны дьяк увидел, как комок бумаги выпал на снег. — Неужто Богородица услышала мои мольбы? — прошептал Груздев.       Дождавшись, пока Никита свернёт за угол последнего дома, Филимон схватил бумажку и едва ли не рысью припустил к себе, потирая руки и радуясь, что нашёл следы какого-то заговора.

***

      Остались вдали дома разбойной слободы, начинались заброшенные, либо горелые избы, которые в ночи смотрелись жутко. Нужный дом, однако, Никита нашёл сразу. К нему была протоптана дорожка. Судя по плотности снега, ходили сюда не раз и не два. Вздохнув, Никита размотал шарф, приподнял сгнившую половицу и сунул туда один конец ткани. Сейчас, в темноте, ткань было не видно, но утром, если что, яркое лоскутное пятно точно привлечёт внимание.       По скрипучим ступеням он поднялся на высокое, когда-то красивое, крыльцо. Резные столбики давно сгнили, и казалось со стороны, что фигура воеводы сейчас находится в пасти какого-то монстра. Дверь открылась, и дом будто бы проглотил Никиту.       В горнице стоял сумрак. В неверном свете свечей Никита разглядел торговца булавками. Глаза мужчины горели безумием. Из угла послышался всхлип. Там, прижавшись друг к другу сидели две девочки. Та, что постарше, прижимала малышку к себе, не давая ей смотреть в комнату. Обе были напуганы. — Явился, — удовлетворённо заметил Джек, — явился. Тhe devil's spawn. — Никита плавно вошёл в комнату, отмечая, что в одной руке Джека остро отточенный ланцет, и стоит он очень близко к девочкам. Сыскной воевода вздохнул. — Ты звал меня. И я здесь. Отпусти девочек. Что они тебе?       Джек на несколько секунд замер, и это дало Никите возможность сделать шаг в его сторону. Всего шаг! Так много и так мало! Поняв, что отвечать инкубу, Потрошитель заговорил на ломанном русском, сбиваясь на английский язык: — Они важны тебе. Эти innocent souls. Я не дам чтобы это mud трогала их. Не дам!       На последнем слове голос Джека сорвался на визг, а глаза приобрели яростный блеск. Сейчас он погрузился в свои фантазии и видения, в которых многие несли порок. Сначала, он думал, что это проститутки, а сейчас видел перед собой виновника всех бед. Этого носителя грязи и вредных идей. Его надо было вырвать из лап тьмы, и Джек сделал шаг навстречу.       Это был шанс. И шанс неплохой. Джек был высоким мужчиной, широким в плечах, с массивными кулаками и тем выражением на лице, которое позже назовут британской породой. Он твёрдо стоял на ногах, уверенно держал ланцет и был готов к бою. На стороне сыскного воеводы выступила ловкость и уроки дзюдо в школе милиции.       Молниеносным движением Никита выпростал руку, одновременно давая заднюю подножку Джеку. Он должен был опрокинуть его, но разница веса сказалась. Джек неловко замахал руками, выронил ланцет, тот с похоронным звоном упал на грязный пол. Старшая девочка взвизгнула от ужаса. Сам Джек едва-едва устоял на ногах. Он очень разозлился, но не сдался. Поставленный боксёрский удар полетел Никите в грудь. Ивашов не успел закрыться. Послышался щелчок кости. Это сломалось сразу два ребра. Хорошо, что нижних. Закусив губу в порыве отчаяния, Никита рванул к сопернику, пытаясь прокрутить «мельницу», перебросив Джека через себя. Тот не ожидал такого напора, попятился и завопил: — God help me!       И так уж совпало, что суматоха дней, беготня по Лукошкино, лазанье по крышам и холод, всё это сыграло дурную шутку. Искалеченное дыбой плечо прострелило болью. Никита побледнел, но всё же попытался продолжить атаку. Куда там! Острый прострел, вскрик и этого хватило Джеку. Он подступил вплотную и что есть силы ударил сыскного воеводу в челюсть.       Мир закружился вокруг, стены, пол, потолок, всё стало меняться местами и кружиться в адской круговерти. Сильно затошнило, а потом свет в глазах померк.