Глава двадцать пятая, маятник качнётся

      Фома Силыч умаялся. Столько хлопот навалилось с расследованием. Опросить одних, найти других, следить за Панкратом, который до сих пор был под арестом. Этот старый лис и в тюрьме вёл себя с достоинством. Всегда благословлял сыскного воеводу, принимая горячую еду. Уж о чём, а о содержании Никита Иванович позаботился. Да и старик понимал, что против него ничего толком и нет, но всё равно маятно было. Под общий шумок, как выяснилось, прихватили ещё одного убийцу, грабителя и кучу мошенников. Обидно было только то, что развесёлая компания с неразменными рублями, успела упорхнуть. «Гастролёры», как их назвал Никита Иванович.

***

      Когда сыскной воевода отпустил его домой, отдыхать, Еремеев просто вышел в сени, сел на лавку, на которой обычно спал Митька, вытянул ноги и прикрыл глаза. Всего на минуточку, передохнуть. И сон сморил его. Он не слышал, как Никита тихо покинул сыскную избу.       Проснулся Фома Силыч резко, как от толчка. Осмотрелся, потряс головой, но так и не смог вспомнить, что же ему снилось. Что-то чёрное, злое, и даже по пробуждении оставляющее саднящую иголку в сердце. Что-то определённо было не так.

***

      Сотник Еремеев, обычно сдержанный, уважающий субординацию, поднялся на ноги, размял затёкшие мышцы и решил зайти к сыскному воеводе. Обычно он не решался побеспокоить начальство ночью, но сейчас был морально готов к тому, что Никита Иванович отчитает его, как мальчишку, за излишнее рвение. Да и пусть, главное понять, что не так.       Не так было всё. Сыскного воеводы в избе не было. Фома Силыч осторожно прошёл по горнице. Поднял письмо, адресованное ему, и стал читать. Совсем короткое послание, но сколько боли оно принесло ему! Первое чувство — паника. Что теперь делать? Кого ловить? Где ловить? Потом резко вдохнул, выдохнул, увидел письмо, адресованное царю. На сложенной бумаге чётко было прописано время. Отдать нужно было не раньше девяти утра.       Еремеев вдохнул, выдохнул, и принялся за дело. То, что он сейчас задумал, было прямым нарушением приказа. Захватив оба письма, он отправился в царский терем. Горох, к счастью, то ли ещё не спал, то ли уже не спал.       Откуда-то в голову закрался вопрос, а спит ли царь когда-нибудь? Но терзаться этой мыслью сотник долго не стал, потребовал срочно пропустить к царю с посланием от сыскного воеводы.       Горох, если был в нетерпении, то не подал вида. Спокойно принял оба письма. Удивился, посмотрев на время, и распечатал сначала то, что было адресовано ему.       Государь надёжа, помнится вы хотели знать, как с помощью куска верёвки попался маньяк. Когда-то давно, ещё там, откуда я был родом, стали пропадать люди. История старая, как мир, — ушёл и не вернулся. Последним местом, где видели пропавших, был конный рынок. Вскоре в заброшенных домах, недостроенных зданиях стали находить останки, упакованные в мешки. Стало понятно, что работает серийный убийца. Способ убийства был всегда одинаков. Удар по голове и удушение. В некоторых мешках находили следы овса или пшеницы, а узлы были завязаны так, что было понятно, вязал их человек умелый, работающий с грузами, скорее всего, извозчик-ломовик. Только извозчиков было около двух тысяч, и это лишь тех, кто оформил разрешение на работу.       Было принято решение идти на конный рынок и смотреть на месте. Под подозрение сразу попал некто Василий Комаров. Вроде ничего предосудительного он не сделал, просто вёл себя странно. За клиента не боролся, цен не ломил и не брал заказов. Были сделаны пробные подходы к этому человеку. Как выяснилось, он продавал «краденную» лошадь. Путь всегда был один: заманивал крестьян, чтобы хватились не сразу, бил по голове, душил и вывозил тела. Был осуждён и расстрелян.       Так что для поимки важна наблюдательность и внимание к мелочам. Вот, пожалуй, и всё.       Горох изменился с лица. Он побагровел, руки его дрожали от злости. — Негодяй! Нет! Ведь негодяй! Еремеев! Быстро оцепить брошенные красильни и дома у разбойной слободы. Ищи сыскного воеводу! Живьём найди! Там уж с ним потолкую! Щенок! А туда же!       Потом взял себя в руки, сурово посмотрел на сотника, протянул руку и спокойно, властно, как привык требовать с бояр, сказал: — Письмо, адресованное тебе, — царь протянул руку. Сотник подчинился, в полной растерянности наблюдая за главой государства.       Быстро пробежав глазами послание, кинув его на стол, монарх посмотрел на Еремеева и спросил: — О чём был ваш разговор накануне? Быстро, всё до мелочей вспоминай. Иначе быть тебе наследником по этому завещанию.

***

      Очнулся Никита нескоро, в голове будто бы молот стучал. Он проморгался, но звук всё не проходил. Попытался пошевелиться и понял, что лежит привязанный к столу, а над ним закреплено самодельное распятие. Подергав сначала одной рукой, потом другой, подвигав для проверки ногами, он решил, что привязал его псих на совесть.       Сыскной воевода приподнял голову и замер. Девочка в углу была одна. Напуганная, бледная и трясущаяся. Сейчас она стояла на какой-то шаткой конструкцией прямо напротив входа. На тонкую шею была накинута петля. Одно неловкое движение — и она удавится.       А грохот всё нарастал и приглядевшись Никита понял, что в доме окна забиты изнутри, а Джек заколачивает и дверь. Живым этот псих точно никого не выпустит. — Где девочка? — Никита почти шипел. Каждое слово отдавалось головной болью. Джек если и услышал, то не ответил. Ответила София. — Он её за двери вытолкал. Что с нами будет? СПАСИТЕ! — вдруг громко заверещала пленница. — Shut up slut! Shut up! — Джек подскочил к девочке, замахнулся кулаком. Та вздрогнула, отшатнулась. Шаткая конструкция задрожала, но выдержала. — Тише, маленькая, — зашептал Никита, — тише. Я что-нибудь придумаю. Ты только держись. — And even in the face of God, you cannot help corrupting the innocent. — проговорил Джек с отвращением глядя на Никиту.

***

— Так, — безапелляционно заявил Горох, выслушав Еремеева, — значит Никита Иванович наверняка лазил в дом этого Джека. Больше, чем уверен, он что-то там нашёл. И вот то, что он нашёл и заставило его уйти ночью неизвестно куда. Он ищет душегуба или его жертву.       Царь больше рассуждал вслух, нежели рассказывал версию Еремееву. Куда можно спрятать двух детей и одного мужчину здесь в городе? Есть идеи, сотник? — Идеи есть. В старых красильнях, в любом из брошенных домов между городской стеной и разбойной слободой, или в старых горелых домах. Прикажете оцепить? Сейчас всё перевернём и поймаем! — сотник воодушевился. — Эй, кто там! — Горох и сам приободрился. В дверь заглянул стрелец. — Немедленно…. «Внимание к деталям», — как наяву, царь услышал тихий голос сыскного воеводы. Что-то было не так. — Свободен! — царь отпустил стрельца, посмотрел на Еремеева. — Нет, — Горох покачал головой, — нужно точнее. Сам посуди. Оцепить две слободы нужно человек сорок, а то и более. Тихо этого не сделать, народ соберётся быстро. Половина Лукошкино прибежит. Как итог мы получим три трупа. И хорошо, если не кусками. Точнее надо. Нужно ещё информацию. Ещё мысли, сотник! Ещё! — Сыскной воевода говорил, что этот человек очищает мир от греха. У него своя цель и… — Царь батюшка, — в комнату заглянул Михаил, — там дьяк Филимон. Трясёт какой-то бумагой. Говорит, что заговор раскрыл. — Его ещё не хватало, — буквально простонал Горох, — забери у него бумагу и спровадь дьяка, не то я его убью ненароком.       Если кто-то наивно полагал, что Филимон Груздев испугается гнева царского, то был не прав. Послышались звуки скандала, ругань стрельцов, но дверь открылась, и, потрясая смятой бумагой в тощем кулаке, появился дьяк Филимон. — И всё мне, одному страстотерпцу Божьему! Всё мне кары земные, да унижения бесчисленные. И терплю я денно и нощно, всё об отчизне да царе батюшке пекусь! А то вот живёшь, ты государь надёжа, и не знаешь, какой заговор творится у тебя под самым носом! Каких аспидов ты пригрел на своей груди! — Дай сюда! — Горох выхватил бумагу у дьяка, пробежал глазами, побледнел и отдал сотнику. Тот начал читать, нахмурился и застонал. Вот теперь стало ясно, кто следующая жертва, и даже известно где её искать. — Так, Филимон Митрофанович, — голос Гороха потеплел, — сейчас тебя чаем напоят, да домой отведут. Это лично от меня, — Горох протянул кошель дьяку. — И на кухне кое-чего тебе соберут. Только про это письмо молчи, ибо тайна есть великая. Государева.

***

      Джек любил всё делать красиво. Эстетика привлекала его. Вот и сейчас в этом заброшенном доме он приготовил целый жертвенный алтарь. Рядом на белоснежном полотенце были разложены остро заточенные ножи, ланцеты и другие хирургические инструменты. Покорный инкуб лежал привязанный к столу. Потрошитель кинул на него оценивающий взгляд. Заглянул в синие глаза и понял, такого особо не испугаешь. Даже сейчас, лёжа под распятием, совратитель не страшился. В глазах читалась непокорность. Нечисть не собиралась сдаваться. Но это только пока. Что же, тем интереснее. Тем слаще будет победа над носителем порока.       Мурлыкая детскую колыбельную, Потрошитель взялся за нож. Показал Никите и резким движением распорол рубаху на груди воеводы, намеренно задевая кожу. На белой коже появилась багровая полоса и кровь тонкой струйкой побежала по телу. Никита стиснул зубы, но всё же застонал. Девочка, стоявшая на шаткой конструкции взвизгнула и сорвалась. Пришлось прерваться из-за мелкой дряни. Джек подскочил к девочке, выдернул её из петли и швырнул в угол. Куда она денется? А дать ей быстро умереть теперь не входило в его планы.       София только тряслась и рыдала, иногда бросая дикие взгляды на Джека, на Никиту, на виселицу. — Shut up! — снова рявкнул Джек. Ему хотелось торжественности момента и криков инкуба, а не визгов маленькой прелюбодейки. Он зыркнул на Никиту и заговорил, сбиваясь и ярясь всё больше — Shut up that little bitch, or I can't be responsible for myself.       Никита настолько хорошо языка не знал, но общий смысл слов уловил. Боль сейчас почти не ощущалась, на адреналине он пытался спасти девочку. Главное, дотянуть до утра: — Соня, Сонечка, ты меня слышишь? — девочка не реагировала, но стала меньше всхлипывать. — Сонечка, посмотри мне в глаза. Как заворожённая девочка подняла голову. Вздрогнула и спросила: — Батюшка сыскной воевода? — Да, да. Сонечка, ты сейчас сядешь в угол, закроешь глаза и не будешь их открывать, чтобы ты ни слышала, чтобы здесь ни происходило. Ты меня поняла? — Д-да. Поняла. Н-н-не открывать глаза. Не открывать глаза. Она осела мешком, зажмурилась, и всё шептала: — Не открывать глаза, не открывать глаза. — You can enchant, incubus. Let's continue, — Джек резанул ещё несколько раз. Теперь рубаха была срезана, а на руках багровели раны. Никита подавил стон. Маньяк ухмыльнулся, достал несколько крючков, подцепил края разреза и рванул в разные стороны. На этот раз, вопль сдержать не удалось. Руки дёрнулись сами собой, ремни затянулись ещё туже, вызывая онемение кистей.

***

      Джек во все глаза смотрел на результат. Это было захватывающе. Лучше чем резать шлюх. Те не успевали понять, что происходит, но от них воняло ужасом и помоями. Здесь же инкуб был молод, телом физически чист и такой покорный, невинный, будто бы правда спасает малолетнюю распутницу. Что-то тёмное, горячее и невероятно захватывающее появилось в миссии. Стало горячо-горячо и непередаваемо стыдно. Прилив совершенно физического удовольствия был настолько силён, что в штанах стало тесно, и Джек не знал, что делать с этим ощущением. Инкуб, кажется, понял всё и испугался. Это тоже возбуждало, и Джейкоб позволил себе расслабиться, запомнить это ощущение. А ещё остро захотелось его повторить. Добиться мольбы, покорности нечистого создания. Что угодно, лишь бы продлить эту запретную страсть. И это безумие отразилось в глазах, да так, что сыскной воевода снова забыл о боли и рванулся всем телом, в надежде освободить хоть одну конечность. Боль взорвалась повсюду: в разрезах, в рёбрах, в голове. Результата не было. Его умело связали, один из ремней впился в плоть, уже натирая до крови.       Никита вспоминал лекции по судебной психологии. Теперь он ясно видел, что Джек возбуждён и безумен. Ему доставляли удовольствия его мучения. Продолжение истории он знал. Насилие может перетечь и в сексуальную плоскость, а этого не хотелось. Срочно нужно было выработать стратегию поведения. И... Мысли сбились. Это Джек сделал ещё один надрез и прижался к Никите. Худшие опасения обрели реальность.       Всё, что чувствовал сейчас сыскной воевода, так это тошноту и боль. Зато стало всё предельно понятно и, несмотря на ситуацию, он засмеялся. Такой вот выверт восприятия. Сначала прорвался истерический всхлип, и Джек воспрянул духом, ожидая слëз, но их не было. Всхлип повторился и перешёл в глумливый хохот: — А я-то думал, почему ты женщин режешь? — Никита смеялся, задыхался. Джек не понимал его, и разозлившись резанул по боку. Чётко рассчитывая силу, вспарывая кожу и часть мышц, пуская кровь, но Никита смеялся, не в силах справиться с ситуацией. — А ты, оказывается, содомит, а я-то всё...       А вот это Джек понял. Это был именно тот упрёк, которого он боялся всю жизнь. Он отпрянул, выронил ланцет и отступил от Никиты. — Mud, — тихо прошептал он, а потом пришёл в дикую ярость. Джек решил сделать тело воеводы таким же грязным, как его язык и душа. Благо под ногами были лужи из грязи, пыли и талого снега.

***

      Горазд кружил по городу, как голодный волк, пасущий свою добычу. Его «контракт» исчез. Это означало только одно — снова вышел на охоту. Снова надо ждать трупа. Почти час он продежурил у весёлых домов и ничего! Ничего! Клиенты входили и выходили, девки заливисто хохотали, будто бы смерть товарок их не волновала. Хотя, конечно же не волновала! Убили одну, пришла другая, такая вот жизнь.       Ничего и никого. Своим почти сверхъестественным чутьём Горазд понял, что погубитель не здесь, да и знакомой высокой фигуры он не встречал. В итоге решил возвращаться обратно. Кратчайший путь лежал через заброшенные дома. Там можно было дойти до старой околицы, перейти по льду речку и выйти на рыночную площадь. Заодно пройти близь дома сыскного воеводы и попытаться разузнать, вернулся ли дяденька.       Жизнь внесла свои коррективы. Сечник прошёл уже полдороги, когда услышал какой-то странный не то стон, не то плач. Высвободив клинок, — место-то глухое, — он пошёл на звук, гадая, уж не завёлся ли здесь игоша.       Двигался он абсолютно бесшумно, звук был прерывистый и чем ближе он подходил к источнику, тем больше понимал. Плакал ребёнок, да и следами гнилостной некросилы не тянуло. Так и есть, на сугробе сидела девочка лет пяти. Сечник спрятал оружие и заговорил: — Эй, малышка, ты почему здесь? — Там, там, — ребёнок заревел, — он Софийку схватил и…и… Дяденьку тоже поймал. — Какого дяденьку? — Горазд напрягся. Он сразу понял, кто схватил Софию, и, похоже, догадался, кого ещё поймал душегуб. — Где они? Девочка махнула себе за спину, в сторону трёх полуразрушенных домов. Горазд напрягся. Идти на выручку? А ребёнка куда?       С другого конца проулка послышались голоса, и в неверном свете факелов возникла десятка стрельцов. Горазд махнул им рукой. Выхода не было, надо было представляться.

***

      Джек с ненавистью посмотрел на Никиту, неспешно взял глиняную миску с водой, выплеснул её в лицо сыскного воеводы и, нагнувшись, пальцами и ланцетом наскрёб с пола грязи, талой воды, щепы и крысиного помёта. Разогнулся и с ненавистью прошептал: — Ты есть грязь, rotten, пусть все увидят. Грязь, не смоешь, никогда. Ты… Ты… Your flowers are poisonous, and let their rot be visible to all . Тебя не отмыть!       С этими словами он схватил ланцет и твёрдой рукой начал вырезать на боку сыскного воеводы цветок розы. Никита забился в путах, потерял сознание, но Джек несколькими тяжёлыми оплеухами привел его в чувство. Затем запустил пальцы в миску с грязью и начал втирать её в свежую рану, ожидая мольбу о пощаде. Хоть что-то, чтобы вернуть то потрясающее чувство эйфории и упоения.       Никита хрипел, но пытался сопротивляться, дёргал руками, несмотря на то, что ремни уже врезались в мясо. Джек ненадолго отступил, а сыскной воевода вдруг вспомнил холодный каземат, боль от кнута и огня и лицо Гороха, похожее на застывшую маску. Взглянул на Джека и содрогнулся в отвращении. В каменных чертах отражалась чистая эйфория, маньяк любовался своей «работой», как художник шедевром, оглядывал штрихи, улыбался. Он «работал». Снова в руке Джека мелькнул нож.

***

На поиски Никиты отправились восемь стрельцов из охраны царя, сам царь и Еремеев. Десять человек точно не привлекли бы особого внимания, но были достаточно подготовлены для того, чтобы взять маньяка.       Дьяк Филимон, сам того не ведая, сделал благое дело для Никиты Ивановича, хотя, наверное, и не хотел. Он принёс почти точный адрес похитителя. Сейчас стрельцы, стараясь не привлекать внимания, обшаривали брошенные дома. — Еремеев, — царь кивнул головой в сторону, — смотри, нас зовут. И точно, из темноты приблизилась фигура. На стрельцов и царя смотрел подросток, державший за руку маленькую девочку. — Этих домой, к мамке, — Горох махнул рукой кому-то из стрельцов.       Вместо того, чтобы подчиниться, Горазд вышел на свет факела и резким движением сбросил крестьянский армяк. Все увидели кунтуш, расшитый серебром, ветку сушёной полыни у сердца, золотой гильдейский знак и короткий меч хладного железа. — Ваше величество, — сечник по манерам безошибочно узнал, что в форме стрелецкого десятника стоит царь, — сечник Горазд из Ливорно. Взял заказ от жителей стольного града Лукошкино на голову убийцы.       Он не спрашивал разрешения, он, как и все представители гильдии, ставил перед фактом. Горох задумался. Сечник был молод, ловок, только баритон не вязался с почти подростковой фигурой. Хотя, кто их поймёт-то? Живут они долго, не то дар, не то проклятье, и этот Горазд с одинаковым успехом может быть младше сотника Еремеева или старше деда Митрофана. На всякий случай царь уточнил: — Сколько кочуешь? — Кочую достаточно, ещё вашего достославного деда на троне в полной силе застал, — ответил Горазд.       Откуда-то совсем близко послышался нечеловеческий, душераздирающий крик. Царь побледнел — он узнал этот голос. Он слышал эти крики. Один раз в каземате, а затем каждую ночь в своих кошмарах. И вот теперь кошмар снова стал явью.       Царь взглядом указал на девочку и один из стрельцов взял ребёнка на руки и растворился в темноте. — Звук, вроде, оттуда был, — Горох махнул рукой на самый дальний дом. — Берём в кольцо и через окна-двери? — предположил Еремеев. Горох покачал головой. Что-то больно просто. Чую подвох там. — Правильно, — добавил сечник, — там ещё девочка и другой человек. Я на разведку, поверчусь, посмотрю, как и что, там и видно будет.       Из избы снова послышался крик, постепенно перешедший в вой раненного зверя. Горох снова вздрогнул. Всё, как в каземате, но тогда это его не волновало. Ярость застилала ему глаза, а сейчас хотелось броситься вышибать дверь или окно, но только спасти дурака-Никитку. — Не положено, — мрачно изрёк Еремеев, — батюшка сыскной воевода говорил, что посторонних к следствию допускать нельзя. — И где он?! — взъярился Горазд. — Где сыскной воевода?! Я вот его не вижу! И мне он не указ!       И прежде, чем кто-то успел возразить, будто бы растаял в темноте. Одним кувырком сечник оказался у двери. Бесшумно залез на крыльцо и начал ощупывать дверь в сени. Влажное, чуть подгнившее дерево. Горазд зашипел, чуть задев ладонью выступающий гвоздь. Дверь была заколочена изнутри, тоже, как выяснилось было и с окном.       Горазд обошёл избу, покачал головой и рассмотрел старую, начавшую проседать крышу. Курное окно было маленькое, покосившееся, с треснувшей рамкой. Как туда пролезть? Если только попробовать расковырять часть ставшего трухлявым бревна. Сечник спустился на землю и вернулся к стрельцам. — Изба топилась по-чёрному, да всё одно, мне не пролезть. Надо выбить хоть одно брёвнышко.       Снова послышался крик, а потом также резко оборвался. И если до этого Горох ещё опасался привлечь лишние внимание, то сейчас решился. — Действуй! — приказал он.

***

      Пространство раскалывалось надвое. Реальность Никиты плавилась, осталась только боль и грязь. Джек уродовал его с чувством, с каким-то эстетическим садизмом, будто опасаясь, что жертва сорвётся с крючка, он пачкал раны и глумился. Иногда сыскной воевода терял сознание, но тут же грубые оплеухи приводили его в чувство. Один раз не получилось, и Потрошитель, пользуясь знанием анатомии, воткнул острую и длинную булавку Никите в пятку, да там и оставил. В следующий раз можно было просто пошевелить её, чтобы привести в чувство свою жертву. Наверху послышалась возня, Джек зло посмотрел на Никиту и прошептал: — Тhe devil's spawn, ты не мочь… Я казню тебя и спасу innocent soul!       Уже совершенно не контролируя себя, Джек подошёл к Никите и ланцетом начал срезать кожу на груди. Никита взвыл, сначала потерял сознание, но маньяк хлопнул по булавке, что до сих пор оставалась в пятке, и глаза сыскного воеводы снова распахнулись, только теперь они были пустыми. Свет в них померк и, казалось, это навсегда.       Агония в чистом виде. Джек сперва отпрянул, думая что победил, но сыскной воевода ещё дышал, ещё боролся, а инкуба надо было остановить. Потрошитель снова пошевелил булавку, отчаянно надеясь, что то пьянящее чувство вернётся, что вот сейчас инкуб покорится и будет умолять. Толку не было.       Гримаса ненависти исказила лицо Джека, он взял в руки строительный молоток и обрушил на кисть левой руки своей жертвы. Инкуб дёрнулся и заорал нечеловеческим голосом. В тот же миг за дверью послышалась ругань, возня, кто-то явно пытался прорваться, вскрывая баррикаду при помощи топора. Джек ударил ещё раз и ещё, но реакции не было. Похоже, он победил. Осталось только запечатать инкуба, чтобы он не восстал.       Джек вырезал последнюю букву. Красиво, аккуратно, как художник. Конечно, он слышал, как подручные дьявольского отродья пытаются вломиться в дом, но только Бог сам отдал ему на расправу инкуба. Его не удалось изгнать, но благословить тело несчастного мужчины, которого инкуб захватил — он успел. Теперь можно было очистить и девушку, а затем со спокойной совестью умереть.       Медленно, тягуче, Джек повернулся на пятках и сделал несколько осторожных шагов в сторону девочки. Времени достаточно, он успеет её украсить. Девочка так и сидела, уткнувшись лбом в колени, не делая даже попытки сопротивляться, да и что она могла? В тринадцать лет против сильно взрослого мужчины, да ещё и вооружённого. А маньяк шёл, упиваясь страхом новой жертвы и злясь, что страх этой малолетней распутницы не вызывает в нём таких восхитительных эмоций, как страх инкуба, но ничего... Он сделал ещё шаг, когда сзади послышался грохот и треск.       Треск зародился под потолком, будто бы кто-то лёгкий там подпрыгнул. Раз, другой, третий и доски, подгнившие и ослабшие от времени, сломались и какая-то фигура рухнула вниз. Тут же вскочила на ноги и посмотрела на Джека. — Little devil spawn, your master is dead, — Джек повернулся спиной к девочке и пошёл в атаку. Он был силён как бык, яростен и верил, что Бог поможет ему.       Горазд ушёл с линии атаки, без позёрства, жестоко и подло швырнул в глаза нападавшего освящённой солью (а кто сказал, что помогает только против нечисти?), поднырнул за спину и, ухватив за волосы, вскрыл трахею этому бесу в человечьем обличии. Джек упал, одной рукой он опирался на загаженный пол, другой пытался остановить кровь.       Сечник посмотрел на стол. Несчастный парень, застывший в неестественной позе с маской страдания на лице. Он ушёл, и сечнику опять пришлось мириться с жестокостью этого мира и власть имущих людей. Почему все послушали воеводу? Почему позволили «дяденьке» придти сюда?       Горазд много горя видел, но на этот труп он не стал смотреть близко. Просто не мог. Развернувшись к Джеку, он снова схватил задыхающееся тело и вскрыл ненавистное горло уже до конца. Послышался скрип метала о кости — это сечник отпилил голову и сунул её в мешок.       Дверь в избу наконец выломали при помощи лома и топора, и первым в комнату вбежал сотник Еремеев. Посмотрел на сечника и услышал: — Девочка жива. А… Вот и живи с этим, как хочешь, — буквально выплюнул Горазд и выскочил за дверь. Нет, если кто-то подумал, что из-за потрясения, то точно нет. Оружие ведь уход любит, нужно почистить, ну а глаза красные — так избу топили по-чёрному.       Фома Силыч всё ещё не веря подошёл к столу. Девочку увёл другой стрелец, а сотник протянул руку, коснулся неестественно застывшего тела с широко распахнутыми глазами и дёрнулся. Кровь тёплая, липкая, а ведь минут двадцать назад человек был ещё жив. Ещё прошлым утром пил чай.       Глаза нестерпимо зажгло, рука сама потянулась к шапке. Так его и застал Горох. Молчащего, с низко опущенной головой и мнущего свою шапку в руке.