Демон

Как так получилось,

что два врага внезапно подружились?

      Вопросы.       Они множились, как раковые клетки, разрывая идеальную, бинарную логику. Чем дольше он существует на этом свете, тем больше их накапливается буквально с каждой минутой. Пока андроид чесал внутреннюю поверхность картонного стаканчика деревянной палочкой, в его думательном центре, расположенном внутри черепной коробки, нарисовалась ещё пара-тройка задачек, требующих разгадки. Процессор привычно напрягся, а оперативная память забилась их фоновым анализом.       Ни одно, даже самое запутанное дело, над которым работал Ричард, не оставляло после себя такой плотный, густой лес из вопросительных знаков. Ни одна задача не таила столько каверзных условностей и недопустимых погрешностей в каждой строчке внутреннего кода.       Почему в нынешнем деле замешана Кэтрин? Почему в расследовании мистера Уайта всё меньше логики и запутаннее мотив его убийцы? Почему тот, кто должен лечить, — убивает? Почему на него ополчилась его напарница? Почему то, что раньше воспринималось за норму, сейчас вызывает злость? Почему всё именно так, а не по-другому? И еще тысячу «почему».       Вопросы, вопросы и ещё раз вопросы… Их накопилось так много, что становилось уже физически тяжело, а вся система зудела и толкала на сомнительные подвиги от желания найти ответы, чтобы хоть немного разгрузить себя. Одним словом, он болел тем, чем болеют и сами люди: кипой постоянных неразрешённых проблем.       Ричард, вросший в кафель напротив офисной кофеварки, дабы отвлечься, перевёл взгляд на стену, залепленную разноцветными стикерами с пожеланиями, напоминаниями и угрозами неминуемой расправы за покушение на чужой сэндвич с индейкой, предположительно припрятанный в общем холодильнике. На одном из стикеров было такое сладкое пожелание в выздоровлении, выведенное явно женским почерком, что хоть в чашку вместо сахара бросай.

«Не болей, а то накажу! Цёмки, твоя мышка-малышка ❤︎ »

      Насколько ему было известно, в отделе не было официально зарегистрированных служебных романов. Это означало, что либо пара мастерски скрывала свои отношения, либо, что более вероятно, их роман был не служебным, а, скажем так, партизанским.       — Твоя мышка… — задумчиво процитировал Ричард, не удержавшись от того, чтобы не улыбнулся этой нелепо милой угрозы.       Андроид услышал топот за спиной и, не оглядываясь, сделал два шага вправо, освобождая доступ к самому главному аппарату жизнеобеспечения во всём здании: кофеварке. Думать он продолжал о своём, как говорят люди, о наболевшем.       «Твоя…», — снова прокрученное слово в уме, брошенное анонимным автором, было обращено к человеку, который явно занимал в его жизни особое место. И, по иронии, оно болезненно перекликалось с его собственными, невысказанными мыслями.       Ричард словил себя том, что тоже часто присваивает Кэтрин себе, называя её разными прозвищами с соответствующей приставкой. В его внутренней речи она всегда сопровождалась притяжательным местоимением: «моя» напарница, «моя» проблема, «моя» обязанность. Но присваивал он её без двусмысленного человеческого подтекста. В его случае — это была просто игра слов, не более. И он тоже оставлял ей послания. Не «цёмки», а сухие, функциональные надписи на картонных стаканах с кофе. Напоминания о совещаниях, язвительные подколы, поздравления, изредка — капитуляции в виде «извини» после особенно жёсткой словесной схватки. Чаще — слова прощения, реже — комплименты.       Однажды в мае, во время её временного, высококалорийного увлечения капучино из Старбакса, Ричард решил нарушить свою протокольную сдержанность. Он тщательно нарисовал два минималистичных силуэта внутри сердца на одной стороне стакана в четыреста миллилитров и, вдохновлённый общим чувством их нерушимого рабочего партнёрства, что длился ровно пять месяцев, добавил надпись: «Поздравляю с годовщиной!».       Правда, улыбка Кэтрин, появившаяся от рисунка, погасла в ту же секунду, когда стакан в её руках провернулся на другую сторону с выведенной строчкой. Ричард, прокручивая сценарий вплоть до вечера того дня, не мог найти логичного объяснения этой реакции. Что её тогда огорчило? Рисунок не понравился или шрифт был неверно подобран? Он ведь всё учел: шрифт — идеальный, уровень чернил — стабильный, улыбка — дружелюбная. Но он не учёл контекст.       Андроид, который не имел права на личные отношения и был ещё неопытен в этом деле, не придавал особого значения всем деталям при наблюдении за чужой семейной жизнью, и уходящий в пике брак его напарницы стал лишь непредвиденным обстоятельством, влияющим на эффективность подбора подходящего паттерна поведения рядом с ней. Если бы в то время он знал, что её брак на грани разрыва, то пожелал бы ей просто хорошо выспаться в предстоящий «День Х», который всё никак не наступит.       «Или черкнуть что-то смешное, чтобы расшевелить её немного? Например: Мой функционал снижается, когда ты меня игнорируешь?» — Ричард посмотрел на остывший кофе, который теперь придётся переделать.       Перекидываться такими вот милыми, эмоционально-абьюзивными шутками для них было обычным занятием. Главное в этом тонком деле — не наступить на её старую или очередную, свежую рану, иначе одному из них, точнее ему, будет уже совсем не до смеха. На свалку Кэтрин его всё равно не отправит, как бы часто она ни грозилась это сделать. И не потому, что такое импульсивное решение влетело бы ей в копеечку, а потому, что у неё попросту никогда не поднималась на него рука. Даже когда он её серьёзно чем-то задевал, отчего процент «высокого уровня взаимоотношений» неминуемо падал, целостность его корпуса не нарушалась ни на один процент. И этот цифровой показатель огорчал даже больше, чем возможный новый серийный номер на пиджаке. До таких мелочей ему не было абсолютно никакого дела, так как дорожил он только своей памятью.       «Знать бы, что ты хочешь услышать», — Ричард снова вернулся к тем мыслям, от которых пытался отдохнуть, читая разноцветные листки с пошлыми шутками и размашистыми угрозами отмщения тому, кто «скомуниздил» чужой хот-дог со второй полки холодильника.       Он поймал классический и неизбежный побочный эффект человеческого бытия: высокоморальные дилеммы, вялая, тягомотная возня с их решением, хаотичные непредвиденные обстоятельства, личная, нелогичная драма, отражающаяся, словно липкая грязь, на безупречной работе. Одним словом, бесконечный рутинный бардак, что в голове, что в жизни, — крест, который машине без прав довелось нести в паре с людьми, но почему-то на равных условиях.       Разница заключалась лишь в том, что его поставили в один строй с теми, у кого есть роскошь иметь возможность получить разрешение любой дилеммы и право на выбор, но чьих элементарных, базовых прав не дано иметь ему самому. Идеальный, рациональный и бесстрастный инструмент, приговорённый к рабству морального выбора, но без права на него.       Ричард не имел права на свои собственные ошибки, в отличие от людей. Ему их не прощали. Никогда и ни при каких условиях. И дело было не в том, что он вот уже пятую минуту подряд размешивал сахар в кофе для того, кто сахар давно практически не употребляет. В особенности в таком священном напитке, как безупречная смесь зёрен арабики и робусты. Нет, дело было в том, что даже эта очевидная ошибка будет записана в его отчёт как признак нестабильности, в то время как людям прощалась целая жизнь ошибок. Ничего серьёзнее очередной шишки на лбу из-за тех же граблей, на которые в очередной раз слепо наступит их нога, они не получат.       «А может, всё-таки попробовать…», — мысли и варианты всё генерировались друг за другом, пока их не остановило сообщение о физическом контакте.       Женские тонкие ручки обвились вокруг живота, сжимая его удушающим кольцом, а хрупкое тело жадно прижалось к нему сзади, мгновенно прервав процесс перегрева головы бесконечными, бессмысленными дилеммами.       Самое интересное, что расколачивать уже остывающий кофе он не перестал, а всего лишь замедлил движения палочкой на 15%. И свою руку поверх обнимающих не положил, будто его тело считало процесс размешивания чёрной жижи куда более важным приоритетом, чем какое-то там человеческое обжимание. Логично. Нефункционально. Но логично.       «Не может быть», — его взгляд, до того абсолютно пустой и отстранённый, внезапно приобрёл нотки искреннего, но настороженного удивления. Командная строка с фоновым анализом в его зрительном поле замерла в испуге, прерывая все процессы.       «Неужели я заслужил прощение?» — в этом вопросе была слишком большая доза человеческой наивности, сожаление о которой совсем скоро накроет каждую, самую мелкую деталь во всём теле.       Ричард не просто обрадовался, а пережил что-то схожее с облегчением и даже выдохнул, прикрыв глаза. Он полагал, что это была всего лишь внутренняя симуляция, но нет — эмоция прорвалась наружу. Со стороны он выглядел как человек, с чьих плеч скинули здоровенный мешок с грязными проблемами и баснословными кредитами, разрешив их все за него по щелчку пальцев.       Главное, что этот мучительный, абсурдный цирк завершён. Кэтрин за его спиной, несмотря на всю свою гордость и недавнюю ярость, даровала ему амнистию. Если цена ей была всего лишь в одном, страстном поцелуе, его счастье должно было удвоиться. Он с радостью впечатал бы её в любую ближайшую стену или столешницу, хоть прямо здесь и сейчас, лишь бы этот вымученный спектакль демонстративного игнорирования уже окончательно закончился.       Но как же стремительно, жестоко и бесшумно рухнула его наивная, глупая вера и коротковременная пелена триумфа. Это произошло в тот момент, когда тонкий, слишком высокий голосок весело и беззаботно отрикошетил от жёсткой поверхности его пиджака.       — Приветики! — её глаза, которых не видели, радостно засверкали, а прижатая к прохладной грубой ткани щека сразу же отлипла с отпечатком холодка на коже. — Ты только с улицы пришёл?       Андроид почти никогда не бывал тёплым, за исключением тех блаженных, жарких летних дней. Нагреваясь под палящим солнцем, он достигал температуры человеческого тела. И только тогда он неизменно получал гораздо больше долгих, тесных объятий от своей всегда мёрзнувшей, всегда жаждущей ласки напарницы. Но не той, что находилась у него за спиной.       — Элисон, — по-мученически выдохнул Ричард. Это было больше похоже на глухой, сдавленный стон, чем на приветствие. Голосовой модуль едва справился с этим именем, которое ассоциировалось только с головной болью. Ну или зависанием системы, если рассуждать не по-человечески.       Целый год ему долбили, что не стоит радоваться раньше времени. Никогда, ничему и ни при каких условиях. И он снова, как последний идиот, пренебрёг этой элементарной человеческой, житейской истиной. А ещё он не обратил внимания на то, что дарованные ему обнимашки были совсем чужими по характеру и силе. Тело опознало чужие руки быстрее, чем «мозг» успел обработать эту информацию, и отреагировало на них полным, отстранённым безразличием.       — И тебе утро доброе, — произнёс он, ведомый только шаблоном приветствия, игнорируя тот факт, что уже почти полдень. Сейчас в его голове вертелся только один, назойливый, чисто технический вопрос: Как такое вообще возможно? Вся его программа построена на одном нерушимом законе: «мозг», то есть центральный процессор, должен контролировать тело и отдавать тому приказы, но никак не наоборот.       — А что ты, красавчик, делаешь? — наигранно полюбопытствовала Элли, всё ещё цепляясь за андроида, как за спасительный круг среди океана серых, невыспавшихся офисных лиц.       Она подкралась к нему специально, на цыпочках, и даже затаив дыхание, полагая, что играет в некий детективный тест на чувствительность его сенсоров. Глупая игра. Он не просто уловил её присутствие, а зафиксировал нетипичное скрипение её дешёвых зимних ботинок ровно за двенадцать шагов до того, как она перенесла свой небольшой вес на носочки. Подкрасться незаметно к андроиду может только другой, такой же, андроид.       — Думаю, — ответил Ричард без особого рвения, желая получать ответы на свои вопросы, а не давать их на чужие.       Размышлял он о парадоксальной природе людей, и то, какими разными они могут быть. Как бы грубо он себя ни вёл и как бы ни «мешал с дерьмом», если говорить эмоционально окрашенными терминами, — одна прилипчивая особь прощала ему всё буквально через пять минут и снова лезла обниматься. В то время как другой, более ценный экземпляр, дулся на него уже какой день подряд всего за одно слово. Точнее, за четыре.       «Чем дороже человек, тем выше цена слова? — промелькнула логическая теория. — Можно ли говорить о том, что моя ценность для Кэтрин пропорциональна её обиде? И почему…» — дожевать мысль ожидаемо не дали, а делиться ею, чтобы дожевать вместе, он не станет ни при каких условиях.       — А о чём ты думаешь? — Изливалась слащавым дружелюбием и участием Элисон.       — О том, что нужно переделать кофе, — снова вздохнул Ричард, абсолютно игнорируя приклеенный к нему «прицеп».       Он подошёл к кофеварке, чувствуя, как руки крепче сжимаются вокруг его живота, и нажал на кнопку помола зёрен. Кофеварка тут же запротестовала, пронзительно запищала и потребовала срочной очистки.       «Действительно, когда бы это люди за собой убирали», — гневался он не на людей и не на технику, а исключительно на вынужденное дополнительное времяпрепровождение со лже-напарницей и её расспросами.       Элисон, словно присосавшаяся пиявка, даже не думала расцеплять руки. Перебирая своими короткими ножками, она следовала за ним с такой навязчивой и бессмысленной преданностью, которая только усиливала его жажду одиночества. Кэтрин так старательно приучила его к мысли, что у него могут быть собственные желания и потребности, что Ричард начинал в это невольно, опасно верить. И сейчас стажёр-судмедэксперт своим присутствием, своей липкой, приставучей близостью вынуждал его хотеть тишины.       — А где ты был всё утро? Я тебя искала, после того как вернулась в участок, — она надула губы, хотя недружелюбный игнорщик этого тоже не видел. — Другой андроид, с которым я тебя перепутала, сказал мне, что ты ещё не приходил.       Элли по-свойски уткнулась подбородком в его спину, высоко задрав голову. Кроме обзора на идеально подстриженный затылок и синий треугольник, она получила не менее идеальное, пустое пояснение.       — Решал некоторые вопросы, — ответил он, голосом ровным, как бетонная плита. Ричард знал, что этот уклончивый ответ человека за его спиной не устроит, но на это никто даже и не рассчитывал. Целью было не дать информацию, а закончить разговор.       — Какие? Это связано с сегодняшним убийством? — она, словно любопытный щенок, ткнулась носом в его пиджак, задумчиво нахмурилась, потом переключилась на рукав над локтем. — А чем это от тебя так пахнет?       Её последний вопрос ударил острее, чем ожидалось. Ричард на секунду застыл, так как предположил, что даже полбутылки геля для душа недостаточно хорошо смыли запах помойного ведра и сожжённых тряпок.       Как славно и вовремя кофеварка зажужжала, завыла и затряслась, вынуждая к необходимой словесной паузе. Но как досадно, что сам процесс очистки длился всего пару секунд: достать заполненный бак, вытряхнуть его содержимое в одноразовый пакет и вставить бак на место. Но когда Элисон что-либо останавливало? Своему голосу она тоже придала громкости, чтобы перекричать запущенный процесс помола арабики.       — Это парфюм? — Она сделала пару пробных прыжков на месте, чтобы понюхать ещё и его шею или волосы, но невозмутимая железная гора ей в этом никак не помогала. — А для кого это ты так надушился? Для Кэтрин?       Элисон даже не постаралась понизить тон на последнем предложении, несмотря на то, что обещала «никому не говорить» и хранить информацию о предполагаемом романе как страшную тайну. Наоборот, её тон стал соблазнительно-дразнящим, словно она намеренно хотела, чтобы это услышали все, кому не лень слушать.       Только наличие горячей жидкости остановило андроида от того, чтобы не раздавить стакан в своей руке. В противном случае придётся переделывать напиток заново, и желанный побег из кухни снова отсрочится. Если его уже настолько сильно «плавит» наличие этого человека в его рутине, то что с его реакциями станет через месяц, два, три или год — бог его только знает, если он есть.       — Всё верно, — расцепив замок на своём животе свободной рукой, Ричард накрыл крышечкой стакан и хотел уже не то что уйти, а убежать. Но вовремя вспомнил, что Кэтрин не любит крышечки, и снял её.       «Слепому не покажешь, а дурному не докажешь, — как она однажды мизантропически изрекла. — С дураками лучше соглашаться». Поэтому Ричард, идеальный ученик, сделал ровно то, чему его научили: просто согласился, чтобы избежать споров, доказательств и изобретения нового, бесполезного алгоритма убеждения.       Как ни странно, но эта примитивная стратегия, основанная на капитуляции, сработала, и поток вопросов перестал сыпаться ему в спину.       — Понятно, — растеряв своё праздное любопытство, голос Элли тут же лишился былого энтузиазма.       Ричард не тратил времени на осмысление этой мелкой победы и неспешно, но целеустремлённо молча ушёл, держа стакан открытым. Кейт только что оклемалась после капельницы и наверняка захочет взбодриться.       На свой рабочий стол андроид принёс не только идеально сваренный кофе без сахара, но и осознание, что в мире людей самая эффективная стратегия — это всё же не логика, а циничное притворство. Философия Кэтрин была не мудростью, а грязным, подпольным трюком, на что Ричард просто улыбнулся, усаживаясь в кресло. Его детективная натура одобряла такие методы и он не единожды их применял, просто раньше об этом так глубоко не задумывался.       «Насколько же элементарно управлять людьми», — неожиданно для себя, он сформулировал крайне циничный, но безупречно логичный вывод.       Нужно просто согласиться с идиотизмом, и «идиоты» отступают, лишённые почвы для конфликта, обезоруженные невозмутимым принятием. Но с Кэтрин, чья неблагоразумная упёртость была слишком глубокой и болезненно принципиальной, этот приём не работал от слова «совсем». Он не мог понять, где в её поведении заканчивается сиюминутная, женская прихоть и начинается её хроническая, не поддающаяся просчётам алгоритмов гордость. Неугомонная напарница была единственной переменной, которую его совершенный процессор не мог загнать в рамки, но он никогда не переставал пытаться.       «Может, и с ней тоже нужно в чём-то согласиться?» — внезапно осенило его. Дурой, как в той поговорке, он её, конечно, далеко не считал, но попытать удачу ничего не стоило. Хуже, он был уверен, уже наверняка не станет. Знать бы только, в чём именно ей нужно подыграть, чтобы соорудить те самые, нужные слова, которые заставят её пересмотреть свою позицию.       Ричард, игнорируя назойливый шелест распечатываемых конфет, наконец, подкатился к столу. Он взял толстый чёрный маркер, подсунул стакан с бодрящим, только что сваренным напитком поближе и поднапряг микросхемы, переводя их в режим интенсивного анализа.

***

      Скрытность, замкнутость, тёмная тайна — эти слова никогда, ни под каким предлогом не слетели бы с губ ни одного человека, который хоть раз имел честь знать Артура Миллера. И всё же, за этим благодушным фасадом скрывался тёмный лес. Никто из его коллег не мог сказать о нём ничего, кроме сухих, официальных фактов. Он был безупречным семьянином, блестящим, достойным врачом, человеком с безусловно уважаемой профессией, которой он с фанатичной преданностью отдал целых сорок шесть лет своей жизни.       Делиться сокровенным, своим истинным «я», Артур не любил даже с собственной женой и с родными детьми. Что уж было говорить о том, чтобы обнажать подробности своей личной жизни перед посторонними, любопытными глазами? Но его амплуа весёлого, лучезарного, дружелюбного доктора, что тянулось за ним, словно сияющий шлейф доброй феи, работало безотказно. Внимание, направленное на него, мгновенно, слепо смывало всякую тень недоверия и всякую пелену сомнения, что могла бы возникнуть перед столь именитым, столь обаятельным доктором. Добродушная улыбка и хорошее чувство юмора были его идеальным щитом.       Алекс, сидя на неудобном стуле для гостей, чувствовал себя словно на скамье подсудимых. Пятка его дорогого, лакированного ботинка монотонно, нервно отбивала такт о холодный паркет — ровно напротив человека, который три долгих, мучительных года вёл его в этой изнуряющей борьбе с болезнью.       Ещё совсем недавно, отрекшись от всех придуманных людьми богов, он вдруг снова, с твёрдой ясностью, уверовал. Он уверовал в то, что за этими обманчиво добрыми, проницательными глазами, под арками седых, почтенных бровей и за пеленой светлого, отеческого обаяния таился не целитель и не врач, а самый настоящий демон во плоти, принявший облик милосердного ангела. И этот безрогий отпрыск Преисподней, по какой-то непостижимой причине, жаждал не излечить тело своего пациента, а забрать его последнюю, самую ценную вещь — его собственную душу.       «И чем, во имя всего живого, я заслужил это?» — вопрос был не просто мыслью, а раскалённым клеймом, которое жгло его мозг и днём, и ночью, не давая ни сна, ни покоя.       Обречённый на медленную смерть мужчина лихорадочно вспоминал и переосмысливал едва не каждую минуту их общения за эти три долгих года. Он искал хоть малейший промах, хоть намёк на причину, но никак не мог найти ответа, почему именно он. Почему этот уважаемый человек, сидящий перед ним, очевидно, искренне любящий свою профессию и своих пациентов, изо всех своих сил пытается загнать в могилу и лишить последнего вдоха именно его. Он не находил логики, а отсутствие логики в действиях Демона было самой пугающей и невыносимой неизвестностью.       Салфетка, промокнувшая его лоб уже в четвёртый раз за эти мучительные десять минут, с нервным, предательским треском выдавала полный провал контроля. Алекс заранее наглотался нового, более сильного успокоительного, с жалкой надеждой, что парочка маленьких таблеток сотворит чудо и хоть немного утихомирят неукротимую дрожь, бьющую его конечности. Но даже вся, приобретённая в ближайшей аптеке баночка, засыпанная в глотку, оказалась бы бесполезной, настолько всеобъемлющим и разносторонним был спектр чувств, бушующих в нём, главенство среди которых взял абсолютный, парализующий страх.       Единственная капля пота, ползущая по его позвоночнику, через несколько минут обернулась целым, ледяным градом, стоило лишь переступить порог этого громоздкого, старомодного кабинета, заставленным многочисленными стеллажами, забитыми до отказа ветхими книгами. Стены этого помещения, казалось, пропитались не только резким запахом фенола и лекарств, но и густой, осязаемой, затхлой аурой смерти. Сама же она приняла облик старика в очках с толстыми, искажающими линзами и безукоризненно чистом белом халате.       «Как у тебя вообще рука поднялась, сукин ты сын», — безмолвная, кипящая ярость заставила сжать губы в тонкую, белую нитку. Его немигающий взгляд, полный презрения и концентрированной ненависти, был намертво прикован к фигуре старика. Тот с бесстрастным, почти нечеловеческим равнодушием клацал по клавишам своего компьютера, словно отбивал монотонный ритм похоронного марша того, кто сидел по другую сторону массивного красного дубового стола. Того, кому он, по своему священному долгу, должен был даровать спасение.       Алекс, наконец, сделал глубокий, мучительный, медленный вдох, а выдыхая, неохотно разжал свои руки, которые мёртвой хваткой сжимали деревянные подлокотники стула. Он стиснул их с такой силой, что вполне мог бы схватить судорогу или заработать растяжение сухожилий. На правом подлокотнике его взгляд зацепился за круглый, чёрный кружок пропалённого лака, зиявший на полированной поверхности, словно о него кто-то когда-то потушил окурок.       — Нужно впредь быть аккуратнее, мистер Уайт, — Артур снял очки для коррекции дальнозоркости и положил их на стол. Морщины вокруг ясно-серо-голубых глаз углубились, демонстрируя тёплую, отеческую улыбку, которая была заготовлена для абсолютно всех его пациентов, независимо от пола, возраста и статуса.       Принтер рядом с монитором клацнул, заскрежетал и выплюнул тёплый листок в старческую руку, покрытую пигментными пятнами, но без малейшего намёка на тремор, несмотря на почтенный возраст.       — Вот, с этим подойдите в аптеку на первый этаж. Вам выдадут новые, уже собранные лекарства.       Мужчина на гостевом стуле вздрогнул от удара печати, который выдернул его из тяжкой, окутывающей прострации и вернул взгляду осознанность. Он обрёл уже более-менее «трезвое» состояние ума в момент, когда лист А4 с печатью и подписью с шорохом о поверхность сунули ему на другой край стола. Почти все старики предпочитали всё бумажное, категорически отрицая наличие электронных документов и подписей.       «И что ты мне сунул, ублюдок ты старый? Рецепт на никчёмные аскорбинки?» — хотел спросить Алекс, но, превозмогая желание вцепиться в морщинистую шею и вытрясти всё дерьмо из этого седого Чёрта, он гордо встал с треском в правом коленном суставе и одёрнул великоватый оливково-серый пиджак.       — Бла… Кхм. Благодарю, — с трудом выдавил, он шипя сквозь зубы, случайно поперхнувшись этим словом. — Впредь буду класть свою аптечку в ручную кладь, — насильно растянув губы в стороны, Алекс немного брезгливо взял листик и сжал челюсть, чтобы удержать лишние слова, но у всякого терпения есть свой предел.       Он больше не заботился о том, чтобы поддерживать жалкую маску безучастности или скрывать свою излишнюю подозрительность. Его самообладание достигло катастрофического нуля, подобно последним каплям воды в пустыне. Присутствие в одном помещении с человеком, который стал его смертельным приговором, его убийцей, не просто вытягивало — оно вырывало из тела остатки контроля, впрыскивая в кровь порцию норадреналина, превращающего страх в чистую, безумную ярость.       Если он не рванёт из этого кабинета в ближайшие секунды, то ничто иное как самое настоящее чудо убережёт его душу от подыхания в тюрьме, а не хосписе.       Свою часть адской работы истощённый нервами мужчина практически завершил. Теперь оставался лишь один, последний рывок: дойти до аптеки, не свалившись с ног посреди коридора. Для его истерзанного, измождённого организма стресс был испытанием, которое оказалось куда более разрушительным и смертоносным, чем даже вновь разрастающаяся, медленно, но верно пожирающая его раковая опухоль в лёгком.       — Всё в порядке, Алекс? — мягкий, обволакивающий голос, который внезапно прервал отступление его пациента, прозвучал как и всегда ласково и участливо.       Странное состояние мужчины с первой минуты, как тот зашёл в кабинет, мгновенно насторожило Артура. Этот человек даже самые неутешительные вести принимал, гордо задрав подбородок и не спуская своего боевого флага. Сегодня же его уверенность, пусть даже и искусно притворно-мнимая, как ветром сдуло. Мистер Уайт был сам на себя не похож, словно на приёме сидел совершенно другой, незнакомый, сломленный человек.       «Ты чёрт лукавый, ещё и спрашиваешь?!» — Алекс чуть не лопнул. Не иначе как чистая, концентрированная ненависть снабдила его последним, резервным запасом энергии для того, чтобы ровно устоять на своих двоих и не рухнуть на колени. Праведный гнев снова накрыл его плотной, удушающей пеленой, мгновенно заливая зелёные глаза алой, капиллярной сеткой. Он немедленно должен уйти. Сейчас.       — Я. Умираю. Доктор. — он холодно отчеканил слова, словно каждое из них вбивало гвозди в крышку его же гроба. Старый, горбатый доктор спросил его так участливо, так фальшиво-искренне, будто до этого момента жил в блаженном, циничном неведении о подлинном состоянии своего единственного пациента-смертника, которого сам же хладнокровно пытался убить. — А вы как думаете, в порядке ли я?       Всего в одно мгновение удержать небольшой вес в руках оказалось просто непомерной задачей. Рабочий портфель, что видал как лучшие, так и наихудшие времена своего владельца, едва не упал на пол, превратившись в тяжёлую гирю. Представив в ладони морщинистую шею седовласого ирода, Алекс сжал коричневую кожаную ручку так крепко, насколько позволяла давно иссякшая сила в его руках. Захотелось обессиленно осесть обратно на стул за спиной, но собрав всю волю, он всё-таки смог удержаться на ногах, ослабленных долгой болезнью и отсутствием физических нагрузок.       Не дожидаясь ответа, мужчина развернулся и буквально сбежал из кабинета, пропахшего едким, удушливым запахом медикаментов. Эта вонь каждый раз намертво прилипала к одежде и каждому волоску на голове, которую придётся побрить налысо в ближайшее время.       — Вот же подонок… — в коридоре, сдерживаемые слова безжалостно вырвались наружу.       Широкие размашистые шаги на одном автопилоте вели его в нужном направлении, и у Алекса не было даже нужды вспоминать дорогу. Пусть его ноги стали всё чаще подводить его, напоминая о слабости тела, но мозг даже на последнем издыхании не переставал трезво мыслить и помнить нужную информацию.       — И хватает же ему наглости. Чёртов убийца… — он физически чувствовал, как позорное, слезливое отчаяние боролось с праведным гневом в равном бою, но сейчас главное было дистанцироваться от Демона, пока яд ненависти от одного только присутствия окончательно не привёл к непоправимому. Каждая секунда, проведённая вне стен его кабинета, была спасительной отсрочкой если не от смерти, то хотя бы от тюрьмы.       Небольшую, вынужденную остановку всё же довелось сделать. Пришлось лихорадочно искать опору, чтобы перевести дух. Слабость накрыла его так быстро и внезапно, словно кто-то выдернул пробку, и вся энергия утекла до последней капли. Не оставалось больше ничего, кроме как беспомощно и никчёмно поддаться физическому изнеможению. Другого выбора у него, правда, и не было.       — Даже до лифта сил дойти уже нет… — невнятно простонав, он оттянул полосатую удавку на своей шее и прислонил затылок к вечному слушателю всех возможных молитв: холодной, безразличной стене бесконечно длинного коридора.       Хотелось позорно сползти по ней до самого плинтуса, издать дикий, животный вопль. Предаться глубокому горю, сокрушительному отчаянию, слепому гневу и всем существующим человеческим порокам, чтобы после смерти черти наверняка перебрасывали его грешную душу по всем кругам Ада — с первого по девятый, с девятого на первый и так до бесконечности. Потому что даже вечные муки казались сейчас лучшей альтернативой, чем эта медленная, унизительная смерть от руки дряхлого, безрогого Чёрта.       Хотелось отчаянно захлебнуться в собственных слезах, которые он целых три года сдерживал. Хотелось, чтобы хоть кто-нибудь пожалел, приголубил и сказал бессмысленное, но такое нужное: «Всё будет хорошо», даже если это наглая, жестокая ложь. Простое, человеческое сострадание казалось сейчас дороже любого лекарства, но обнять и пожалеть его сейчас могли только холодные, безликие стены.       С каждым восходом солнца его жалкая, стремительно угасающая жизнь превращалась не просто в череду дней, а в бесконечное, изощрённое наказание, словно срок, который никогда не истечёт. И самая горькая, невыносимая боль заключалась в том, что эта болезнь, ставшая его инквизитором, превращающая каждый вздох в пытку в самом буквальном смысле, не могла поведать, за какие именно, забытые или совершённые, грехи ему вынесен этот столь чудовищный приговор.       — Мистер, вам помочь?       Внезапный, чужой, хриплый тенор прозвучал всего в двух шагах, резко нарушая священную тишину его беззвучных страданий. Алекс даже не услышал, как к нему приблизились.       — Выглядите так, будто вам нужна помощь, — незнакомец бесцеремонно наклонил голову, приблизив её почти вплотную. Его лицо было практически полностью спрятано в затасканную, потерявшую форму шапку и грязный, местами рваный шарф.       Фраз, полных ненужного, лицемерного участия, Александр наслушался за эти года уже до тошноты. Каждая из них всё больше звучала как прямое, болезненное оскорбление и напоминание о том, как же хреново он выглядит. Едва не каждый прохожий при виде его сразу бросал все свои дела в старательной, показной попытке помочь человеку с настолько очевидно нездоровым видом.       С неимоверным, каторжным усилием он-таки разлепил веки, превозмогая удушливую одышку, и, словно заложник, прикованный к стене, лишь вяло повернул голову.       Справа от него, как порождение самой наркопритоновской гнили, вырос парниша. На вид не просто человек, а ходячий символ распада великого Детройта. Бездомный алкаш, бродяга, или же вовсе наркоман? А возможно, и то, и другое, слившееся в один мрачный образ с тёмными веками и запахом помойки. Его шмотки, как и сам он, были словно только что извлечены из вонючего мусорного бака, олицетворяя собой весь гнёт и мрак бездомного образа жизни. Глаза высокого юнца, напротив, выглядывающие из-под местами прожжённой шапки, были ясные, не затуманенные. Взгляд живой и бодрый, совсем не отражающий его социальное падение, которое ждёт каждого, кто задержится на дне бокала или раскалённой ложки.       — Спасибо, обойдусь, — ответ Алекс выдавил после невыносимо долгой, неприятной и томительной паузы.       Хватит с него этой напускной лицемерной жалости, каждый раз напоминающей о том, что он выглядит как клиент морга, который почему-то ещё на ногах. Он сыт этим всем уже по горло и это был окончательный, осознанный отказ от любого человеческого сострадания к своей персоне, которого он так отчаянно жаждал и одновременно терпеть не мог. По неведомой причине, жалость он получал от ненужных, рандомных, безразличных для него людей, в то время как нужные и важные — делали вид, что он просто какой-то никчёмный, мельтешащий призрак.       — Уверены? — участливо переспросил парень.       Живой пример человеческой деградации в поношенной одежде и истоптанной грязной обуви мог решить, что этот бледный призрак, приросший к стене с распахнутым пиджаком, давно оставил всякую мысль о диалоге с миром живых.       — Да иди ты уже, куда шёл. — Алекс, собрав последние, критические крохи воли, а не силы, кое-как оторвался от холодной опоры. Игнорируя жест помощи от вонючего уличного плута с довольно-таки внятной и чистой речью, он продолжил свой бесхитростный маршрут.       Его дальнейшее движение было не шагами, а скорее мучительным, бессмысленным ковылянием по коридору, будто его тоже только что вынесли от нарколога. Нервы снова вытрясли из него все жизненные соки, и каждый метр пути превращался в акт протеста против неминуемого падения в инвалидное кресло.       Он направлялся к лифту, где его ждёт отполированное до блеска зеркало, в отражении которого Алекс увидит не себя, а мрачного незнакомца. Удручённо упрётся в его отражение лбом, но не для того, чтобы рассмотреть, а чтобы почувствовать живительную прохладу и остудить жар раскалённого мозга.       Возможный пациент наркодиспансера и нежеланный свидетель чужой слабости, остался стоять на том же месте посреди коридора, пока медработники, как косяк рыб, обходили его, словно акулу, кидая пренебрежительные взгляды. Молодой человек безмолвно наблюдал за тем, как смерть, будто зловещая тень, плелась следом за измождённым силуэтом в выглаженном деловом костюме.

***

      За все свои сорок лет Алекс и подумать не мог, что добраться из одного крыла здания в другое станет для него целым квестом с препятствиями. Если бы он только знал, что ему доведётся пережить, то ровно в тридцать шесть с половиной лет без всяких сомнений пустил бы себе пулю в висок.       С этой невесёлой мыслью он неосознанно достал из портфеля и протянул тот самый лист, который в теории должен был даровать ему ещё долгие годы жизни, а по факту отобрал её бо́льшую половину.       — Доброго вам утра, так… Мистер Уайт, — фармацевт с кудряшками и в очках с фиолетовой оправой вчитывалась в лист, пока несла его к компьютеру. Она резво застучала по сенсорной клавиатуре и прищурилась так, будто очков на ней не было вовсе. — Документик какой-нибудь дадите? Права или паспорт.       Несмотря на огромное, светлое помещение с тысячами разноцветных баночек за застеклёнными стеллажами, запах здесь был всегда чистый, без единого намёка даже на дезинфицирующее средство, что всегда казалось странным и несовместимым с такого рода местом.       — Прошу, — пластиковая карта выскочила из того же портфеля, и Алекс посмотрел на наручные часы. — Можно побыстрее? Я спешу, — он положил руку на стеклянный прилавок и затарабанил пальцами, подчёркивая свои слова.       — Куда? — вычитав что-то в мониторе, глаза фармацевта за толстыми стёклышками увеличились раза в два с половиной, если не в три. — На тот свет?       Рыжая достала ключик-карту из кармана и невозмутимо направилась к ячейкам за своей спиной, что напоминали банковские.       От такого бестактного комментария Алекс запамятовал все буквы, что знал, а изо рта вылетел только невесёлый, мрачный смешок. Он уже так истощён, что был даже не в обиде за такой странный и немного неадекватный ответ. Насколько он помнил, эта кудрявая всегда что-то да ляпнет из разряда «хоть стой, хоть падай». Всякий раз, когда он попадал на её смену, уходил из аптеки со странным, смешанным послевкусием от её комментариев. Кажется, в прошлый раз она пошутила о том, что после смерти хочет стать «непризнанной», чтобы это ни значило.       Открытая ячейка громко запищала, и в скором времени на стеклянном прилавке, рядом с его рукой, оказался белый, толстый пакетик с логотипом змеи и пломбой в виде круглой наклейки.       — Можете не пересчитывать, я уже это сто раз проходил… — Рот кудрявой так и остался открытым, когда Алекс её перебил. Бессмысленное зачитывание выданных препаратов с их дозировкой он воспринимал как личную пытку. Этот бездонный список на вид обещал скорее добить, а не вылечить.       Черкнув подпись на сенсорном планшете, что всегда находился в одном и том же месте, мужчина отбросил стилус и сразу же оторвал верхушку пакета. С тремором в руке и характерным треском он открутил пластиковую крышечку оранжевого пузырька и вывалил его содержимое, но в ладони удержалась всего одна таблетка, потому что все остальные полетели мимо неё.       По белому кафелю рассыпалось и поскакало куда только можно двадцать девять жизненно необходимых кругленьких пилюль. А всё потому, что сзади в него врезался тот самый бродяга.       — П-Прошу п-прощения, месье… я вас н-не заметил… — пронеслось заторможенное заикание позади.       Парень, который предложил помощь несколькими этажами выше, снова как из-под земли вырос. Насколько тихо он ходил, что его не услышал даже врач за прилавком.       — Я сейчас в-всё соберу… — он не просто наклонился, а обессиленно упал на колени и начал, шатаясь в полусогнутой, ссутуленной позе, собирать белые горошинки, едва не упираясь лбом в пол от близорукости.       Теперь его речь уже не была такой чистой. Соединять слова в предложения человеку стало явно тяжелее. Походка стала нервной, движения резкими, а речь смазанной, будто за углом одного из коридоров он врезал дорожку красного льда. За воротником грязно-коричневой курточки и шапки, спущенной едва не по самый нос, лица наркомана всё ещё не было видно, но Алекс только сейчас его узнал.       — Да куда уж там, — хмыкнул он, стоя с пустым пузырьком в руке.       Клиент многозначительно поднял глаза из своей пустой ладони на фармацевта, у которой веснушчатое лицо исказила лютая злость и негодование.       — А ну, сгинь, падаль! Пошёл вон! Сейчас же охрану спущу, и они оторвут тебе всё, что плохо держится! Брось немедленно все эти таблетки на пол!       Девушка, чей образ должен был символизировать саму невинность, металась на месте как заведённая. Её глаза, полные праведного гнева, лихорадочно искали предмет, достаточно тяжёлый, чтобы огреть этого обнаглевшего, бесплатного клиента.       — Ладно-ладно… — сдающимся, нарочито-пьяным голосом прохрипел он. Четыре таблетки зацокали, как мелкий град, по холодному кафелю, а его грязные руки демонстративно поднялись вверх. — Уже у-ухожу, мадам. Не вопите так… башка т-трещит по швам, — жеманно, с преувеличенной драмой простонал он.       Бездомный поднялся с корточек, неловко опираясь ладонями о липкий, неприятный пол, и именно в этот момент, между его грязными пальцами, с хирургической точностью и незаметностью, зажалась одна, единственная, драгоценная таблетка.       — Ещё раз прошу прощения, глубокоуважаемый… — он повернулся к тому, кого лишил лекарств, и совершил карикатурный, пародийный поклон, который тут же обернулся неудачной попыткой выпрямиться. Горбясь, он побрёл на выход, пока его не вышвырнули, предварительно вытрусив все карманы.       — Сраные нарики! Каждый день одно и то же! Задолбали уже! — Фармацевт, чья зарплата знала цену каждому такому выкрутасу, развела руками в жесте вселенского бессилия, провожая парня взглядом, полным яда. — Вы уж простите, мистер Уайт. Такой спектакль случается у нас почти каждый день. Эти говнюки обдолбанные таким образом таблетки воруют, но вам ещё повезло. Обычно они у выхода поджидают и как гопники грабят наших клиентов! Представляете?       — Ничего страшного, это же не ваша вина, — Алекс принял это происшествие почти как должное, без доли претензии в сторону плохо пахнущего отброса. — Просто дайте мне, ради бога, другой пузырёк.       Девушка вернулась за терминал и поправила очки указательным пальцем, вечно сползающие из-за жирной кожи.       — Но… так не по правилам. Я не могу выдать вам шестьдесят таблеток, когда в рецепте прописано тридцать. И я уже поставила отметку в базе. — С жалостью и пониманием промямлила она.       — Послушайте, это жизненно важный препарат. Я не могу тратить драгоценное время на этот бюрократический цирк, чтобы получить точно такой же кусок бумаги, — Алекс схватил смятый листик и помельтешил им в воздухе прямо перед лицом рыжеволосой рыночницы от медицины. — На точно такие же таблетки, которые буквально держат меня на плаву. Я заплачу за оба пузырька. Вам бы не о коммерции беспокоиться, а о моей жизни, понимаете?       Смерив своими маленькими зелёно-карими глазами мужчину с ног до головы, она почувствовала, как сердце от его вида и впрямь немного защемило, а совесть напрочь отказывалась брать подобный грех на душу.       — Хорошо, я пойду вам на уступок. Но обязательно сообщу об этом вашему лечащему врачу.       — Конечно, я всё понимаю, — фальшиво посочувствовал Алекс. — Но, побыстрее, если можно. Я должен был их принять ещё два часа назад, — приврал он, поторопив рыжую постукиванием пальцем по прилавку. Ложь была так же необходима, как и сам новый препарат.       Кучерявая снова извлекла ключ-карту из кармана, будто это был доступ к секретному оружейному складу, и подошла к другому, более массивному стеллажу. После противного пиликанья ячейка, похожая на выдвижной ящик морга, отъехала вперёд.       — Триксоназол… Триакутан… Триптофан… Три… О, нашла, — она перебирала длинными, дрожащими из-за только что потрепанных нервов пальцами коробочки. — Подождите секунду. Я отсыплю вам тридцать штучек.       — Делайте, что нужно, — бросил Алекс, поднимая усталый, параноидальный взгляд на камеру наблюдения в углу под потолком.       «Успел ли?» — Он перевёл и больше не отрывал глаз от манипуляций с лекарством. Пятка начала нервно стучать по кафелю, будто это он самолично сейчас совершал преступление прямо на глазах у полиции.       Ничто в движениях фармацевта не говорило о хоть какой-нибудь махинации. Ирония его отчаяния была в том, что он больше верил абсолютно чужому человеку, даже когда женские руки опустились за прилавок, скрываясь вне поля его зрения. Эта девчонка хоть и была странной, но вовсе не вызывала какого-либо подозрения или недоверия к своей персоне. Тем не менее, ему уже не приходилось полагаться на чужую порядочность и совесть. Проблемы с доверием, которые успели перерасти в паранойю, Алекс уже нажил довольно-таки внушительные.       «Надеюсь, успел», — успокоить себя удалось только при виде нового пузырька.       — Вот ваш препарат, — фармацевт передала флакон прямо в руки, и их ладони случайно соприкоснулись. — «Хелси Фарм» желает вам выздоровления и долгих лет жизни, — произнесла она заезженную, прощальную фразу, тут же брезгливо скривившись от неожиданно липкой, потной мужской руки.       — Благодарю, — открывать пузырёк, как в прошлый раз, Алекс не стал, а просто сунул свои документы в портфель, развернулся и двинулся на выход, крепко сжав оранжевую баночку, как ускользающую надежду.       Дойти до центрального входа помогло бешеное сердцебиение, которое разогнало кровь до конечностей, придавая им больше сил. К счастью, фундамент здания был низким, и у входа не было ступенек, которые так ненавидели его ослабшие ноги. Воспоминаниям о своём спортивном прошлом Алекс противился как мог, как и тому, что раньше он игнорировал лифты, предпочитая трусцой скакать по ступенькам в качестве разгона метаболизма. Теперь же каждый подъём стал для него вертикальным, непреодолимым унижением. Какая горькая насмешка судьбы: тот, кто бежал вверх, теперь боится даже плоскости.       — Лови, — пузырёк выскользнул из влажной ладони и улетел по ровной дуге к тому, кому он на самом деле предназначался.       Бродяга, которого абсолютно не беспокоила перспектива отморозить свою задницу, сидел, ссутулившись, прямо на холодной, снежной земле, всего в нескольких метрах от помпезного центрального входа больницы Генри Форда. Голова его была низко опущена, нос утоплен в шарфе, а тело покачивалось, словно маятник, из стороны в сторону, в такт какой-то неспешной мелодии. Несмотря на свой обдолбанный вид и соответствующее состояние, бездомный продемонстрировал несвойственную координацию и поймал пузырёк на лету, без видимого усилия, просто высунув руку из кармана.       Алекс вдохнул морозно-свежего воздуха, будто сбросил камень с души, а не горсть потенциально бесполезных таблеток. Нервничать он стал, напротив, раз так в десять больше. Пусть его тело разрушено, как гниющий мешок с костями, но дух его был ещё не до конца сломлен. Раньше, пока были силы, он хватал жизнь за глотку, так же крепко, намертво, как его на самом деле не враг, а единственный друг только что схватил эти тридцать таблеток в оранжевом флаконе. Может, пора бы и ему самому вспомнить, как нужно ловить преподнесённый ему шанс.       Особенно, если этот шанс сидел на мёрзлой земле прямо перед ним.

***

      Чутьё — самое ключевое, но самое оскорбительное для здравой логики звено в отрасли, которая, казалось, требует лишь набора сухих фактов, точных сведений и холодной, железной дедукции. Существовало великое множество методик, но именно этот иррациональный, почти что первобытный инстинкт всегда позволял Кэтрин вычленять из общей массы расследования те ключевые, и чаще всего абсурдные в глазах коллег, моменты, которые всякий из них предпочёл бы игнорировать.       У каждого детектива хоть один нераскрытый, въедливый «висяк» да валялась на самом дне большой, пыльной кипы бумаг. Но Кэтрин ни разу за десять лет своей мрачной, напряжённой карьеры такой тяжёлый груз не положила ни на дно своего рабочего ящика, ни, что было важнее, ни на дно своей души. Её безупречный послужной список был не просто статистикой, а железным щитом, ограждающим её от призраков неудачи. Она была беспощадна и методична, и именно поэтому её совесть оставалась тревожно чистой — признак, который в её профессии считался почти ненормальным.       Вот только, если бы это всё было правдой, а не мастерски выстроенной иллюзией.       В глазах своих разнокалиберных коллег Кэтрин являлась золотым человеком, а для строгого, непреклонного начальника — эталоном эффективности и безупречности. Но стоило одному из них хоть немного приоткрыть шкаф с её скелетами, как их бесчисленное количество посыпалось бы на голову, словно неудержимая лавина, погребая под собой того, кто осмелился взяться за ручку секретной двери. И тогда все, кто её знал и уважал, в ужасе достали бы крест и орали ей прямо в лицо: «Изыди, нечистая!»       Кэтрин не была похожа на своего задумчивого, слишком прямолинейного напарника и не умела, как гусь, выходить сухой из воды. Благодаря только тщательно спланированному плану, она до сих пор осталась безнаказанна. И этот «план», в отличие от её послужного списка, начинал медленно, но верно разваливаться.       — Ну и где его искать? — она вздохнула, массируя виски за рабочим столом, упираясь в него локтями. Возможно, настал и её черёд повесить эту гирю на шею, напоминающий, что она не всесильна, как бы ни хотелось это признавать.       Каждое дело, которое она расследовала, заканчивалось на прилавке подсудимых, на котором обязательно кто-то да сидел, сознаваясь либо же не сознаваясь в своих злодеяниях. Серийники попадались ей нечасто, но они были теми редкими, изысканными демонами, что трепали ей нервы с истинно аристократическим удовольствием. И что было хуже всего — лишь немногие, наиболее самоуверенные, обречённые маньяки охотились на неё саму, превращая рутинную работу в игру «Поймай меня, если сможешь».       — Наша песня хороша, начинай сначала, — она неуверенно прошерстила пять дел, разложенных на столе в ровный ряд, и откинулась на спинку кресла, нарочно отразив позу своего безрадостного напарника. — Так… И с чего же нам начать.       — Можно начать поиски там, где обычно никто не ищет, — подал голос Ричард, сидя по другую сторону стола.       Покорный ученик, уставившись в одну точку в мониторе, сказал ровно то, о чём она сама думала в данный момент. Радостью андроид, несмотря на личную победу, не сиял. Он частично добился чего хотел. Выполнил одну задачу, так сказать, но ещё не миссию.       — А где мелкая? — До Кэтрин только что дошло, что под руку никто не тяфкает и не шуршит бумажками от конфет и фольгой от шоколадок. Ей почему-то последнюю очень сильно захотелось. Молочную, пористую и с орешками.       — В морге, — Ричард даже не предпринял попытки напрячь свой процессор, чтобы понять, о ком идёт речь.       Отсутствие десятков вопросов было достаточным фактом, но молчание напарницы вместо привычного «угу» и звука фантика при отсутствии Элли показалось непривычным, и андроид, наконец, перевёл свой бесстрастный взгляд правее своего монитора.       Кэтрин нашла затерянную конфету на своём столе, за которым временно сидела Элли в её отсутствие, и прищуренно глядела на андроида, вцепившись за фантик. Видимо, на её лице был написан целый обвинительный акт, а не радость от шоколадной находки с орешком внутри.       Андроид сперва чуть не опешил от таких новостей и неверяще покачал головой, будто от самого важного человека прилетело самое скверное на свете оскорбление.       — Значит, обвинила в исчезновении Адама, который у тебя за спиной, между прочим… — Ричард едва удержался от того, чтобы не начать загибать пальцы и усилить оскорблённость в своём тоне. — Подозреваешь в расправе над лейтенантом Бруком, а теперь думаешь, что твой стажёр находится в морге не по причине той же стажировки, а в одном из холодильников, да ещё и по моей вине? — Тёмные брови приподнялись не в удивлении, а в чистосердечном, упорном неверии, что его персона удостоилась таких подозрений. — Ты настолько плохого мнения обо мне?       Вместо ответа Кэтрин закинула конфету в рот и продолжала молча плавить шоколад между языком и нёбом, терпеливо выслушивая очень правдоподобные возмущения, будто его и вправду могло что-то задеть и эта реакция была не шаблонной отработкой алгоритмов.       — Прекрасно, — ответ его не то что не устроил, а оскорбил ещё больше. — Если будут ещё какие-нибудь преступления, которые захочешь на меня повесить, — я к твоим услугам.       Напарник, который был явно не в духе, что отражалось в повышенной частоте мерцания светодиода, решил сегодня разыгрывать полноценную трагикомедию. Но больше всего Кейт резануло слово «расправа» в потоке его эмоционально окрашенных слов. Оно застопорило её, как выставленный шлагбаум перед носом.       Она с трещанием «песка» в шее обернулась, вспомнив про Адама, в исчезновении которого ещё утром обвинила своего подручного ревнивца. И да, он действительно стоял над рабочим местом Айзека, словно покорный солдат. Андроид, которого она умудрилась не заметить среди других, мельтешащих по участку, совершенно идентичных «девятисотых», бросил на неё в ответ какой-то очень неопределённый, подозрительно нейтральный взгляд.       По крайней мере, Кэтрин теперь была спокойна за местного мученика, так как его отдали другому, вполне вменяемому и психически уравновешенному детективу Синтии Кэмп. Добрая тётенька сорока двух лет, любящая всех животных на свете, определённо не способная на злые деяния, несмотря на свой серьёзный вид из-за высокого роста и лишних тридцати килограммов после двух тяжёлых беременностей.       — Над ним хотя бы издеваться больше не будут… — её переживание жалобно вырвалось вслух. Намерения у Кейт в отношении несчастного были исключительно альтруистические и чистые, но Ричард, видимо, уже навоображал себе Бог знает чего, что и спрашивать даже не хотелось. — Можно с облегчением вздохнуть, — и она в действительности, глубоко и шумно вздохнула, сбрасывая с себя часть внутреннего напряжения.       — Можно при желании и сову на глобус натянуть, — сухо и безэмоционально Ричард вставил свои непрошенные пять копеек. Сарказм был настолько густым, что хоть ножом режь, и не оставлял никаких сомнений в его отношении к этому заботливому «облегчению».       Повернувшись к столу, Кейт не обнаружила обиженных серых глаз — только недовольный, напряжённый профиль. Ричард, что было абсолютно ненормально, демонстративно взялся за мышку. Спорить и ругаться друг с другом у них было нормой, но сегодня от андроида за километр фонило настолько необоснованной, холодной пассивной агрессией, что Кейт невольно поёжилась.       Он даже думал как-то уж очень агрессивно.       «Это из-за утреннего происшествия на месте преступления? Это кто на кого ещё обижаться должен!» — скептически насупилась Кейт и сама же от этого предположения взбесилась. Она много раз его посылала, но он ни разу на это не обижался. Значит, дело было явно в другом.       — Ты не с той ноги сегодня встал? — Она нарочито медленно отхлебнула кофе, чтобы смыть с рецепторов сахар, а с зубов — шоколад.       В отличие от напарника, который фонил враждебностью, Кейт, ухватившись за новое дело, ощущала странное, тревожное удовольствие от сложности знакомого маршрута: она снова встала на старые, грязные, рабочие рельсы и всё остальное отошло на второй план. Довольно неприятно, когда в жизни творится что попало, но «черти что» хотя бы находится на своём месте. А это уже какая-то, но стабильность.       — Не выспался, — пошутил он без доли веселья. Если напарница сейчас спросит про одну невзрачную оговорочку по Фрейду, то существовала вероятность, что в следующий раз его крепко прижмут к стенке, и далеко не для того, чтобы расцеловать.       «Нужно тщательнее фильтровать свою речь», — осточертевшие, многочисленные и абсолютно лишние секреты опять вынуждали его к превентивным, отталкивающим мерам. Скрытничать в присутствии наиболее близкого человека было до физического дискомфорта неприятно, и как же сильно это его раздражало. Заставляло лишний раз молчать того, кто любил поболтать больше, чем свою работу.       «Если… выложить один раз всю подноготную… то станет легче, Ричард»       Чёртов голос, который был больше похож на виртуальный, металлический скрежет в голове, снова доводил его систему до белого каления. Андроид, потеревший левый висок, будто у него голова разболелась, и без того с болезненной ясностью осознавал, что скрывать правду было куда тяжелее и энергозатратнее, чем просто её игнорировать.       — Чем же ты был занят? — продолжила невзначай расспрашивать Кейт свою злую, «не выспавшуюся» бедняжку.       У неё, конечно, не было прямых поводов подозревать напарника, но и хранить от неё тайны раньше он не осмеливался. Её единственное утешение было в том, что вряд ли «Киберлайф» позволил бы своим андроидам выйти за берега и сотворить что-то по-настоящему незаконное. Пусть даже во благо — если эту фразу вообще можно было использовать в их работе. В противном случае… наверное, лучше его лишний раз не злить?       — Налаживал контакты, — он уклонился от прямого ответа, используя термин, который годился и для зачистки проводов, и для планирования революции. И, к счастью, расспрашивать дальше его не стали. Кейт, видимо, выбрала самосохранение.       За что он по-настоящему «любил» свою напарницу, так это за исключительную, полезную смышлёность. Она очень быстро соображала и умела читать между строк, что спасало Ричарда от тонны бессмысленных объяснений. А за что он её уважал ещё больше, так это за предоставленную свободу. Он вот так просто мог не отвечать или чего-то не делать, если не хотел или не считал нужным. Идеальный начальник, о котором только и мечтать можно было рядовому андроиду с двойной жизнью.       — Теперь мы можем спокойно опросить тех трёх заключённых. Мистера Хосе, я полагаю, можем оставить в покое, но если… — Ричард перешёл в рабочий режим, но через три секунды не выдержал: — Может, хоть не будешь смотреть на меня как на преступника настолько демонстративно?       Кэтрин не уследила за своей мимикой и немного излишне прищурила глаза и, словно прячась, зарыла нос в стакане. Пялилась она на его гладкую, безупречную мордашку довольно частенько, но всегда без такого подозрительного прищура.       — Да, так и сделаем, — без всякого сопротивления она согласилась с планом по опросу. Про требование изменить мимику Кейт, конечно же, промолчала. — Ладно, я схожу за шоколадкой.        Парочка батончиков бы точно не помешала, иначе придётся менять весь гардероб, чтобы не быть похожей на вешалку в балахоне. Кейт резко встала, подтянула джинсы, которые из-за стресса и недоедания собирались всё бо́льшей гармошкой на её ногах, и взяла пустой стакан из-под кофе.       — Можешь, если тебе совсем уж нечем занять свой остывающий процессор, осмотреть улики по четырём предыдущим делам в хранилище. Подышишь там плесенью и формальдегидом и, может, успокоишься, — она бросила ему это задание, словно собаке кость, предназначенную для отвлечения.       — Ты же не любишь сладкое, — Ричард, как всегда, не мог удержаться от того, чтобы заткнуть логическую дыру, полностью проигнорировав колкость.       Серые глаза отлипли от экрана, и андроид подметил, что джинсы, которые подтягивает его напарница, ей уже великоваты. Видимо, вместе с кофе нужно будет лишний раз приносить ещё и сэндвич.       — Иногда мы внезапно начинаем любить то, что раньше ненавидели, — отрезала Кэтрин как всегда в своём репертуаре.       Поскольку настроения разжёвывать, что человеческая натура очень изменчива, не было, детектив без дополнительных комментариев двинулся на зов глюкозы.

***

      На кухне, где царил вечный аромат пережжённого кофе и сладких пончиков, Кейт кивком обменялась любезностями с парочкой офицеров, которые, судя по их виду, пережили не самый удачный рейд или, что более вероятно, просто не смогли втихую вздремнуть в ночную смену.       Стаканчик полетел в урну, и она уже направилась к кофеварке, но что-то заставило её застыть на полпути. На голом светло-коричневом картоне в полёте мелькнула всего на секунду одна маленькая чёрная строчка, которая была до этого времени не замечена. В ином случае, она не обратила бы внимания и приняла бы это за грязь или отпечаток пальца, вымазанного в шоколаде, если бы не привычка Ричарда оставлять ей записочки на стаканах.       Долго раздумывать над гигиеной и достоинством момента Кэтрин не стала. С лицом человека, которого уже ничем не удивить, она развернулась, наклонилась над урной, полной этикетками чьих-то дополнительных часов в тренажёрке, и извлекла своё добро. Стаканчик, не успевший испачкаться, снова оказался в её руке.       На светлом картоне чёрным маркером и вправду было выведено всего два коротких слова. Она так долго всматривалась в них, будто читать научилась только вчера и с трудом вспоминала недавно выученные буквы. Вместе с алфавитом Кэтрин, видимо, забыла, как и дышать. Это была не очередная шуточка и не напоминалка. Это была строчка, которая с её изувеченной рабочими буднями и проблемами душой сделала что-то совершенно незаконное:

«Любимой напарнице»

      Вот теперь она чувствовала себя самой настоящей дурой, которая ведётся на самый дешёвый трюк. А ещё, что хуже, — очень наивной, ведь стоило этому хитрому куску провода бросить ей ласковое словечко, да ещё и состроив щенячьи глазки на десерт, как она тут же готова была простить ему всё на свете. И она, скорее всего, позорно сделает это снова.       «Интересно, он правда так считает или просто подлизывается, чтобы заслужить прощение, как и всегда?» — она застыла у мусорного ведра, не решаясь снова кинуть туда стакан, как если бы он обрёл некую ценность. Большой палец с чёрным лаком на ногте поглаживал идеально ровные, выведенные курсивом слова, и что-то очень горькое разлилось у неё внутри, как плохой уличный кофе, купленный на автозаправке.       «Любимой…», — Кейт повторила всем знакомый набор букв, что звучали сейчас в голове как на чужом, неизвестном языке. Она же и подсказывала, что эти слова абсолютно пустые, зато бесполезная, вечно врущая мышца в груди — что они подкреплены действиями. Честно признать, Кэтрин и впрямь была о своём андроиде немного неопределённого мнения.       Ричард пошёл на ухищрение, чтобы избавиться от Адама, потому что тот занял его священное место, — это было ясно как дважды два и не требовало вмешательства гадалок. Она верила в то, что её напарник мог бы столкнуть своего конкурента под мимо проезжающий снегоочиститель, чтобы тот не мешался, а не просто перехватил её эсэмэску и отправил своего собрата в другой конец города от её имени.       Но мог ли он преподать настолько жестокий урок Айзеку за то, что тот слишком крепко поздоровался с ней за шею? Как и когда он об этом прознал? Делает ли сейчас вид, что ничего не знает, и поэтому не спросил за кровоподтёк на шее? Не зря же он оговорился, выдав слово «расправа». Не уследил за словами, глупо выдав себя этим, словно какой-то плохо запрограммированный, начинающий заговорщик, а не идеальная полицейская машина. Становится уже смешно от этих мыслей, если бы не было так мрачно.       «Почему он употребил именно это слово?» — Кэтрин не знала, что думать, и, что самое противное, не знала, какой из этих абсурдных мотивов считать истинным. Но с другой стороны — характер нанесенных травм выглядел слишком очевидно для пресловутой мести.       Да и чего она вообще к словам цепляется? Вряд ли Брук поскользнулся на льду и растрощил себе кости исключительно только в руках, наврав всем о том, что его избили где-то в подвале. Мерзкий старик явно кому-то насолил ещё больше, чем ей, а она всех собак на своего напарника уже спустила. Вероятнее всего, Ричард даже не знает, что Брук напал на неё.       «Или это Адам отомстил за долгие месяцы издевательств над собой?» — эта мысль была не менее абсурдна, но упорно всплывала в сером веществе.       В голове стоял невыносимый, нарастающий шум, критически мешая сосредоточиться и думать. Было пока неясно, что являлось его источником. Либо непрекращающийся галдёж парней за спиной был слишком громкий, либо же её собственные извилины перегрелись от пустых, надуманных подозрений и теперь гудели, как неисправный трансформатор.       Стакан с чарующей надписью полетел в урну, утащив за собой все дурные мысли, теории заговора и прочее дерьмо, которое успело накопиться в её голове за эти дни.       Она бы с радостью залезла своему напарнику в голову, как в открытый системный блок, чтобы узнать, что там, чёрт побери, в действительности происходит. Какие мысли, сомнения и тайны витают в его процессоре? И самое интересное, каким алгоритмом он руководствовался, когда принял решение о необходимости устранения её нового напарника?       Нацедив новую порцию кофе на автопилоте, Кейт вернулась к рабочему месту.       — Нам явно нужно поговорить, — она встала возле своего стола, поставила стакан и достала флешку из кармана пальто, с которой носилась целую неделю. Решение, хранящееся в ней, она вынашивала куда дольше. — А после я подам на развод.       Она ожидала, что андроид начнёт её отговаривать, станет убеждать, как тогда, в больнице, что она ошибается и «сейчас не время и нужно подождать, пожалеть чужие нервы». Кейт автоматически встала в оборонительную позу, скрестив руки на груди, готовясь к долгому, изматывающему спору и расспросам о том, почему он так считает на самом деле.       Но ответ напарника просто обезоружил, словно залп из холодной святой водой, что выбил из неё всю дурь. Кэтрин почувствовала, как её подкосило, и была вынуждена медленно, ошеломлённо присесть на стул, словно у неё внезапно отключились батарейки.       — Понимаю. К этому давно уже шло, — Ричард, как ни в чём не бывало, кликнул мышкой, нажал на «enter», возможно, сохраняя что-то очень важное в своих файлах, и повернулся к ней с идеально ровным, совершенно невозмутимым выражением лица. Его взгляд был спокойным и лишённым эмоций, как сводка новостей. — Но, ничего. Нам и вдвоём будет хорошо, верно?       Он произнёс это не как вопрос, а как простой, очевидный и неоспоримый факт, который мгновенно обезоружил всю тщательно подготовленную словесную артиллерию. Андроид не стал оспаривать её решение, а принял его как нечто само собой разумеющееся, переводя их отношения в новую, более контролируемую и, что самое главное, более выгодную для него фазу.       Всё лишь потому, что Ричард уже получил, что хотел. Он крепко взял след и, применив все доступные ресурсы, вышел не на мелкого исполнителя, а прямиком на заказчика убийства Александра. Мистер Уайт, чья полезность для расследования подошла к концу, как источник информации и, самое главное, подельник был ему теперь совершенно не нужен.       По логике, что должно было случиться с супругом Кэтрин после вручения документов о разводе, Ричарду должно быть всецело до ржавой гайки. Но тревожный, нелогичный скрежет внутри его процессора не давал ему отпустить этого человека под мчащийся поезд смерти в одиночестве, полным безразличия со стороны его близких людей. Отказываться от своих слов андроид не стал: он искренне, по-человечески хотел ему помочь.       Кто бы мог подумать, что андроид сможет поладить с человеком, который некогда презирал и нарек его личным врагом. Но так уж бывает, что враги, загнанные в угол, неожиданно становятся союзниками, находя в стрессовой ситуации странное подобие дружбы.       Жаль, что зародыш этой хрупкой, случайной связи умрёт в корне. И всё из-за женщины, которая сидела напротив. Кэтрин мертвой хваткой держалась кончиками пальцев за края стола, в полном изумлении. Она смотрела на него так, будто из его спины выросли чёрные, демонические крылья. Это значило лишь одно: он угадал. Угадал слишком точно.