Одержимость

Каков грех, такова и расправа.

      Повторяющийся сон.       Он являлся с пугающей регулярностью, словно незваный гость, что настойчиво ломился в дверь один раз в несколько месяцев. Чаще всего этот визит случался, когда фундамент её реальности трескался: от жара лихорадки, острого стресса или удушающего роения навязчивых мыслей. Его содержание всегда оставалось неизменным, как тысячу раз пересмотренный фильм.       Мерное, гипнотическое укачивание внедорожника, словно колыбельная, и негромкая, чарующая джазовая мелодия, струящаяся из динамиков, сделали свою работу безупречно. Голова, отягощённая мыслями, склонилась набок, и сознание Кэтрин без боя сдалось в тягучий плен своего сновидения.       В плен одного и того же кошмара.       Гэвин всю дорогу молчал, внимательно наблюдая за дорогой. Пальцем правой руки он нервно постукивал по рулю, а левая в третий раз по привычке дёрнулась в карман за сигаретой. Бегло взглянув на свою пассажирку, мысли о никотине он отложил до своего балкона, не желая рушить её сон.       Внезапное предложение совместной вылазки заставило его больше задуматься, нежели обрадоваться. После того самого случая она столько лет его динамила, держа на расстоянии вытянутой руки, а теперь ни с того ни с сего напросилась «на чай».       «Неужели-таки решилась?», — весь путь он метался между поиском хоть какого-то логичного объяснения её резкой смены приоритетов и мыслями, пора ли освобождать полочку в шкафу и ванной. Они уже не подростки, конфетно-букетный период прошёл ещё много лет назад, но даже после довольно большой паузы так спонтанно прыгать с моста в карьер не в характере Кэтрин. Конкретно этот маленький нюанс вынуждал его выискивать в этой ситуации какой-то подвох. А он определённо был.       Внедорожник въехал в подземную парковку жилого комплекса и припарковался на своём излюбленном месте. Он вытащил ключ зажигания, мотор перестал урчать, фары погасли, но Гэвин продолжил сидеть на водительском сиденье, залюбовавшись профилем спящей. Часто сонная, напряжённая, нахмуренная и похудевшая, Кейт явно переживала какие-то внутренние или внешние метаморфозы. Если на неё так сильно повлиял неблагоприятный климат дома, то эти три месяца он явно терпеливо выжидать не станет.       — Что снилось? — со смешком спросил детектив, когда она испуганно дёрнулась от поглаживаний по щеке. Судя по её измученному, помятому виду, он засомневался, что его неожиданная гостья выдержит даже один тот самый «бокальчик», на который так опрометчиво напросилась.       — Не помню, — потерев глаза, Кэтрин не сразу узнала, где они находятся. Пространство вокруг машины было слабо освещено, а в лобовом стекле виднелась однотонная стена с жёлтой линией. — Мы приехали уже?       Мужчина позволил себе насладиться паузой, прежде чем ответить. Его глаза внезапно заискрились в полумраке парковки и этот лукавый блеск каждый раз означал только одно.       — Нет, — он не был бы собой, если хоть раз за день не отпустил какую-нибудь шутку. Поскольку пересеклись они только к вечеру, Кэтрин ещё не была благословлена его отборным юмором. — Как видишь, волшебные олени всё ещё тянут сани, — он театрально кивнул вперёд, демонстрируя широкий жест рукой. В свете редких ламп парковки, конечно же, не было ничего, кроме монотонной серой стены, испещрённой жёлтой разметкой.       Кейт, чьё лицо всё ещё несло отпечаток изнурительного сна, медленно обработала информацию. Она облагородила коллегу притворно понимающим, снисходительным взглядом, полным иронии, и едва заметно кивнула, мол, «ясно-понятно, продолжай в том же духе». Затем нарочито внимательно оглядела заднее сиденье внедорожника, словно ожидая там увидеть мешок Санты.       — А подарки где?       — Ну вот же, — плутовато улыбаясь, Гэвин указал большим пальцем себе за плечо, демонстрируя то ли свою кожаную куртку на подголовнике, то ли свою довольную физиономию. Он явно доволен тем, что его клоунада была не просто подхвачена, но и изящно продолжена.       — Хм, — Кейт тоже не собиралась оставаться в долгу, чтобы шутник не слишком расслаблялся. Хоть кому-то нужно было держать его в тонусе. — Я вижу тут только одного оленя.       Быстрым, настолько это было посильно, движением, она с поспешностью выскользнула из машины, чтобы спасти своё мягкое место от неизбежной «расправы». Убежать далеко не удалось, да и, по правде говоря, она не сильно-то пыталась. Её лёгкий спринт больше походил на неуверенную, шатающуюся прогулку.       Может быть, в своей лучшей, полной сил, форме она бы и затеяла игривую погоню, превратившись в дерзкую жертву для своего небритого юморного преследователя. Но сейчас, при первом же резком повороте за ближайшую бетонную колонну, коварное головокружение уложит её на холодный асфальт с оглушительным стуком, что совершенно не входило в сегодняшние планы. Третьего поцелуя с застывшим, неласковым цементом её череп определённо не выдержит и уже окончательно расколется напополам.       Эхо хлопнувшей водительской двери прозвучало следом, разорвав тишину парковки, и месть в кожаной куртке вихрем подкралась сзади, безжалостно нарушая негласные правила игры.       «Так и знала, что он это сделает», — она даже не успела полностью развернуться, когда раздался громкий, фирменный шлепок по заднице. Кэтрин прыснула от ожидаемого, привычного нахальства, а затем уже без стеснения засмеялась, безуспешно пытаясь вырваться из крепкой хватки обвитых вокруг талии рук.       Ностальгия прорвалась словно плотина по тем беззаботным временам, когда Гэвин заставлял её смеяться каждый божий день. Такое непривычное, обволакивающее, и давно забытое тепло разлилось в груди. Это живое чувство было так глубоко похоронено под двумя метрами почвы из тоски и печали, что мышцы на щеках, отвыкшие от искренней, широкой улыбки, болезненно заныли, словно вспоминая давно забытое упражнение. В это мгновение, посреди серых стен, слабого освещения и десятка самых разнообразных автомобилей, она почувствовала себя прежней, весёлой. Живой.       Кейт излишне резко повернулась, чтобы влепить ответочку, из-за чего просто пошатнулась на ровном месте. В глазах детектива, несмотря на его плутовской вид, промелькнула мимолётная тревога. Тот всегда считывал её состояние быстрее, чем ей хотелось бы. По всей видимости, после крепких «объятий» лейтенанта выглядела она всё ещё плоховато, а голова не уставала напоминать, что постельный режим — это не просто два рандомных слова, а рекомендация врачей, которых никто никогда не слушал.       — Если ты сейчас рухнешь, я закину тебя на плечо, — заявил Гэвин с деланным равнодушием, но его рука уже легла ей на локоть, предлагая не столько поддержку, сколько якорь спасения. Как и раньше. — Может, не надо было из больнички так рано сбегать? Полежала бы ещё денёк-другой.       — Никто ниоткуда не сбегал, — она оперлась на него сильнее, вдыхая знакомый запах кожи, сигарет и чисто мужского одеколона. Это была его неизменная константа, его грубая, как и он сам, но надёжная неизменность. «Хоть что-то в этой жизни стабильно», — тоскливо подумала Кейт, прикрыв на минуту глаза.       Преодолев небольшой путь паркинга до лифта, мужчина хлопнул по сенсорной кнопке и подпёр стену, освобождая свою спутницу. Сложив руки на груди со скрипом куртки, детектив прошёлся взглядом по припаркованным машинам и помещению в целом. Что он высматривал — неизвестно. Возможно, где-то между разметкой и колоннами затаились подходящие слова, которых он никак не мог соорудить.              Когда двери лифта раскрылись с тихим, механическим гулом, Гэвин по-джентльменски придержал их, делая жест рукой, который больше напоминал приглашение на эшафот, чем пропуск в внутрь. А всё потому, что остаться в лифту один на один придётся не только друг с другом, а ещё и с довольно таки болезненным разговором.       — Рога наставила своему доходяге, а олень, значит, я, — Гэвин произнёс это с неестественно разочарованным, почти театральным, вздохом. В голосе прозвучала нотка деланной печали, которая лишь подчёркивала глубину плохо скрытой ревности. Он ждал реакции, ждал той самой трещины в слишком крепкой броне.       «Это было ожидаемо», — несмотря на то, что ситуация была предсказуема, стыдливый румянец всё равно начал приливать к щекам. Очевидная констатация факта из чужих уст всё же звучала не так романтично, а скорее как какое-то грязное клеймо на предательской скотине.       Поджав губы, Кэтрин действительно не знала что на это ответить, и как правильнее поступить. Эта ловушка была неизбежна, ведь Гэвин был таким же детективом, как и она, виртуозом чтения тела и мимики. Он прекрасно чует фальшь и увиливание, как акула чует кровь. К тому же, её «не слепой» коллега, каким-то шестым, детективным чувством, уже догадался об этом аспекте её жизни, поэтому врать смысла не было.       — Он не человек, так что это не измена, — хладнокровно, почти отстранённо, ответила Кейт, вложив в эти слова всё своё спокойствие и отрешённость к ситуации. Внутренний голос нещадно бичевал: «Идиотка! Нужно было менее заметно приставать к Ричарду в участке, не выставляя своё отчаяние напоказ!». Но что поделать. Порой так сложно удержаться от запретного плода, в особенности, когда он всегда маячит под рукой.       Наступила минутная тишина, в которой вибрировали только стальные тросы лифта. Гэвин, глядя в пол, где отражались их фигуры, прервал этот маскарад очевидных увиливаний.       — Я говорю о событиях восьмилетней давности, — уже без намёков, тихо, но с весом приговора, уточнил детектив, сфокусировав взгляд на своих начищенных ботинках, словно в их отражении видел их первую ночь.       Акцент сместился с беззаботного юмора на тайну общего прошлого, когда эта связь была гниющей раной в её, казалось бы идеальной, но скучной супружеской жизни. Пригорело же ему именно сейчас раздолбать и без того не заживающее чувство вины, когда в треснутом котелке который день варилась только мигрень.       К этому разговору Кэтрин, пожалуй, была относительно морально готова, но за отведённое время её разум так и не сумел выковать подходящий ответ. Более того, она металась, не в силах выбрать нужную тактику защиты или наступления. А от кого, собственно защищаться и на кого наступать? Она никогда не сожалела, что позволила себе эту мимолётную, дерзкую интрижку со стендап-комиком местного разлива, которая внезапно, словно сорвавшийся обвал, переросла в нечто значительно большее. Кэтрин разве что удивлялась, как вообще когда-то смогла так легко ступить на этот греховный путь адюльтера.       Ровно так же она не жалела, что нашла утешение и в объятиях своего сероглазого напарника, который вдохнул хоть какие-то краски в серое полотно последних лет пресной супружеской жизни. Это чувство, этот яд сожаления, вызывал лишь один-единственный человек, которого порой было так много, что аж через край лило. От его глубокой и слепой любви к ней, больше схожую на одержимость, частенько хотелось сбежать.       Если бы Гэвин явился в её жизнь несколькими годами раньше Алекса — кто знает, быть может, сейчас она носила бы его фамилию и дни были бы наполнены ежедневным, заразительным смехом, а она так и не познала бы прелести тоски, депрессии и скуки, приправленной математическими формулами. Но эта искушающая, бесстыдная мысль имела место быть ровно до того мгновения, пока она не закрывала глаза.       Всякий раз, стоило векам сомкнуться, в наступившей бархатной тьме неизменно загорался синий неоновый треугольник.       Под звук разъехавшихся дверей лифта и лязганья ключей, Кейт в очередной раз крепко зажмурила глаза, пытаясь прогнать мысли о том, кому на самом деле плевать на неё и на всё что угодно, помимо своего драгоценного расследования.       — Прошу, — в очередной раз махнул рукой Гэвин, пропуская внутрь своего холостяцкого жилища. Молчание он тоже посчитал ответом, но каким — известно уже только ему. — Дорогу ты знаешь.       — Знаю-знаю, — скинув ботинки и пальто, Кейт, прихватив свой телефон и пачку сигарет, пошлёпала на кухню, путь к которой и правда знала.       Тёмная берлога бывшего любовника осталась практически неизменна, разве что пара предметов интерьера изменилась и телевизор в гостиной был побольше, поновее.       Мужчина, крикнув «Возьми пиво в холодильнике!», живо смылся в соседнюю комнату. Гостей, очевидно, он не ждал и решил наспех убрать разбросанные вещи и заправить постель, на что Кейт лишь понимающе усмехнулась.       — И где хоть одна зажигалка? — уперев руки в боки, она развернулась вокруг своей оси, рассматривая квартиру-студию в тёмных и коричневых тонах. Ценитель минимализма, как и большинство мужчин, заимел приставку возле телевизора и новый, более широкий диван.       Сквозняк трепал длинную бордово-коричневую занавеску. Видимо, хозяин в спешке забыл закрыть окно после проветривания. К слову, раньше на этом открытом балконе была пара кресел и столик, за которым они часто курили после бурной ночи, лет восемь тому назад. Там определённо должен находиться хоть какой-нибудь источник пламени.       Отодвинув раздвижную дверь, знакомый вид Детройта с высоты семнадцатого этажа раскрылся во всей своей порочной красоте. Два кресла и пепельница на столике — всё было на своих местах. Перила из стекла и металла, к которым она подошла, разрисовал мороз, редкий снег залетал под навес, коим служил балкон верхнего этажа. Кончик сигареты вспыхнул с помощью позаимствованной зажигалки, мёрзнущей на своём привычном месте: возле пепельницы. Ровно тот же неизменный, «балконный» ритуал, как и много лет тому назад.       — Сто лет не видела этот пейзаж, — процесс восхищения огнями ночного города уже третий раз был прерван жужжанием смартфона в заднем кармане джинсов. Первый и второй звонок Кэтрин проигнорировала, как и проигнорирует третий. Абонент, названивающий ровно с пятиминутным перерывом, на её памяти существовал всего один: тот, от которого она скрыла свою геолокацию.       Сердце снова защемило, стоило возвышающейся вдали башне «Киберлайф» попасть в поле зрения. «Щенок переживает о своей прежней хозяйке», — довольная улыбка непроизвольно расплылась на лице. По крайней мере, ей хотелось так думать.       — Что я, чёрт возьми, делаю… — Дым сигареты, смешанный с тяжёлым, вымученным вздохом, рассеялся, на краткое мгновение скрыв испещрённую огнями «кукурузину», в стенах которой на свет появился её сероглазый.       Почему оказалось так невыносимо легко отпустить человека, душа в душу прожив с ним десятилетие, и так мучительно сложно — отказаться от андроида, мелькающего под боком всего год?       — Дожила. Теперь прячусь не только от «призрака», но и от него.       Докурив сигарету до фильтра, Кейт посмотрела вниз, на вечно спешащие машины и людей-букашек, снующих по белому снегу. «В принципе, если последовать за ним, вот прямо сейчас, то все проблемы вмиг обратятся в ничто, исчезнув в порыве колючего ветра». Эта мысль была столь соблазнительна, как и желание ответить на звонок.       Окурок полетел вниз, в бездну, но сама она благоразумно осталась стоять, прикованная к краю балкона и собственной жизни.       Лимит запасённого тепла исчерпался, и мороз начал пробирать до костей, вынудив прервать размышления воспалённого мозга. Простоять на холоде дольше положенного, да ещё и без верхней одежды, было бы опрометчиво, рискуя-таки слечь в свою «клетку». И уж тогда прочувствовать на себе единоразовый маршрут выброшенного окурка покажется куда более заманчивым. «Проблема ведь не в самом заключении, а в том, с кем его придётся разделить». Пожалуй, это был единственный верный итог, к которому пришла Кэтрин.       Не зря существует поговорка: признание проблемы — первый шаг на пути её решения. Решение своей проблемы она который день таскает с собой в кармане пальто, не решаясь распечатать и подписать один никчёмный листик, что разрушит стены душащей «клетки» и позволит вздохнуть полной грудью. Всего одна закорючка шариковой ручкой подарит ей такое долгожданное внутреннее освобождение, разорвав цепь, крепко приковавшую к проклятию, именуемому «совестью».       Пора бы уже начать жалеть себя, а не всех вокруг.

***

      Резкий, пронзительный скрежет металла о бетон разрезал сырую, могильную тишину, и эхо множило его в этом холодном, полупустом пространстве. Кто-то нарочито тянул этот предмет, волоча его по полу, и звук этот был предупреждением для раскорячившегося на полу человека, что с этим предметом ему совсем скоро доведётся очень близко познакомиться, хочет он того или нет.       — Какого чёрта! Что вам от меня надо?! Где я?! — раскатистый, панический крик ударился о стены заброшенного склада, пропитанного сыростью, чёрной плесенью и крысиным помётом.       Мужчина, чья голова была туго обвязана вонючим, затхлым мешком, отчаянно зашевелился. Он рванулся назад, отползая на локтях от источника угрозы, но лишь на мгновение обрёл ложную надежду, осознав, что не связан. Едва он попытался подняться на четвереньки, как будто мерзкий таракан был тут же припечатан ботинком к бетону.       Оголённый из-за задранного свитера, вздутый и оплывший от многолетнего пьянства живот, врезался в землю, усыпанную строительным мусором. Ребро, которому не повезло встретить под собой немалый и довольно острый кусок щебня, треснуло и тишину помещения всколыхнул протяжный крик, больше похожий на рык раненого зверя.       Грубая подошва давила на его спину, не давая ни малейшего шанса вырваться, пока жертва, подобно мыши в западне, тщетно барахталась, задыхаясь и кашляя. Лёжа на пузе, он размахивал руками, разметая по земле мусор и битые осколки, пытаясь нащупать хоть что-нибудь, что послужило бы ему, если не шансом на спасение, то хотя бы на сопротивление.       Ботинок, грубо отшвырнувший его на спину, словно безжизненную тушу, тут же исчез и стонущая жертва схватилась за ребро, мыча неразборчивые матерные слова.       Скрежет металла о землю вернулся, теперь уже в полутора метрах от его воспалённого слуха, и мужчина испуганно дёрнулся на звук голоса: лишённого эмоций и холодного, как сама сырость этого подвала, в котором он очнулся, потеряв сознание в подворотне.       — Ты у меня в гостях, — спокойно, даже отстранённо произнёс мнимый хозяин, налюбовавшись первой порцией страданий похищенного им человека.       Он положил одну руку поверх другой на тот самый металлический предмет, словно на парадную трость, демонстрируя манерность, совершенно чуждую его облику уличного гопника. Старые, истоптанные ботинки, застиранная шапка, потёртая коричневая куртка и такие же тёмные джинсы с едва не насквозь протёртыми коленями резко контрастировали с его галантной жестикуляцией и безупречной, уверенной осанкой.       — Чего тебе надо?! Ты хоть знаешь, кто я такой?! Отпусти меня сейчас же! — Вместо мольбы из мешка, помимо всего прочего, вырвался поток угроз и проклятий.       Учуяв тишину за пределами липкой от влажности ткани, жертва оживилась позабыв о ноющем ребре, и хватилась за туго намотанный вокруг шеи скотч, пытаясь содрать вонючую тряпку. Именно в тот миг, когда его палец проник под импровизированный «ошейник», над его ухом раздался резкий, свистящий взмах, за которым последовал глухой, тяжёлый удар и ужасающий, влажный хруст.       Три стандартных секунды, пока сигналы нервных окончаний доходили до мозга растянулись в целую вечность. И тогда тишину заброшенного пространства вместо немого разорвал вполне уже реальный, истошный, душераздирающий крик.       Беззаботно поправив шапку на голове, похититель, орущего во все горло человека, довольно и даже как-то по-доброму улыбнулся. Будто он гордился удачным началом выполнения предстоящего проекта. Сейчас его труды оценить некому, но сам факт возмездия его устраивал. Хвастаться он всё равно не любил.       — Сраный ублюдок, твою мать… — прохрипел мужчина, так как голос его был сорван. Схватившись за раздробленную кисть он снова начал лить свои проклятия. — Ты труп! Ты меня слышишь?! Я убью тебя, сволочь!!!       — Порой мне и самому хочется пустить себе пулю в висок, чтобы заглушить этот голос, — немного по философски отозвался садист, оценивая угрозу как нечто абстрактное. — Но, боюсь, для меня это будет бессмысленным актом.       Речь мучителя прозвучала угрожающе близко, вызывая инстинктивный, безумный порыв отползти, хотя его жертва понимала: бегство вряд ли возможно. Нечеловеческая мощь первого удара выдавала его значительное превосходство в силе, несмотря на незнакомый голос, принадлежавший, казалось, юноше лет двадцати пяти.       — Забыл уточнить. Ты правша? — Голос, лишённый малейших интонаций, был холоднее, чем сам металл. Железный лом в его руке обрёл зловещую готовность. — Впрочем, какая теперь разница. — Он встал в стойку, отточенную до механического совершенства, как у игрока в гольф, чьи движения просчитаны и неизбежны. «Игрок» прицелился и сделал пару пробных, холостых взмахов, рассекая ими тяжёлый, спёртый воздух.       Ожидание наказания — тоже своего рода наказание. Несколько подозрительных мгновений тишины были слишком многообещающими и скрюченный мужчина, махая головой в разные стороны, пытался определить с какой стороны прилетит «угроза». И она прилетела. В ту же руку. И с тем же влажным, чавкающим звуком разорвавшихся мышц и трескающейся кости.       Выгибаясь как одержимый демонами, он кричал до полного изнеможения, пока его голос не превратился в охрипший, нечленораздельный стон. И когда эти вопли, наконец, перешли в жалкий, унизительный плач и мольбу о снисхождении, в глазах «экзорциста» мелькнуло лёгкое, скучающее разочарование.       — Я думал, ты крепче, — мучитель пнул маленький камушек, и, подобно хищному удаву, медленно обошёл свою жертву, пока та извивалась в мучениях.       Мешок на голове стал насквозь мокрым от слюны и соплей, а на рукаве кофты расплывалось бурое пятно. Свернувшись на бок, он придерживал другой, пока ещё здоровой, рукой рану, но такая пустяковая травма не смертельна для этого хнычущего любителя поколотить женщин и тех, кто слабее. Истечь кровью он не сможет, как бы ни старался.       Никто иной, как самый настоящий каратель всяких грешников, присел на корточки, инспектируя плоды своих усилий.       — Хочу уверить: я не намерен лишать тебя жизни.       — Что… За что?! Что я тебе сделал?! — Сквозь боль и панику, мужчина силился понять, кому в этот раз так сильно перешёл дорогу. Он не узнавал ни тембра, ни манеры речи своего мучителя. Попытки судорожно перебрать в памяти тех, кто мог желать мести, были напрасны — этот список не имел конца.       — Ты довольно многим причинил зло, — от былого позитивного настроя, несмотря на безэмоциональную речь, осталась только ухмылка, не несущая в себе ничего доброго. — И среди них был небезразличный мне человек.       Мучитель резко вскочил, пнул скрюченного в позе эмбриона мужчину, разворачивая того на спину. В его планах не было тотального разрушения обеих рук, но в последний момент некая внутренняя нестабильность заставила его передумать. Его настроение, как и контроль, в последнее время шатались, подобно ветви под порывом ветра.       — Каков грех, такова и расправа, — пояснил он на всякий случай, словно бесстрастный судья, оглашающий не подлежащий обжалованию приговор.       Грубиян и любитель почесать кулаки даже об бездомных собак, сам теперь скулил, как избитый щенок в подвале собственного дома, являя миру бесспорную, унизительную правду: за фасадом показной смелости, как за картонным щитом, скрывался не человек, а только его жалкое подобие.       Тот взывал к милости, молил о прощении, без малейшего понимания, за что именно он извиняется. Однако его мольбы не возымели абсолютно никакого эффекта. В этом потоке неискренних слёз не было ни капли истинного раскаяния, лишь страх перед болью.       Принципиально дождавшись полной снисхождения тишины, мучитель понимающе кивнул, будто выслушал очень длинный, неубедительный аргумент. Но ничтожные, сопливые убеждения не сработали и в неосвещённом, глухом пространстве снова свистнул взмах.       Лом раздробил уже левую руку в двух местах. Да так быстро, что измученный адской болью мужчина, хрипя что-то несуразное, оказался на краю беспамятства. Это всё, что ему оставалось — найти в ней спасение, чтобы не сойти с ума.       Но свалиться в спасительную, тёплую бездну забвения ему не позволили. У истязавшего не было ни жалости, на которую можно было бы надавить, ни совести, к которой можно воззвать, а только накопленная злость, что требовала выхода. Он мог бы окрестить этот акт радикальной жаждой справедливости, чтобы найти себе оправдание, но такое понятие как «справедливость» было слишком абстрактным в его понимании.       — Ты никуда от меня не убежишь, — вооружившись заранее приготовленным предметом для принудительного возвращения человека в реальность, он подошёл к нечленораздельно мычащему телу, которое уже превратилось в мешок изломанных костей. — И будешь в сознании столько, сколько я посчитаю нужным.       Ржавое, с подтёками высохшей краски ведро со звоном упало на грязный бетонный пол, когда ледяной водопад обрушился на обмотанную слюнявой тряпкой голову. Шоковый душ сработал как положено, и вырвал жертву из пограничного состояния, в которое негодник попытался сбежать. Ледяной холод пронзил череп насквозь, что мозг внутри него сжался в орех.       Садист присел на корточки, внимательно изучая эффект принудительной закалки холодным душем, да и своё «творчество» в целом.       Две безвольные переломанные руки лежали по разные стороны от туловища, пока человек, не в силах пошевелить и пальцем, трепыхался и откашливал растаявший снег вперемешку с ржавчиной, песком и бог знает ещё каким мусором. В бурых пятнах на свитере сегодняшний «художник» даже увидел какие-то осмысленные формы и образы. Он запомнил эту картину и будет время от времени напоминать себе о том, что его странная одержимость справедливостью заимела свой кровавый герб.       — Подозреваю, что ощущения не из приятных, — Холодные, немигающие глаза оценочно прошлись по телу, в особенности по тому, что осталось от когда-то крепких, жилистых рук, которые, как оказалось, позарились не на ту шею. — Сперва я хотел тебя задушить, чтобы ты наверняка прочувствовал на своей шкуре, как оно...       Он резко прикрыл глаза, словно борясь с внезапно нахлынувшим, обжигающим гневом — чувством, которое он всё ещё не мог полностью контролировать. Мучитель медленно выдохнул, словно возвращая ускользающий контроль назад в поводья.       — ...терять сознание от недостатка кислорода.       Вкусив солянку из чудовищной боли, ледяного холода, животного страха и морального унижения, тело человека охватил неконтролируемый озноб, и того начало трясти крупной дрожью. Этот тремор бил всё его тело, кроме рук, которые, по мнению его личного карателя, на первый взгляд, были всё ещё дееспособны в перспективе.       Даже невзирая на пережитые муки и ослабевшее сознание, многолетний стаж работы в определённой сфере заставил его мозг автоматически сложить пазл из услышанных слов. Это было хоть и запоздалое, но всё же прозрение. Как только до него дошло, в чём весь сыр-бор, туман пронизывающей боли немного рассеялся, и всё сразу же стало на свои места.       — В-Всё… из-за… той… т-тощей шлюхи? — Мышечные судороги искажали речь, превращая её в непонятную, хриплую мешанину. Зубы едва попадали друг о друга, а пульсирующая боль в верхних конечностях застилала разум, мешая трезвому мышлению. Но даже в таком состоянии ему хватило сил выдавить едва слышный, хриплый смешок. — Ты к-кто… её ёбарь? Небось… с-сучка… н-нажаловалась.       Либо этот гнусный человек вовсе не обладал ничем, хоть мало-мальски схожим с инстинктом самосохранения, но его риторика резко изменилась. Либо же от пыток он просто потерял последние крохи здравого рассудка, и уже неспособен предусмотреть возможные последствия своих слов. Мольбу о пощаде сменил издевательский, ядовитый, и даже нахальный, булькающий хохот умалишённого, звучавший в этой зассаной заброшке как чин погребения.       — Я планировал остановиться на шести переломах. По три на каждую руку, — произнёс он тоном не предвещающего ничего хорошего. Превозмогая желание переломать ровно все двести шесть костей, садист резко встал с корточек, отбрасывая тень, которую задыхающаяся жертва не видит. — Но передумал.       Хохот прекратился так же резко, как изувер схватил свой лом. На смену временному веселью пришло многократное, оглушительное эхо ударов со свистом металла разрывающего связки и треском костей того, кто от этих чудовищно жестоких манипуляций ревел как загнанный дикий зверь.       — Проживая жизнь, каждый день узнаёшь что-то новое о себе, — Истязатель начал медленно, хищно кружить вокруг полуживой, искалеченной жертвы, словно голодный волк вокруг добычи. В последнее время ему не с кем было разделить свои мрачные откровения, а его нынешний собеседник как раз таки никуда не спешил. — И, как выяснилось, я немножко собственник, — скромно признался парень, едва заметно передёрнув плечом. Он неловко поправил шапку, будто только что признался своей пассии в симпатии, пытаясь скрыть своё смущение этим жестом. И это скромное признание было самой пугающей вещью в этом помещении.       Правда, он присвоил себе то, что ему вовсе не принадлежало, но мнимый вершитель правосудия предпочитал отодвигать эту мысль в самые тёмные углы своего сознания. Ему многого было не нужно: лишь железная уверенность, что нечто, ставшее для него почти владением, священной территорией и оплотом стабильности, не будет осквернено чужой, грязной рукой. И уж тем более — не испытает боль от чужой жестокости.       За это он теперь отвечал лично.       Подозрительная, внезапная тишина вынудила прервать его бесцельное, хищное расхаживание. Он подошёл к молчаливой, распластанной туше с задранным свитером и бурыми от крови рукавами. Кисти, словно увядшие цветы, начали синеть, но вряд ли они ему теперь когда-нибудь понадобятся.       — Говорят: «Если сам себя не пожалеешь — никто не пожалеет», а она дарит своё милосердие всему, что дышит, — прошептал с досадой парень, поправляя сползающую шапку.       Носок ботинка небрежно ткнул в бесчувственное тело, низвергнутое в забытьё. Снова предстоял этот утомительный ритуал: добыть снег, растопить его на импровизированном костре, чтобы вернуть жертву из благословенного небытия к мукам осознания.       — Зря ты её тронул, Брук.       Ночь обещала быть долгой, а для кого-то и вовсе бесконечной и очень-очень тяжёлой, как тот самый скучный урок в школе. Но он никуда не спешил. Время стало его безмолвным союзником, играя только на руку. До рассвета было ещё достаточно часов, чтобы утолить эту холодную, неумолимую, никем не продиктованную жажду справедливости, которую он, быть может, впервые почувствовал как свою собственную.

***

      Каждую ночь, ложась в постель, она ждала его.       Сознание, убеждённое в том, что все горькие плоды прежних поступков уже стократно пожаты и оплачены, с ужасом обнаруживало, что новое, ядовитое зерно вины неизменно зарождалось к рассвету следующего дня. Так замыкался порочный круг: день сменял день, месяц следовал за месяцем, и этот цикл длился уже который год подряд.       Практически каждую ночь, покрываясь бусинками ледяного пота, она вырывалась из сна, вскакивая с постели. Каждый раз правую ладонь пронзал тот самый, нестерпимый фантомный холодок. И только убедившись, что руку сжимает лишь дрожь, она прикладывала её к груди, где сердце билось безумным, оглушающим метрономом.       Один и тот же кошмар был её неустанным, невидимым палачом, терзая разум и душу. Он мучил тело, расстраивал сон: сначала ежедневно, затем еженедельно, пока, наконец, не начинал напоминать о себе всего раз в несколько месяцев. И всякий раз, Кэтрин, исполненная призрачной надеждой, что этот ужас был последним обрядом «очищения», возвращалась в постель, ожидая следующего цикла.       Но он всегда возвращался.       Отнимал даже малейший шанс на забвение, не позволяя душе отмахнуться от содеянных, непоправимых и непростительных проступков. Он не давал ни простить, ни отпустить, намертво приковывая к себе цепями вины. «Колотись, бейся, и надейся», — шептал её сон-мучитель. Только на последнюю и оставалось уповать, что однажды его оковы опадут, как осенние листья, и холод в ладони исчезнет.       Этой ночью, под мерное, затяжное сопение соседа по подушке, он снова заявил о себе. Холодок, словно скользкая, невидимая змея, ползла всё выше с каждой минутой, медленно пробираясь к самому сердцу. Дышать стало гораздо труднее, когда эта ледяная рептилия туго обвилась вокруг шеи. Она что-то шептала в ухо, брызгая смертоносным ядом в самую подкорку сознания, пока человеческое сердцебиение опасно замедлялось, подчиняясь её холодному ритму.       Сквозь густой, вязкий туман бессознательности Кэтрин силилась расшифровать этот предупреждающий змеиный шёпот. Ядовитая гадюка долго молчала и сегодня решила подать голос, желая выкопать недавно зарытое и всколыхнуть забытое. Она в три кольца обвила собой шею как смертельный ошейник, сжимаясь всё сильнее и сильнее. В груди начало разжигаться нестерпимое пламя — тело отчаянно требовало воздуха.       В отличие от неё, этот змей никогда не знал жалости.       Каждая секунда могла стать для неё последней, пока сердце, подобно оглушающему грому, бешено гнало кровь, пытаясь насытить тело последними, скудными крупицами кислорода. Сквозь нарастающее шипение и барабанные удары сердца о грудную клетку, его слова наконец начали обретать призрачную, зловещую форму.       — Фраз твоих нехватку ощущая остро… за себя я трезво не могу решать…       Последние крупинки кислорода иссякли. Тысячи иголок впились в кожу, жжение в груди достигло своего предела, а холод колючим покрывалом окутал безвольное, парализованное тело. Под действием змеиного яда оно стало больше неподвластным. Разум, загипнотизированный шепотом с отдалённо знакомым тембром, безвозвратно погружался в чёрную, холодную бездну.       — Мне ложь твоя нужна как воздух… без неё я не могу дышать...       Грохот собственного тела о паркет и боль во всей его правой части окончательно разбудили её. Скользкой удавки на шее больше не ощущалось, глубоким жадным вдохам ничего не препятствовало. Потерев кожу, скорее для убеждения, что вокруг шеи и вправду ничего не обвилось, Кейт, сорвавшись на ноги, начала вертеться вокруг своей оси, судорожно оглядывая каждый угол чужой спальни.       — Чем тебе мой шкаф не угодил? — раздался хриплый спросонья голос. — Воу-воу! Кэтти, ты чего? — Гэвин резко вскинул ладони вверх в капитулирующем жесте. Он не знал, чего больше бояться: дула или перепуганных глаз того, кто его наставил прямо ему в лицо.       Подскочив на месте, Кейт резко развернулась в сторону заспанного мужчины и только по его шокированной физиономии осознала, что в правой руке всё это время держала свой «Глок», истерично размахивая им и целясь в каждую тень.       — Где он? — Удивившись своему охрипшему, бесцветному голосу, будто её и вправду душили, Кейт пару раз сухо кашлянула. — Я его отчётливо слышала прямо вот тут, — она указала на кровать, будто над ней ранее кто-то стоял.       — Кого? — немного встревожившись, Гэвин уже подумывал и самому прихватить свой полуавтомат из тумбочки. Окинув взглядом комнату, освещённую уличной неоновой вывеской, он убедился, что третьим в его квартире-студии была разве что чья-то паранойя. Интерком молчал, сигнализация — тоже. — Кого ты собралась пристрелить воздухом?       Опершись о локти, детектив задумчиво покосился на выстроенные в ровную шеренгу патроны на прикроватной тумбочке, со стороны Кейт, а потом на неё саму. Она так уверенно целилась пустым магазином в вешалку, будто готовилась к нападению курточки.       — Что… — Потерянно проследив за чужим взглядом, она и вправду тотчас почувствовала, что её родимый ствол казался немного легче обычного. На тумбе возле телефона в самом деле как солдаты выстроилась дюжина патронов. — Я… Я этого не делала, Гэв. Как они там оказались? — Вытащив пустой магазин, Кейт растерянно уставилась на него, будто впервые в своей жизни увидела оружие.       Если ему не изменяла память, то когда Кэтрин в последний раз была в этой спальне, то среди ночи в холодном поту ни разу не выскакивала. Либо её до сих пор терзали события того случая, либо её доводит до ручки что-то иное. Поднявшись с кровати без резких движений, Гэвин осторожно подошёл к растерянной девушке в одном нижнем белье и с дрожащей пушкой в руках.       — Кошечка, тебе, может, приснилось чего? — Уже не такой опасный предмет был аккуратно отобран из холодных рук. Убрав прилипшие к щекам тёмные пряди, он утешающе погладил её по голове, попытался заглянуть в бегающие карие глаза. — Хочешь водички?       Кейт отрицательно помотала головой. Её тело била мелкая дрожь, несмотря на хорошо прогретое помещение. Казалось, что всю ночь она лежала на балконе, а не в кровати.       — Ну всё, родная, пошли в кроватку. — Бережно подтолкнув дрожащее тело в сторону постели, он лепетал что-то утешающе ласковое, но вряд ли его слышали. — Вот, ложись. Я тебя сейчас согрею.       Гэвин не соврал в своих обещаниях. Уложил в кровать, заботливо подоткнул одеяло и нырнул под него следом, пристроившись сзади. На талию легла тяжёлая рука, ухо защекотало дыхание, он так же не пожадничал и теплом своего разгорячённого тела. Стоило отметить, что с крепким мужчиной под боком всё же было определённо спокойнее.       Сверхспособностью засыпать в считанные минуты она не обладала и неподдельно позавидовала детективу, который спустя мгновение уже сопел как ни в чём не бывало. Кэтрин же, не сомкнув глаз до самого утра, смотрела только в одну точку, туда, где лежали её два неизменных спутника жизни: смартфон и отполированный, блестящий «Глок».       «Как патроны оказались снаружи?», — этот вопрос мучил её ежесекундно, вплоть до звонка будильника.       Симптомами лунатизма она не страдала, иначе об этом сообщили бы те, кто делил с ней постель. Если для Алекса её возможные бессознательные приключения могли остаться незамеченными, то от Ричарда это определённо бы мимо не проскользнуло. Гэвин, конечно, тот ещё юморист, но точно не стал бы шутить над ней таким образом.       Второй вопрос, похитивший спокойные часы сна: как ей могли присниться строчки стихов, которых она раньше никогда не слышала?

***

      Суббота.       Ричард снова оказался здесь раньше всех, но в этот раз без боеготовного арсенала по примирению. На общей кухне он появился потому, что его послали за наиболее излюбленным всеми полицейскими напитком, а в здании — потому что вне его стен было слишком скучно. До кухни, правда, он не дошёл.       Чашка в его руке лопнула на полпути, как только его диод сменил цвет с синего на жёлтый. Всего пара оборотов, которые сообщили о смене статуса, отдались целым сбоем в системе, отчего пострадала невинная кружка.       Его напарница исчезла.       Не в прямом смысле, конечно же. В тот миг он медленно, скрипя механизмами, развернулся в сторону аквариума, в который ему хотелось влететь и потребовать немедленно вернуть всё как было. Но его даже не станут слушать. Едва ли хоть кто-нибудь в этом здании будет его слушать.       «Это уже не смешно», — андроид встал в ступор между чьих-то пустых столов, и даже не думал собирать осколки. Несуществующая проводка снова вспыхнула ненастоящими искрами. Только запах, источник которого всё никак не удавалось найти, был для Ричарда настоящим и вполне ощутимым.       «Повздорить — ладно. Позлиться — приемлемо. Но отказаться?» — не так давно выпущенная злость снова вежливо постучала изнутри и требовала выхода. Ему всё чаще казалось, что какая-то деталь дымит и плавится, но анализ как попугай выдавал одну и ту же картину: повреждений не обнаружено. Целостность биокомпонентов — 100%.       Вытянув идеально чистые, отполированные ботинки под стол на своём рабочем месте, Ричард буквально отсчитывал секунды до первого звонка, что расшатает это осточертевшее утреннее спокойствие. Он был машиной, созданной для хаоса, а не для мирного созерцания офисного планктона. Однако детройтцы, будто в злорадную насмешку криминальной статистике, решили все, как один, дружно надеть нимбы над головой и вести себя примерно.       «Я всё равно заставлю тебя вернуться», — выслушав сорок шестой вопрос за это утро, ответ на который так и не всколыхнёт воздух опенспейса, Ричард, скрестив руки на груди, начал напрягать свои микросхемы как одержимый.       В полку задач прибавилось.       — Я вчера замёрзла как собака. Такси из-за аварии на каком-то там шоссе ехало аж целых сорок минут! Представляешь? Я уже думала жалобу накатать! Что за безобразие?       Элли едва слышно покашляла, как мышка, и приложила тыльную сторону ладони ко лбу, изображая полуобморок. Свитер из жёлтого сменился на небесно-голубой, а высокий хвост был на своём же месте. Из изменений — появившийся макияж, подчёркивающий большие тёмно-карие глаза, и розовый блеск для губ.       Её полтора метра роста никак не могли усидеть на месте, и она всё утро то крутилась, то вертелась, то куда-то бегала, трепля языком со всеми, кто попадался на её пути. Элисон была как глоток свежего воздуха в этом депрессивном месте с вечно задумчивыми лицами. Она словно мазок яркой краски на сером холсте — всегда весёлая, болтливая и с заразительным смехом. Ходячий цирк, одним словом. Рядом с ней практически все, даже самые угрюмые личности, невольно растягивали губы в улыбке.       И только её собственный напарник был перманентно угрюм и неразговорчив.       — Кажется, я подхватила вирус. И по-моему, у меня температура. Ты как думаешь? Ты можешь определить, больна я или нет?       «Кстати о них», — припомнил себе андроид отложенную в дальний угол диагностику и запуск утилиты под негласным названием «антивирус». Ошибки в системе его не смущали, но отсутствие колокольчика Аманды настораживало. Всё же, если его ещё не вызвали «на ковёр», то дела не так уж и плохи.       «Можно ещё повременить», — решил он уже окончательно, не желая расставаться с найденной лазейкой, которая после перезапуска системы, скорее всего, исчезнет. Жаль, что вирус нельзя перенести на другой носитель, как это делали девианты в своё время.       «Для этого сгодилась бы и флешка», — Ричард достал из внутреннего кармана пиджака позаимствованный накопитель, который так и не вернул на место, и задумчиво повертел его в руках. Вопреки тому, что лежал он в столе мистера Уайта, информация на ней касалась исключительно Кэтрин.       «Может, всё же попробовать это провернуть?», — оценивая риски предстоящей операции под болтовню Элли, его датчики уловили знакомые химические соединения, или же парфюм, который часто старательно с себя смывал.       За его спиной прошла знакомая фигура, каждый сантиметр которой он изучил до мельчайшей родинки и впадинки. Девяносто третий, или же Адам, оживился, едва не завиляв хвостом при виде своей временной хозяйки, и его улыбочка отдалась каким-то неприятным скрежетом в голове. Дискомфорт как таковой Ричард не чувствовал, но вид того, кто встал на его место, определённо напоминал что-то схожее с этим самым скрипящим дискомфортом. Будто в систему добавили совершенно ненужную, мешающую стабильной работе деталь.       Элисон заинтересованно провела взглядом высокую стройную женскую фигуру в длинном чёрном пальто и такими же длинными, шёлковыми чёрными волосами, спадающими до середины спины.       — Интересно, она злая? Требовательная? — заговорщицки прошептала Элли, заглядевшись на своего будущего наставника. — Тогда, в здании суда она показалась мне очень серьёзной и недружелюбной. Я отчего-то подумала, что все детективы такие. Ну кто его знает, работенка-то не из весёлых. Хотелось бы знать, с каким человеком я проведу ближайшие полгода. Надеюсь, что мы все втроём подружимся и будем тусить все вместе. Круто, да?       Распечатав конфету, Элли закинула её в рот и нахмурилась.       — А почему она нас игнорирует? Мы что, не вместе будем за одним столом сидеть? По отдельности все, что ли? Тут вот же есть напротив ещё место.       Два новоиспечённых напарника, один из которых бы не согласен с таким положением дел, одновременно повернув головы, уставились на любопытную картину. Любопытной она была только для Элли, которая просто наблюдала издалека за своей наставницей, пока андроид, в свою очередь, выпрямился и начал изображать занятость перелистыванием каких-то файлов на компьютере. Причём, позабывшись, делал он это с помощью мышки. Как человек.       «Это ещё что за цирк», — не беспокоясь о том, что его подглядывания разоблачат, Ричард немного откатился от стола, чтобы картина раскрылась во всей своей убогой красе.       — Это так мило. Спасибо, — прощебетала Кейт, излишне гиперболизировано обрадовавшись тому, что её предыдущий напарник и так делал для неё почти каждый божий день.       Андроид злорадно ухмыльнулся, когда она, отхлебнув кофе, немного поморщилась. А всё потому, что тот недоумок засыпал в кофеварку чистую арабику, а не робусту в соотношении семьдесят на тридцать. Кэтрин называла такой слабый кофе «конячьей ссаниной», на что Ричард в первый месяц работы, не привыкший к сортирным шуткам, задавался вполне резонным вопросом: откуда ей знать, какая на вкус лошадиная моча. Ох уж этот человеческий юмор с его странными метафорами.       Кэтрин скинула пальто на спинку чужого стула с помощью «подлизы», и улыбка резко слетела с лица любопытного «разведчика» чужой суеты. Она была в той же самой одежде, что и вчера.       «Не ночевала дома?», — предположил Ричард наиболее очевидную причину. — «Где же ты была?». По крайней мере, он понял, почему не получал данные из её браслета. Тот попросту разрядился в ноль, но Кейт продолжала его носить, видимо, только потому, что он её об этом настоятельно попросил. Телефон можно забыть, потерять, разбить, но руку-то не потеряешь.       — Кофейочку! Кофейочку! Кофейочку! — Писклявые, назойливые требования по другую сторону стола раздавались, словно стук молотка по голове, окончательно выдёргивая Ричарда из его кропотливого анализа.       Он с усилием перевёл взгляд на Элли. Та, снова закинув ноги на стул, вертелась, как бешеная юла, создавая настоящий вихрь, ещё больше раздражая молчаливого и недружелюбного андроида. Она держала чашку над головой в ожидании чуда, будто с потолка накапает американо. Ну что ж, приказ — есть приказ. Его функция «помощник», но никак не напарник, всё ещё обязывала его реагировать на эти нелепые, детские запросы. Хотя по большей части, андроид использовал любую возможность сгинуть от присутствия генератора бестолковых вопросов.       Ричард не спеша поднялся с кресла, преодолевая желание резко схватить спинку стула, чтобы Элисон по инерции улетела через стол и, желательно, провела свою стажировку в больничной палате, подальше от его слуховых рецепторов. Светодиод осуждающе обжёг висок алым за такие неправильные мысли, будто андроид сам этого не понимал.       «Это же всего лишь мысли, — лихорадочно успокаивал он свои алгоритмы, будто те явились ему в облике перепуганных разработчиков. — Говорить — не значит делать». Этот афоризм, когда-то процитированный Кэтрин, теперь служил ему единственным щитом против самодеструкции. И это почему-то каждый раз срабатывало.       Отобрав у Элли чашку, расписанную детскими мультяшными героями, его верные скриптовые помощники в голове тут же, по привычке, посоветовали проанализировать этих персонажей, чтобы найти подходящую, нейтральную тему для разговора. Усталый, почти человеческий хмык сорвался с его губ. Ему не разговаривать хотелось, а просто делать свою работу. Или по крайней мере тишину, и свою задумчивую напарницу, не избегающую, а сидящую рядом за тем же столом, который оккупировал судмедэксперт.       Обойдя человека как бревно на дороге, он в той же манере поступил и с советами программы адаптации, которую принудительно закрыл. Её советы для него сейчас несли такую же пользу, как пятое колесо в телеге. Стажировать эту «дзыгу» — теперь задача Кэтрин, а он всего-навсего помощник и вспомогательный инструмент. Он даже не обязан её слушать.       — Ну что ты… — Кейт приняла из рук «девяносто третьего», этого приторно-любезного андроида, круассан с шоколадной начинкой, и не менее сахарно-сладко при этом улыбаясь. Она чуть слезу не пустила от демонстративной заботы. — Я так могу и влюбиться. — Перекинув распущенные волосы за спину, она, с видом королевы, покидающей трон, поднялась из-за чужого стола и направилась на кухню.       Кэтрин бросила эту фразу легко, словно воздушный шарик, даже не взглянув ни на кого и не заботясь о том, куда он приземлится. Она не взглянула ни на объект своей шутливой потенциальной любви, ни на другого «девятисотого», который плавил её спину взглядом, полным невысказанного требования. Каждое слово этого краткого предложения отдалось прицельным ударом в теле одного из них.       Он ощутил не просто сбой, но нечто чуждое: уже знакомый скрежещущий голос снова зарождался глубоко в его процессорах, настойчиво требуя выхода. Этот голос был оглушающей яростью, не имеющей логической основы, иррациональным гневом, который машина не должна была знать. Ричард не мог понять, почему эти несерьёзные, шутливые слова породили в его голове неуправляемого внутреннего демона. Совсем недавно он вежливо стучал, скромно требуя прогулки, но сейчас же он рвался наружу как дикий зверь, угрожая сорваться с цепи.       По всей видимости, Элли придётся немного раскошелиться: его пальцы, сжавшиеся в стальную хватку, раздавили вторую по счёту её кружку.       Треск лопающейся керамики был тем звуком, на который он наконец-то обратил внимание. Он остался незамеченным для ушей людей, занятых своими рабочими делами, но не для другой машины, поглядывающей в сторону застывшего собрата с красным диодом. Осколки впились в синтетическую кожу, прорывая её и обнажая белый пластик в повреждённых местах. Значительные повреждения не регистрировались, но яростный сбой в программе был очевиден.       Ричард смотрел, как брюнетка уходит с помойным кофе, и в его глазах, точнее, алгоритмах, чётко проявился враг: «та самая машина, что украла его напарницу». Его верную, преданную половинку, которую он не собирался уступать какой-то там «подлизе».       Диод горел алым пламенем неуправляемой, иррациональной ревности.       — Эй, Ричард! Ты чего встал? Завис? Тебя, может, перезагрузить надо? А его нужно перезагружать? — Развернувшись вместе с креслом, Элли спросила ближайшего офицера, глючат ли андроиды, на что тот лишь дёрнул плечами, мол, «сам в душе не чаю».       Игнорируя вопросы и немного настороженный взгляд Адама, который сдулся и поник, учуяв угрозу от своего собрата по конвейеру, Ричард последовал за детективом.       «Счастливчик» никогда не настораживал «девяносто третьего» до сегодняшнего дня, но, уловив игнорирование шаблонного ответа на системный сбой, Адам невольно задумался: «Разве такое возможно: взять и проигнорировать предложенный системой набор необходимых исправлений? Как ему это удалось?». Если быть более откровенным, его интересовало, как Ричарду удалось провернуть это вне внимания разработчиков, раз он до сих пор ещё здесь.       Наказание за такие фокусы нынче — казнь.

***

      Занятая священным ритуалом приготовления нормального кофе, Кейт не заметила кошачьего подкрадывания за своей спиной. Жужжание встроенной кофемолки поглотило и без того почти беззвучные шаги, сокрыв приближающегося хищника, чья цель была не смертельна.       — Вот так просто? — Низкий, оскорблённый каждый оттенок его баритона, раздался прямо у её левого уха. Секундная, предательская дрожь в женской руке не осталась для него незамеченной. Его присутствие часто отражается на ней именно таким образом. — Заменила меня как сломанный телефон?       Встав сзади неприлично близко, андроид потянулся за бумажным стаканчиком. Его тело прижималось к её спине, нарушая все прежние границы. Извиняться перед Элисон за вторую испорченную чашку, выброшенную в урну, Ричард, конечно же, не станет. Его система была занята куда более фундаментальной поломкой.       У Кэтрин возник эффект дежавю, но с куда более тяжёлой, удушающей нотой драмы вместо юмора.       — Я же запретила тебе приближаться.       — А я больше не обязан тебя слушать, — холодно парировал Ричард, и это было правдой. Он был отстранён от неё в прямом и переносном смысле, но её слова больше не имели для него силы приказа. Красные стены обрушились вместе со сменой статуса в локальной базе данных, а новых Кейт пока не возвела.       Не проронив больше ни слова, она дождалась, когда стакан наполнится ароматной коричневой жижей, без которой утро не наступает. Не потому, что говорить не хотела, а потому что самовольная улыбка расползлась на её лице, рискуя выдать противоположное тому, что она хотела донести.       «Щеночку, видимо, не полюбилась новая хозяйка», — Кейт прикинула наиболее вероятную, самую приземлённую причину возмущению андроида, что дышал ей в спину. Буквально.       — Нечего сказать? — Не унимался Ричард, стоя над душой.       — А какая, собственно, разница? Все вы, рóботы, одинаковые. Вам лишь бы задачки выполнять. — Кейт нанесла слишком жестокий удар, обесценивая его как личность, за которую ранее принимала, низводя до простой функции. — А что ты так смотришь? Разве не так? В чём ваше отличие, кроме серийного номера?       Прихватив деревянную палочку, она деловито направилась на выход. Только вот зачем она её брала, если пила кофе без сахара? Видимо, трепет в душе от присутствия своей ищейки с глазами цвета металла отключил думательную функцию.       — За что ты меня наказываешь? — Ричард опустил руки, как капитулировавший солдат, сдавшись бесконечному, бессмысленному гаданию.       Он спросил прямо, искренне, без всяких просчётов, потому что его система, озадаченная этой эмоциональной загадкой, действительно не понимала. Он не понимал, чего именно добивалась уже не его напарница. Если она решила за что-то его наказать, то это наказание, даже неясно за что, уже затянулось.       — Да, я — машина, Кэтрин. Меня создали с конкретной целью, и я предан своему делу.       Он подошёл к столику, у которого она притормозила, чтобы тщательно размешать несуществующий сахар в стакане, и это маленькое, нервное движение выдавало её с головой. Андроид решил сменить тактику, отказавшись от пассивной агрессии в пользу укола ностальгии.       — Так же, как предан и тебе, — он понизил голос до глубокого, обволакивающего шёпота, снова нарушая правила личного пространства.       Человек его определённо слышал, и этот шёпот был для неё оглушающе любого крика, но андроид об этом никогда не узнает.       Позабыв о первоначальной, бессмысленной задаче «принести кофе», Ричард подошёл вплотную к той, которую всё ещё считал своей. Он жаждал отклика, но Кейт, видимо, изо всех сил игнорировала как его присутствие, так и его прикосновения. Пальцы сжали чёрный локон стекловидных волос, что за ночь впитали в себя чужой, но отдалённо знакомый парфюм — запах другого детектива.       Видимо, она нашла замену не только своему умирающему супругу, но и ему.       «Скольким ещё ты морочишь голову, Катерина?» — вопрос, который очень хотелось задать, ответ на который не хотелось слышать.       — Вот как? — Он прекратил терзать прядь, словно отпустил горячий уголёк, и осторожно обошёл столик, чтобы настроить прямой, зрительный контакт, не позволяя ей спрятаться. Заговорив более человеческим, эмоционально окрашенным языком, Ричард попытался достучаться, найти хоть какой-то отклик, хоть какую-то внятную причину своего изгнания. — Значит, Алексу ты боишься разбить сердце, а мне — нет?       «Будто у тебя оно есть», — с невыносимой тоской подумала та, кто носила имя «Кэтрин» только последние двадцать пять лет. — «В том и проблема, что его нет. А моё тебе и даром не надо».       Она оставила свою бывшую подручную ищейку с неопределённой недосказанностью и широким, почти беглым шагом рванула в сторону рабочего места, где её ждал не менее послушный, но куда более внимательный напарник. Кейт надеялась, что быстрая ходьба поможет ей высушить глаза, не дав горечи пролиться наружу. Она в одно мгновение оказалась у стола и с резким, гневным хлопком поставила стакан на ту самую противную, жёлтую папку. В груди так сильно защемило от внутренней боли и досады, что ей пришлось опустить голову, прикрыв горькое выражение лица спадающими волосами.       Адам, втихую развесивший уши, «невзначай» подслушал каждое слово этого драматического, интимного разговора. Он всерьёз, почти с презрением, задумался о том, что его собрат либо тупой, либо же безнадёжно бракованный. Как можно в упор не видеть очевидного?       Но разжёвывать, давать советы или хоть как-то помогать их примирению он определённо не станет. Ни одной стороне, ни второй. Адам прекрасно понимал своё положение дел. Если эти двое найдут в конечном итоге общий язык и помирятся, Кэтрин вернёт себе «восемьдесят седьмого», а его отдадут ещё какому-нибудь не менее изощрённому, садистски настроенному извергу.       «Уж прости меня Ричард», — сочувствующе подумал Адам, осознавая свои эгоистичные намерения. Роль «Счастливчика» понравилась ему куда больше, чем участь игрушки для издевательств больного на голову человека. И расставаться со своей новой ролью, и со своей новой, доброй и сочувственной, напарницей отныне он уже не хотел.       Ни сегодня, ни завтра. Ни когда-либо вообще.

***

      День прошёл как в тумане — густом, кофейном и немного неловком.       По крайней мере, для одного из работников центрального департамента полиции, которого «лысый Люцифер» выгнал пинком под зад и велел выпасть из обоймы вплоть до понедельника, словно она была просроченным патроном. Аргумент всё таки был железный. Когда под вечер Кэтрин столкнулась с кем-то на месте преступления из-за треклятого головокружения, то совсем чуть-чуть упала прямо на какую-то чрезвычайно важную улику. Подумаешь, притоптала своим телом единственный след ботинка подозреваемого, ну с кем не бывало.       Тем самым она, конечно, подала бесценный пример стажёру Элисон, что бывает, если перерабатывать, не брать отпуски и, как следствие, пренебрегать указаниями докторов, которых полицейские презирают больше, чем бюрократию.       «Что за крыса донесла? — возмущалась Кейт, злостно расстёгивая верхнюю одежду у порога своего дома. — Как узнаю — пристрелю суку». Отшвырнув пальто и пнув ботинки куда-то в сторону, она привычно пошоркала домашними тапочками в направлении единственного верного друга в этом заговоре — кофеварки.       Алекс сидел за кухонным столом с чашкой в руках и смотрел новости по телевизору, но видел он на самом деле только свой растущий страх. Ни приветствия, ни требования поцелуя, ни привычных расспросов. Он смотрел в одну точку, бросив на вошедшую лишь один мимолётный взгляд. Хронический кашель снова начал мучить его, и он тщетно пытался успокоить раздражённое горло своими травами.       — Ты не рановато ушёл из больницы? — Дежурным, почти безразличным тоном спросила супруга. К больному, измождённому виду своего мужчины она уже привыкла за эти годы, но сегодня он, немного больше обычного, был похож на привидение, едва держащееся за край реальности. — Выглядишь всё ещё плохо.       «Ты в заговоре с Миллером, что ли?» — Ужасающая, болезненная мысль как мышь проскочила в уголке сознание Алекса. Он пристально, как следователь, ищущий мотив, наблюдал за каждым движением человека, чувства к которому, несмотря на все обиды, были такими же глубокими.       «Или… может, ты и есть исполнитель?» — В заражённом паранойей разуме мелькнула безнадёжная картина: может, это ещё и не самая худшая участь — принять смерть из рук любимого человека. По крайней мере, это будет конец этому затянувшемуся кошмару.       Вот она достаёт банку кофе, точно так же, как делала это все молнией пролетевшие десять лет. Набирает воду в чайник, ставит на газ, поджигает конфорку и, перекинув волосы наперёд, разворачивается к нему, опираясь о кухонную тумбу. Ничего в её привычных, отточенных движениях или практически отсутствующих эмоциях не говорило о том, что она желает ему смерти. На её лице изображена только изнурительная усталость после рабочего дня.       «Или усталость от меня?», — Сомнение, как ржавчина, разъедало Алекса. Он сомневался уже во всём, но спросил совершенно другое, самое насущное:       — Где ты была? — Вполне привычный и логичный вопрос, но в этот раз он был произнесён с неким оттенком недоверия и холода, как если бы он задавал его незнакомке.       «Сказать правду, наполовину правду или, поддерживая новую тенденцию, снова соврать?» — Мысленно бросала жребий Кэтрин, чувствуя, как стены кухни давят на неё. В такие моменты больше всего хотелось стать невидимкой, исчезнуть, чтобы дождаться завтрашнего дня в тишине и спокойствии, без объяснений «где была, что делала и почему так поздно». В особенности, если при этом приходится врать, глядя в больное лицо.       «Может, хватит жалеть своего немощного супруга и вывалить всё как есть? Интересно, какой крест будет нести тяжелее: бессердечной разведёнки или такой же бессердечной вдовы?», — постукивая пальцем по локтю, Кейт в который раз согласилась с давно принятым решением, вот только рот всё никак не открывался, чтобы его озвучить.       — Гонялась за убийцей. — Хладнокровно вывалил детектив ровно то, что никогда не любили слушать в этом доме. — Он убивает неверных женщин. Ночью тот пробирается к ним в дом и душит их насмерть прямо в постели, предварительно каким-то образом опоив их мужей. Вот, я изображала эту роль, чтобы заманить его в свою ловушку.       «Дура, ну что мелешь, — как же ей хотелось треснуть себя по лбу или хорошенько встряхнуть за плечи. — Я хочу развестись… Нет. Я требую развода! Вот что нужно было сказать, овца ты сердобольная!». Тогда Алекс в свою очередь ответит что-то из разряда: «Ничего, я всё понимаю. Кому нужен умирающий, ни на что не способный мужчина в доме. От меня никакого толку, а только сплошные заботы». И ровно после этих слов она точно выйдет в окно, чтобы не чувствовать душераздирающую едкую вину, разделённую пополам с крысиным супружеским предательством.       Жаль, что этаж всего первый.       — Изображала? — Непонимающе промямлил Алекс. Он попросту не поверил своим ушам. Его глаза, до этого полные мрачного подозрения, распахнулись. «Так всё это… постанова? Театральная ловушка?»       В этот момент он ощутил нечто колоссальное. Грохот камня, который свалился с его души, был настолько большим и громким, что, казалось, его могли услышать в соседнем квартале. Это было внезапное, почти болезненное облегчение. Не измена. Не предательство. Всё время это была лишь какая-то «операция по приманке преступника».       Сколько нервов, сколько дней жизни он мог бы ещё сберечь, если бы тот скрытный андроид в белом пиджаке не молчал, вызвала мгновенный приступ сожаления. Хоть бы намёк бросил, хоть бы мимолётное предупреждение, чтобы сохранить и без того шаткие нервы больного человека! Но даже в этот момент Алекс не испытывал злости в сторону машины, мгновенно находя оправдание в пресловутой «тайне следствия». Освобождение было слишком сладким, чтобы тратить силы на гнев.       — Я устала, так что пойду спать, — отхлебнув лишь четверть горькой, безвкусной жижи, которую слепо намешала в чашке, Кейт решительно вылила кофе в раковину, словно избавляясь от ненужного обязательства стоять на кухне, и сполоснула её под краном. Всё, чего она сейчас желала, — это смыть с себя этот день, отпарить кожу под горячими струями и утонуть в объятиях плюшевого одеяла, которое не задаёт вопросов.       В процессе протирания раковины, когда голова была занята лишь монотонным движением, в неё пару раз закрадывалась не самая разумная мысль: закинуться двойной дозой снотворного, чтобы телепортироваться сразу в проклятый понедельник, минуя этот уик-энд одного дня. Но с такими опасными играми можно телепортироваться прямиком на тот свет, поэтому Кейт лишь тяжело вздохнула, силясь придумать, чем же его занять завтрашний день вне этих стен.       Поглощённая глубокими, безрадостными думами, она в очередной раз не услышала того, что происходило за её спиной. Ни скрежета ножек стула о кафель, ни тихих, приближающихся неспешных шагов мужа, чья физическая слабость делала его движения почти призрачными.       — В последнее время я редко это говорю, — его слабые, как две тростинки, руки обвились вокруг женской талии. Нос утонул в волосах, которые за ночь впитали в себя самый разнообразный спектр запахов, кроме его собственного. — Но я люблю тебя так же сильно, как и в день нашей свадьбы.       Все человеческие, приятные и не очень, чувства затмило облегчение Алекса. Его надежда на спасение своей жизни широко разлилась, невольно затронув и его брак. На мгновение Кейт тоже дала себе слабину, подумав: «Может, у нас есть шанс вернуть прежнюю, размеренную жизнь, и всё станет как прежде?»       Когда шершавые, тонкие губы коснулись её шеи, по телу прошлись мурашки. Но те были какими-то вялыми, полудохлыми и хромали через одну лапу. Ни первый, ни второй, ни третий поцелуй не разожгли внутри даже крошечную, жалкую искру, не говоря уже про целое пламя.       — Я правда устала, — единственное, что сорвалось с языка. Это была ложь, которая маскировала куда более жуткую правду: как прежде уже не будет.       Никакого удовольствия от касаний этого человека Кэтрин больше не испытывала. Не потому, что Алекс был ей противен, а потому что тело требовало прикосновений других рук: сильных, с железной хваткой, после которых на теле часто оставались синяки. Каждый раз она терпела боль лишь потому, что она приносила больше удовольствия, чем дискомфорта. Всё, что он делал, кратно множилось в шкале телесной реакции, даже если просто стоял рядом всего в одном шаге. Даже если просто смотрел, не делая при этом ничего.       Без особых усилий вырвавшись из не шибко крепких объятий человека, жаждущего получить хоть капельку любви, Кэтрин, не оборачиваясь, ретировалась прочь из кухни, оставляя своего супруга в одиночестве.       Сколько бы воды на голову ни лилось, сколько бы времени ни прошло, оно не могло смыть чувство невыразимой, щемящей тоски и безмерного отчаяния. «Ну почему всё так сложно, когда всё, казалось бы, предельно просто?». Просто возьми да скажи. Просто сунь бумажку и уйди. Но она не могла сдвинуться с места, будто прикованная цепями. Не могла открыть рот, будто челюсть срослась.       Прошло полтора часа с того времени, как она сползла по кафельной стенке ванной и просидела в такой позе до ломоты в суставах. Подкрадывающийся сон таки вытащил из ванной, а осознание того, что сегодня та самая ночь с субботы на воскресенье, хотело загнать туда обратно.       Тихо прошлёпав на носочках босыми ногами по холодному полу, Кэтрин беззвучно, насколько это позволяла старая, скрипящая кровать, впервые за три месяца легла в неё рядом со своим мужем. Алекс уже спал, отвернувшись на бок, или же просто делал вид — она так и не научилась различать. За все десять лет он ни разу не издал во время сна ни единого звука, даже когда ложился спать с простудой и заложенным носом. Он будто всю свою жизнь являлся бесшумным призраком.       «Ну давай, задуши меня, сволочь», — Устало потерев глаза, Кейт пыталась нащупать чувство вины, словно потерянную монету, но ничего схожего с ним внутри отчего-то не оказалось. Грудную клетку своими стальными щипцами жала лишь гнетущая тяжесть задвигающейся могильной плиты. Тяжесть собственного выбора. — «Теперь ты имеешь на это полное право».