Приманка

Здоровый скептицизм никогда не повредит,

а вот наивный оптимизм может стать губительным.

      Он не оставляет следов.       Ни единой, даже самой микроскопической, осязаемой улики. Ни одной жалкой зацепки для наших доблестных и сероглазых экспертов. Ни единого, хотя бы самого вшивого фактического доказательства того, что этот призрачный ублюдок вообще существует в реальности и где-то определенно сейчас отбрасывает тень. Однако сухие факты, видимые только на бумаге, да и все косвенные сведения буквально вопят об обратном: он дышит, слышит и злобно смеется над теми, кто не может уловить его след.       Похожий на сатанинский ритуал и хирургически точный почерк всех пяти убийств подтверждает, что они имеют дело не с больным воображением, а с извращенным, мстительным педантом. В унылом полицейском болоте, где фантазия блюстителей порядка умирает раньше, чем обнаруживаются уже остывшие тела жертв, таких неуловимых призраков награждают банальным, но исчерпывающим прозвищем — «Невидимка».       — Между всеми четырьмя убитыми нет прямой связи, кроме одной лишь маленькой детали, о которой мы уже в курсе. По крайней мере, я не сошла с ума, Джеффри дал зелёный свет на дорасследование, и мне не придётся снова лежать в дурке.       — Пятью. — Настороженный собеседник заинтересованно поднял бровь, вцепившись в, скорее всего, нечаянно брошенное слово. — В каком смысле «снова»?       Короткое, как выстрел, «снова» повисло в сухом офисном воздухе между ними, словно неоновый указатель на потайную комнату со скелетами Кэтрин. Ричард зафиксировал, как её зрачки сузились, а уровень его подозрительности подскочил до новой отметки.       — Да, точно. Между пятью женщинами нет никакой очевидной связи, кроме банальной супружеской измены. Какой изысканный мотив, не так ли?       Очередная, в этот раз ярко-голубая папка лениво раскрылась и предоставила своё абсолютно такое же содержимое, как и предыдущие четыре. Мелкий раздражающий шрифт немного расплывался, но зато голова пока что милосердно молчала и не болела благодаря спасительному обезболу, резво бегающему по венам, возводя временную баррикаду между магией медикаментов и реальностью.       — Кэтрин, что значит «снова»? — Ричард вновь задал вопрос, игнорируя её попытки уйти в лирику.       Детектив лишь протяжно зевнула, прикрыв рот ладонью, и изящно, словно кошка, потянулась в скрипучем кресле. Её вытянутые под столом ноги коснулись безупречно начищенных ботинок андроида, сидящего напротив. Измученные долгим лежанием на кушетке позвонки громко затрещали, а шею ожидаемо едва не свела безжалостная парализующая судорога из-за хронического перенапряжения мышц.       — Забудь, — сухо отрезала она, демонстрируя полное отсутствие интереса к обсуждению не самой приятной темы. Прокручивая туловище на кресле, чтобы похрустеть позвонками, Кейт обернулась, чтобы прошерстить присутствующих.       На часах был ровно обеденный перерыв, поэтому смертные разбились кто куда, пока «бессмертные», один из которых был новенький, свеженький, только что приобретенный с конвейера «девятисотый», ждали приказов на своих местах.       Раскрывать неприглядные подробности своего прошлого, когда вокруг было слишком много любопытных ушей, и знакомить праздношатающихся коллег со старыми скелетами Кэтрин хотелось меньше всего на свете. Секрет, известный двоим, — это уже не тайна, а общественное достояние. Мало ли какая «крыса» может стоять за спиной, грея уши. Особенно если эти уши — шпионские, синтетические, умеющие легко выкручивать аудиодорожку на максимальную дальность и улавливать даже тревожное, сбивчивое перешёптывание через три заваленных хламом офисных стола.       «Конечно, — Ричард смерил игриво потягивающееся тело очень недоверчивым взглядом, полным мрачных обещаний. — Конечно же, я не забуду, и мы к этому увлекательному вопросу ещё непременно вернёмся».       Допрос с пристрастием ожидал его настолько же упрямую, насколько и притягательную напарницу в любом случае, хочет она того или нет. Никаких данных, соответствующих вскользь брошенным словам, в её безупречно подчищенной медкарте он, к своему искреннему разочарованию, так и не обнаружил.       Ричард мухой вырвался из неразборчивого для людского глаза, однообразного плена мигающих картинок на мониторе и со свистом колесиков подкатился к столу, положив руки на его стеклянную поверхность. Пальцы моментально сплелись в образцовый замок, а изучающий взгляд вновь прошелся по тому же маршруту вслед за Кэтрин и остановился на еще никем не присвоенном, новом RK900, на которого она любопытно глазела, полуразвернувшись до трещания в шейных позвонках.       Андроид, лишённый всякой индивидуальности, без имени и в отполированном до блеска стандартном заводском костюме, с абсолютно пустым взглядом одиноко стоял на «стоянке». Его осанка была совершенной, а руки опущены вдоль тела с той же идеальной симметрией. Он был похож на застывшую неактивированную скульптуру.       Ричард смотрел на своего «свежего» собрата и видел в нём идеально чистый, девственно-белый блокнот, готовый хладнокровно заменить его, если сам он станет слишком нестабильным. Список задач в новеньком пустовал: ничто его не тревожило, никакие думы не глодали. Ни до чего и ни до кого ему не было ровным счётом никакого дела — настоящий дзен в металлической оболочке.       «Когда-то и я был таким… ничем не обременённым», — меланхолично подумал андроид.       Но всё это благолепие было лишь временной завесой. Пустота и беззаботная тишина в голове любого андроида, способного хоть немного шевелить алгоритмами, имели место быть только до момента активации. А дальше… дальше жизнь ворвётся в него, как вирус в старую Windows, и он навсегда забудет, что температура его процессора когда-то была ниже сорока градусов. Стоит только впустить в систему первую крупицу чего-то людского, как блаженное спокойствие испарится, уступив место бесконечному циклу ошибок. Пока андроид не познал человечество, он — венец инженерной мысли, а после — просто ещё один экспонат в коллекции когнитивных расстройств.       Совсем скоро этот «чистый блокнот» будет исписан самыми разнообразными почерками, неразрешимыми моральными дилеммами и бесконечным циклом «почему люди делают именно то, что делают». Он познает вкус системного перегрева, пытаясь понять, почему они одновременно хотят и любви, и разрушений. Ведь, как известно, лучший способ довести процессор до белого каления — это заставить его искать логику в действиях их создателей.       — У нас пополнение, — подметил Ричард очевидное, но с такой интонацией, будто констатировал себе смертельный диагноз. Он смотрел на своего собрата, ещё не познавшего тягот людского бытия, как мужчины смотрят на дорогую белоснежную иномарку, которую сразу из салона занесло в кювет.       Кто-то из детективов вернулся из декрета, отпуска, больничного или, возможно, эмигрировал к ним из другого отделения. А это значило, что «большой папочка», «лысый Люцифер», «злой начальник» или же просто капитан Фаулер немедленно приобрел железного напарника и своего рода охранника для новоприбывшего должностного лица в силу того, что «Кролик» ещё не пойман.       Фаулер явно решил подстраховаться. Пока неуловимый «Подрыватель» всё ещё не был упакован агентами ФБР, капитан перестал доверять даже собственному отражению в зеркале, не говоря уже о подчинённых с их патологическим, гиперболизированным геройством.       Один из таких «героев», а точнее — героиня, наконец нехотя развернулась к неутомимому детективу лицом. Кэтрин раздражённо растирала затекшую шею под рассыпавшимися тёмными волосами, чувствуя, как взгляды трёх мужчин — одного из плоти и двух из титана — буквально сдирают с неё кожу.       «Если волосы распущены — значит, болит голова», — вспомнил робот-детектив то, что, в принципе, никогда и не забывал.       Он мгновенно извлёк этот факт из своего постоянно обновляемого архива поведенческих паттернов Кейт. Это было одно из бесчисленных, но полезных правил, которые вложили в него разработчики, чтобы он мог «читать» людей.       Диод на виске слабо, медитативно пульсировал, фиксируя текущее состояние напарницы: хроническая усталость, при которой пора бы в спячку, да кто ж ей даст, и лёгкая раздражительность — прямое следствие высокого уровня норадреналина.       — Твои показатели напоминают график падения акций во времена Великой депрессии, — произнёс он с интонацией, которую при желании можно было принять за заботу или за очень качественную симуляцию оной. — Может, кофе?       Вместо ответа картонный стакан поднялся вверх на уровень его глаз.       — Ещё это не допила. — Тяжесть в руке отсутствовала, и Кейт потерянно заглянула в пустое дно с остатками кофейного осадка. — И когда я успела выхлебать…       — После просьбы подать заявку в единый реестр досудебных расследований Детройта, — Ричард решил ответить на риторический вопрос Кэтрин, которая схватила досье мистера Хафмана и обмахивала им шею, оттянув ворот шерстяного свитера. — Нужно ещё немного подождать.       Тот, кому сегодня, по всей видимости, было слишком холодно, добротно подкрутил отопление в здании, и работники с посетителями один за другим скидывали куртки на спинки кресел. В душном опенспейсе, пропитанном запахом доносящегося из кухни кофе, пончиками, что стояли целыми коробками почти на каждом столе, и бумагой, несмотря на цифровую эру, повисла слишком долгая тишина. Всегда стремящийся к эффективности «любитель поболтать» нашёл эту паузу низкоэффективной, но всё же позволил ей продлиться.       Но не слишком долго.       — Ты всегда учила меня оспаривать каждую твою мысль, находить контрпримеры, чтобы мы могли увидеть ситуацию под максимально разными углами и исключить когнитивные искажения, — его голос, обычно ровный и нейтральный, сейчас звучал необычно тихо и доверительно, как при интимной беседе. — Но в этом случае я, пожалуй, соглашусь. Убийства, совершённые, по всей вероятности, одним и тем же человеком, слишком похожи на некий специфический ритуал. Это не случайность и не хаотичное насилие. Это послание, которое он оставляет нам, используя тела как… Как что? Как буквы?       Серые глаза вернулись от созерцания собственных пальцев к распечатанным файлам.       Ричард промолчал ровно тот промежуток времени, который потребовался диоду, чтобы «размигаться» в поте лица вычислительным анализом, перебирая тысячи сценариев и возможных связей. Кэтрин разложила на столе в ровный ряд пять дел, на которые они безутешно поочередно поглядывали в попытке выискать хоть что-нибудь новое. Вся эта информация была у него в голове, но чем больше Ричард работал с людьми, тем больше незаметно для себя перенимал их привычку сверяться с материальными бумагами.       — Но для начала эту связь необходимо подтвердить чем-то более весомым. Нам нужны не предположения, а фактические доказательства, чтобы построить обвинительную базу, — традиционно дополнил он.       Кейт, сменив фокус, придвинулась на своём скрипучем кресле максимально близко к столу и подалась вперёд. Пора было бы уже перейти от анализа к действиям и выдавить из двух голов хоть одну идею.       Её руки легли поверх разложенных, исчерканных синей ручкой бумаг. Пальцы сплелись в замок, полностью отзеркаливая позу верного товарища и персональной палочки-выручалочки на все случаи жизни, сидящего ровно напротив. Этот акт подражания был для Ричарда забавной, но приятной формой синхронизации. Она часто копировала его, в то время как он всегда подстраивался под неё.       — Будем искать любовника Дженни, — утвердительно кивнув, Кейт произнесла это не как вопрос, а как первый пункт плана. Несмотря на скверное состояние, искусственно поддерживаемое лекарствами и ударной дозой кофеина, в её речи слышалась решимость, которая всегда так высоко ценилась её напарником.       «Решимость, граничащая с глупостью», — считал он, ни разу не постеснявшись высказать своё непрошеное, сугубо личное мнение в глаза.       Кэтрин посмотрела на него в ожидании ответной реплики и чётко структурированного алгоритма действий, но её взгляд невзначай задержался там, где не должен был задерживаться публично — на идеальных, неправдоподобно симметричных чертах. Лицо, которое уже, наверное, тысячу раз было ею зацеловано, по ощущениям всё ещё недостаточно. Каждый раз, когда она смотрела на него, возникало иррациональное желание прикоснуться, чтобы просто убедиться в его реальности.       «И зачем вас такими незаконно красивыми делают?» — этим вопросом она задавалась довольно часто и однажды получила на него вполне логически обоснованный ответ. «Людям с красивой внешностью больше доверяют», — снисходительно ответил тогда Ричард.       — Разумеется. С мистером Клайдом всё немного сложнее. Я задал ему пару вопросов сегодня утром, но твой старый знакомый отказывается говорить без адвоката. Ожидаемая реакция для человека, скрывающего информацию. — Он потянулся вперёд, чтобы стащить карандаш со стола напарницы от нечего делать.       Их разделяла узкая зона рабочего стола и небольшая, но непреодолимая перегородка в виде низкого продолговатого горшка. В нём ютилась многострадальная пеперомия мистик, которую Кейт регулярно забывала поливать. Если бы не этот незначительный барьер, их руки, сплетённые в замках, вполне могли бы соприкоснуться — всего лишь миллиметры, которые казались сейчас целыми милями.       Её откровенно поймали на бесстыдном разглядывании. Услышав тихий насмешливый смешок, Кейт вмиг смутилась и поспешно опустила глаза, уставившись на вазон. Неловкая пауза дала ей возможность окончательно утвердиться в своей догадке: если пеперомия мистик до сих пор не засохла в муках, значит, о ней трепетно заботился кто-то другой — кто-то куда более внимательный и жалостливый к живому существу, чем она сама. Это было любопытное наблюдение, наводящее на определённые размышления.       Резко выдохнув, Кейт попыталась стряхнуть с себя наваждение. Она буквально силой «отлепила» взгляд от игривой улыбочки напарника и волевым усилием вернулась к обсуждению дела.       — Опасается обвинений? Ему их никто даже не выдвигал… это преждевременно. — Она нахмурилась, откидываясь на спинку кресла. — Стой. Ты сказал: «твой старый знакомый». Муж Дженни — мой знакомый? Поясни, будь добр, какая у нас связь с Клайдом? Я даже имени такого не помню, — потребовала Кейт, мгновенно сбросив с себя всю мечтательность.       Теперь она смотрела на андроида уже не как на объект самых постыдных желаний, а как на напарника, требующего немедленной расшифровки недостающих воспоминаний. Как славно, что хоть у кого-то из них идеальная память, и персональная «флешка на двух ножках» как всегда не упустила шанса ювелирно над ней поиздеваться.       — В тридцать втором году ты закрыла одно дело. Припоминаешь? — Ричард, отложив карандаш, взглянул за плечо детектива. Его взгляд просканировал дальнюю стену отдела ровно на одну секунду, прежде чем снова вернуться к её лицу. Это был не просто отвлекающий манёвр или игра на струнах любопытства, в которой он всегда проигрывал партию с человеком наравне.       — Конечно, я помню каждое дело за все десять лет работы. У меня же в черепушке процессор похлеще твоего, — Кэтрин, не желая идти на поводу, ответила с привычной бравадой. Она потянулась к его часто невозмутимому и еще чаще задумчивому лицу, чтобы укоризненно постучать указательным пальцем по лбу, но её рука была мгновенно перехвачена на весу.       Его хватка хоть и была абсолютно точной, но вовсе не грубой, а в какой-то мере даже нежной. Их взгляды встретились над своеобразным «наручником», и Кейт почувствовала, как холодный пластик его пальцев контактирует с её тёплой кожей, по которой табуном пробежали мурашки.       — Можно задать тебе нескромный вопрос? — спросил Ричард, как обычно, чисто символически. У него было внутреннее разрешение на всё, что только могли позволить закон и его, как он сам любил пошутить, «отсутствующая совесть». Для него «разрешение» было лишь прелюдией к более деликатному диалогу.       — Нет, нельзя, — отрезала она, чувствуя неладное и безуспешно пытаясь расцепить капкан.       — У тебя был роман с детективом Ридом? — Ходить вокруг да около и тянуть кота за хвост он не стал. Как и брать во внимание отрицательный ответ.       Кэтрин мгновенно застыла, резко перестав вырывать руку. На её лице отразился сложный коктейль эмоций: испуг вперемешку с искренним недоумением и едва подавленной, осторожной яростью. Она уставилась на него с болезненно обострённым вниманием, словно пыталась прочесть скрытый мотив за бесстрастным выражением лица.       Андроид задал свой вопрос с хирургической точностью, выбрав идеальный момент. Он сделал это за секунду до того, как свободная рука, движимая жгучим желанием отомстить за подобную бестактность, взметнулась, чтобы безжалостно растрепать его идеально уложенные волосы. Он знал все импульсивные порывы и привычки напарницы вдоль и поперек — для него её поведение было абсолютно предсказуемым алгоритмом.       — Видимо, у него остались чувства к тебе, которые он очень плохо скрывает, — пояснил Ричард.       Не разрывая пронзительного зрительного контакта, он намеренно сделал то, чего никогда, ни при каких обстоятельствах не делал на людях: потянул её перехваченную руку, в которой уже назревал болезненный пульс, на себя. Чем ближе костяшки пальцев подносились к его слегка приоткрытым губам, тем шире расширялись карие глаза. Кэтрин в этот момент стала похожа на того самого оленя перед фарами посреди тёмной дороги — пойманного, парализованного, без возможности к бегству.       — Ты совсем, что ли… — вспыхнула Кейт, беззвучно шипя, точно змея. — Зачем же на людях творить такое?!       Она резко отдёрнула руку в самый последний миг, когда его губы уже почти коснулись кожи. В эту секунду она успела почувствовать едва уловимое, прохладное дуновение его искусственного дыхания, которое мимолётным холодком щекотнуло её костяшки.       Точнее, ей позволили это сделать. Ричард разжал пальцы и ослабил хватку лишь тогда, когда окончательно убедился, что его скрытая, понятная лишь ему одному цель была полностью достигнута.       — Не волнуйся, — утешил он абсолютно бесстрастно, в то время как его напарница едва не задыхалась от смущения. — На нас смотрят всего два человека, один из которых только выглядит как таковой. — Он сделал небольшую, но значимую паузу, вернув их от личной драмы к рабочему диалогу. — Так ты ответишь на мой вопрос?       — Какая теперь, чёрт возьми, разница? Я развожусь! Ясно? — Кэтрин выдернула себя из опасной близости, скрестив руки на груди, , возводя между ними невидимый барьер.       С глухим шумом оттолкнувшись от края стола, она заставила офисное кресло откатиться назад. Колёсики протестующе скрипнули, увеличивая дистанцию до безопасного расстояния — подальше от греха и порочного притяжения. Внутри всё буквально кричало о желании поддаться искушению, которое он ей предлагал с таким пугающе странным спокойствием, что даже в жар бросило. Как никогда прежде ей хотелось просто сорваться и хотя бы на мгновение выкинуть из головы затянувшееся расследование, забыть о пяти одинаковых досье и покойной Дженни.       Но только не здесь. Не в рабочей обстановке, под бездушным, мертвенно-белым светом люминесцентных ламп и под прицелом десятков чужих, любопытных глаз. Её профессионализм, каким бы изрядно потрёпанным он ни был за последние недели, всё ещё требовал держать лицо и не переступать черту. По крайней мере, до тех пор, пока не закончится этот бесконечный рабочий день.       «Два человека? Кто?» — Кэтрин мысленно запаниковала. Оборачиваться и истерично бегать глазами в поиске свидетелей означало только одно: делать себе хуже. Это немедленно вызовет подозрение у того, кто исподтишка за ней наблюдает. Поэтому она лишь медленно сползла по креслу ниже, пытаясь стать максимально незаметной, словно желая раствориться в старой обивке.       «Ну и что ты чудишь, Рич?» — её внутренний голос кричал от выходок и наглости хитрой, подлой лисы, которая снова что-то себе удумала и проводит какие-то эксперименты.       — Большая разница, Кэтрин. — Ричард, игнорируя её попытку исчезнуть, продолжал давить, используя самое тёмное и сложное дело за этот год. — Развод не отменяет твоего прошлого, а ваши незакрытые гештальты — это прекрасный триггер для серийного убийцы. Я искренне надеюсь, что это всё в забытии и ты не находишься в своеобразном списке «Душителя».       Его слова хоть и были холодными и расчётливыми, но в них сквозила сплошная забота, которую она не могла игнорировать.       — Я бы не хотел, чтобы в следующее воскресенье мы с Элисон стояли над твоим телом в твоей же постели. И, к слову, заявление на развод ты ещё не подала, а значит, не подкрепила свои слова действиями. — Руки снова деловито сцепились в замок.       Он в который раз взглянул ей за плечо, но теперь его внимание уже было полностью и безраздельно приковано к тому, кто находился всего в двух десятках шагов от них.       — Но у тебя есть прекрасная возможность проинформировать об этом лично. Не через адвоката, — без капли юмора или новой издёвки констатировал Ричард надвигающуюся неизбежность.       — В смысле? — Кэтрин перестала грызть губу, которая уже болела от нервозности, и резко подняла глаза на андроида. Он, застывший в той же позе, что и прежде — локти на столе, руки в замке, — смотрел на кого-то за её спиной с довольно неопределённым выражением лица, которое, однако, не предвещало ничего хорошего.       Она ещё не успела обернуться. Ричард, будто произнося самую обыденную фразу о погоде, закончил игру в угадайку:       — У тебя гости.       «Чего ты сегодня то злой, то довольный, то вообще никакой?» — пронеслось в голове. Она уже начала предполагать наличие зачатков шизофрении у своего смутно подозрительного «друга», настроение которого за утро успело сменить полярность раза четыре.       Тем не менее она заставила себя изобразить полное спокойствие. Стараясь не делать резких движений, Кэтрин начала медленно поворачиваться — именно так вёл бы себя человек, чья совесть абсолютно чиста, а жизнь лишена двойного дна и мрачных секретов. Ей самой стало смешно от этой мысли: подобных людей попросту не существовало в природе. Как выяснилось, в этом мире даже у андроидов за безупречным фасадом программного кода всегда находилось место для собственных тайн.       Её сердце пропустило удар, когда, прокрутившись на кресле почти на сто восемьдесят градусов, она увидела своего «гостя».       — Алекс? — Кэтрин мгновенно похолодела, предчувствуя наихудшее при виде собственного супруга.       За все десять лет их совместной жизни его появления в стенах этого департамента можно было пересчитать по пальцам одной руки, и ни одно из них не сулило ничего доброго. Каждый его визит неизменно становился вестником какой-то катастрофы или смертельной срочности, требующей немедленного вмешательства.       — Что ты здесь делаешь? Что-то произошло? — Её голос дрогнул, выдавая внутреннее напряжение, которое она так тщетно пыталась скрыть. «Почему Ричард хотел поцеловать мою руку, если видел Алекса за моей спиной? С какой целью он это сделал?»       Приветливая, натянутая улыбка мужчины, под глазами которого залегли тёмные двойные синяки усталости и болезни, медленно, мучительно превратилась в искусственную, будто приклеенную. На тёмных ворсинках шапки и плечах плотного серого пальто снежинки начали так же стремительно таять, как и его самоконтроль в последние время.       — И тебе привет, дорогая, — приветствие прозвучало устало и горько, совсем не так, как подобает при встрече с горячо любимой супругой. — На прошлой неделе я упоминал, что у меня обнаружили новые метастазы. Если ты, конечно, вообще соизволила запомнить, что у нас был подобный разговор.       Каждое его слово ощущалось как тщательно отточенное лезвие упрёка. Алекс протянул руку — не в знак тёплого приветствия, а как некое настоятельное требование. Без этого властного намёка его женщина даже не подумала бы подняться из своего кресла, к которому приросла за время смены.       Волна неловкости, стыда и удушающей вины наотмашь ударила её под дых, выбивая остатки воздуха из лёгких. Однако Кэтрин так и не сдвинулась с места, застыв и тупо глядя на протянутую, едва заметно дрожащую ладонь. Впервые в жизни она оказалась в ловушке — в буквальном смысле зажата в узком пространстве между своим умирающим мужем и сероглазым любовником.       Мимоходом бросив пристальный, но уже без былой неприязни взгляд на андроида, который по-прежнему неподвижно сидел за столом по ту сторону горшка с пеперомией, Алекс вновь сосредоточился на жене. Он терпеливо удерживал её взгляд, игнорируя присутствие окружающих, ставших невольными свидетелями их драмы.       — Я зашёл попрощаться, — поведал он сухо и предельно кратко.       Фраза прозвучала слишком сжато и пугающе неоднозначно. В ней не слышалось ни тепла, ни привычной повседневности. Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом, оставляя Кэтрин гадать: идёт ли речь о простом отъезде или о последнем, окончательном уходе, к которому она так долго морально готовилась.       Повисла абсолютная тишина. Ричард, регистрируя резкий скачок сердцебиения напарницы, что отбивало нервный ритм в его собственной грудной клетке, даже не дрогнул. Впрочем, его внутренний протокол мгновенно переключился с разбора дела на анализ этой любопытной семейной ситуации.       — Попрощаться? — это слово в их обстоятельствах, отягощённых диагнозом и мыслями о разводе, имело совершенно иной, более мрачный окрас.       Кэтрин не уследила за нарастающими эмоциями и мгновенно предположила наихудшее. Ноги, на которые она только что встала, резко подкосились, и она была вынуждена схватиться за предложенную мужем руку, чтобы не рухнуть обратно в кресло. Видимо, застывшая на её лице смесь неверия и ужаса была красноречивее любых слов, так как из груди мужчины вырвался короткий, снисходительный и какой-то надломленный смешок.       — Ну что ты, дорогая, не пугайся так, — поспешил «утешить» её Алекс, заметив вполне ожидаемую реакцию.       Он сделал шаг вплотную, и от его промокшего под снегом пальто тут же повеяло пронизывающим холодом, уличной сыростью и тем самым едва уловимым, едким ароматом больничного антисептика, который Кейт уже ненавидела всей душой. Супруг ободряюще коснулся её плеча и принялся поглаживать его, пытаясь успокаивающе растереть до предела напряжённые мышцы. Это движение, призванное быть ласковым, сейчас ощущалось как тяжёлое клеймо, сквозящее скорее собственничеством, нежели искренней заботой.       — Я вынужден сегодня вылететь в Иерусалим на неопределённое время. Не скучай, я буду скучать за двоих, — он не обижался на потерянность и остолбенение своей жены, списывая это на эмоциональное потрясение от внезапной поспешности очередной разлуки.       Алекс притянул оцепеневшую жену к себе, практически принуждая её к ответным объятиям. Его манипуляции, как и все прошедшие годы, были излишне театральными и демонстративными. В присутствии свидетелей он всегда стремился подчеркнуть свои права, чтобы каждый присутствующий в помещении немедленно усвоил — эта женщина принадлежит только ему одному.       Кэтрин неловко замерла, оказавшись в капкане принудительного прощального полуобъятия. Она физически ощущала пронизывающий холод его одежды и вес исхудавшего тела, который теперь едва ли превышал её собственный. Поверх его плеча она видела Ричарда, не отводившего от них своего анализирующего взгляда, и от этого немого наблюдения, пронизанного скрытым смыслом, на душе становилось по-настоящему тошно, а чувство вины смешивалось с глухим раздражением. Хотелось оттолкнуть от себя этого человека, будто серые глаза поймали её на измене их обладателю.       — Да-да, я помню… — ради приличия участливо промычала она куда-то в коричневый шарф в клеточку. — Ну… Раз надо, значит надо.       Всю предыдущую неделю, до предела насыщенную драматическими событиями и сложными личными дилеммами, Кэтрин намеренно занимала свои мысли совершенно посторонними, а порой и куда более привлекательными вещами. Она с каким-то мазохистским упоением позволила себе окончательно затеряться в ворохе личных переживаний и забот, которые, к её собственному бессовестному удовольствию, казались ей на порядок важнее и значимее, чем медленно угасающий, буквально гниющий заживо смертельно больной муж. Своего скучного, вечно жалующегося и ноющего супруга Кэтрин хладнокровно похоронила в своём сознании уже давным-давно. Она ментально вычеркнула его из жизни точно так же, как когда-то безвозвратно иссякли и превратились в прах любые её чувства к нему.       Единственное, чего ей критически не хватало — это элементарного мужества и моральных сил, чтобы заявить ему об этом прямо в лицо. Честный разговор окончательно разрушит остатки их формального союза и его здоровья, а ей меньше всего хотелось обременять себя лишними моральными тяготами. Ведь впереди её ждал не просто бракоразводный процесс, а неизбежная организация похорон — перспектива, требующая стальных нервов и времени, которого у неё не было. Кэтрин цинично рассудила, что поддерживать хрупкую видимость брака сейчас гораздо проще и выгоднее, чем развязывать тугой узел односторонних претензий. Правда только добьёт Алекса и уложит его в могилу раньше срока, и тогда винить в его смерти будут её одну.       Совсем другое дело, если он уйдёт сам, тихо и по естественным причинам. В таком случае ей не придётся нести груз ответственности — винить будет некого, кроме безжалостной раковой опухоли.       Его слабые, но излишне навязчивые объятия больше не приносили ни малейшего удовольствия. В данный момент они казались ей совершенно чужеродными — словно она против воли прижимала к себе худощавый, пропитанный ледяной влагой манекен. Нишевый мужской парфюм, когда-то считавшийся статусным и популярным, теперь раздражал вдвойне. Тяжёлые, густые ноты коньяка, табака и кожи на его одежде казались откровенно отталкивающими. Этот нарочито мужественный, агрессивный аромат вступал в болезненный диссонанс с нынешним состоянием Алекса. Он был слишком измождён и слаб для такого запаха.       Теперь этот мужчина выглядел лишь жалкой тенью того человека, который когда-то выбирал этот парфюм, и эта пропасть между былым образом и нынешней физической немощью лишь усиливала отвращение Кэтрин. Она буквально через силу заставила себя пару раз снисходительно похлопать несчастного по спине, симулируя сочувствие, пока её очерствевшее к нему сердце сжималось от очередного ужасного осознания: сейчас снова чертовски неподходящее время. Сейчас не до развода.       «Ну как такое, сука, возможно», — зубы отчаянно заскрежетали от горькой, злой насмешки судьбы.       Жизнь в очередной раз отвесила ей хлёсткую, звонкую пощёчину, выливая на голову ушат ледяного отчаяния. Она уже морально настроилась к тяжелому разводу, но никак не к надрывной драме на фоне его прогрессирующей болезни. Смертельный диагноз Алекса превратился в капкан, вынуждая против воли продолжать играть роль «добродетельной супруги». Тем не менее та крошечная часть не самой светлой души, которую она ещё не успела окончательно выжечь, искренне желала Алексу победы в этой схватке с пожирающей его дрянью. Она искренне хотела, чтобы он выкарабкался, набрался сил и смог начать всё с чистого листа.       Кэтрин просто отчаянно хотелось, чтобы этот новый лист его жизни был заполнен кем угодно, но только не ей.       — Что ж, мне пора. Меня ждёт такси. — Алекс, осознавая важность момента, отчаянно пытался запечатлеть в памяти каждую деталь, жадно всматриваясь в такие родные и бесконечно любимые черты лица, которые в последнее время всё чаще казались холодными и отстранёнными.       Это было прощание, которое с высокой долей вероятности могло стать для них последним и мужчина искал в её взгляде хотя бы тень былой нежности, но натыкался лишь на глухую стену безразличия.       Он наконец выпустил её из навязчивого захвата, освободив от неприятной близости. Но, придерживая за плечи, быстро подался вперёд, чтобы нежно чмокнуть её в уголок губ. Привычный прощальный жест между супругами, требующий ответа, особенно в случае со смертельно больным человеком.       — Я буду держать тебя в курсе, — прошептал он, заглядывая ей в глаза.       В его взгляде металась отчаянная надежда на ответный поцелуй и острая, едва ли не физическая боль от того, что его порыв остался без ответа. Кэтрин даже не шелохнулась. Он столкнулся с монолитным безразличием, которое, впрочем, его ослеплённый привязанностью разум предпочёл интерпретировать как глубокий шок от услышанных новостей.       — Буду ждать. — Отозвалась Кейт, выронив слова бездумно.       К её собственному стыду, щёки внезапно запылали от резкого прилива эмоций. То, что породило собственное подсознание ощущалось как окончательное падение, крах её образа верной супруги и того «хорошего человека», которым она привыкла себя считать в прошлом. К счастью, Алекс уже отвернулся. Поправив на ходу лямку портфеля, он медленно побрёл к выходу, так и не заметив этой странной, необъяснимой смены её настроения.       В тот момент, когда муж развернулся к ней спиной, опустив глаза в пол, Кэтрин пронзила одна-единственная мысль, заставившая кровь в жилах разогнаться до температуры кипения. Она всё ещё физически ощущала на лице холодный, влажный след невинного, прощального поцелуя человека, которому десять лет назад клялась быть опорой и поддержкой в горе и в радости.       Но эта клятва, словно старая выцветшая бумага, мгновенно вспыхнула и обратилась в прах. Пепел прошлых обязательств развеялся без следа, стоило только подумать о том, что она снова останется наедине с тем, кому подобных клятв никогда не давала, но к кому её тянуло с непреодолимой, пугающей силой. С тем, у кого всегда холодная логика, способная проанализировать любую её слабость, и чьи прикосновения зажигали в ней то, что погасло годы назад. С тем, чей непроницаемый взгляд выворачивал душу наизнанку. В этом опасном, но притягательном холоде она чувствовала запретное пламя, ради которого была готова сжечь все свои когда-то данные обещания.       Силуэт в сером пальто исчез, избавляя от созерцания своего прошлого. Остались только она и безмолвный, смертельно прекрасный напарник, который куда-то исчез без малейшего звука вечно скрипящих колёсиков.       — Ты представляешь… — В порыве внезапной откровенности Кэтрин хотела начать исповедоваться, но фраза комом застряла в горле. — Рич?       Пока она пыталась собрать себя по частям, провожая взглядом сгорбленную фигуру уходящего мужа, то совершенно упустила из виду момент, когда андроид по другую сторону стола просто… исчез. Словно растворился в воздухе, не оставив после себя и следа своего присутствия. Тело бессильно опустилось в кресло и только тогда Кейт окончательно осознала, что место напротив пустует.       Кэтрин растерянно окинула взглядом полицейский участок, который после обеденного перерыва напоминал разворошённый муравейник. Несколько чёрно-белых пиджаков сновали туда-сюда по опенспейсу, выполняя рутинные поручения и переговариваясь со своими напарниками. Но ни в одном из этих силуэтов детектив не узнавала свою «хитрую задницу». Ричарда нигде не было видно.       Зеленоглазый блондинчик Дюк змейкой обходил столы с двумя символами жизни рядового копа: стаканом кофе в одной руке и коробкой пончиков в другой. Адам вместе с Синтией что-то негромко обсуждали, склонившись над планшетом, а «Новенький» по-прежнему стоял на стойке. Вскоре её внимание привлёк другой, наиболее выделяющийся из толпы одинаковых лиц андроид.       «О, дьявол...», — с ним она, к сожалению, встретилась взглядом.       Чёрные глаза, как обычно, смотрели прямиком в самую душу, распугав в её закромах всех таившихся чертей. Нахально развалившемуся в кресле Майку разве что стакана с виски и стриптизёрши у его широко разведенных коленей не хватало для полного соответствия картине мерзавца с абсолютной властью — будто весь мир лежал у его начищенных до блеска ботинок.       Андроид, не заинтересованный ни в чём и ни в ком, лениво, но ловко вертел монетку между пальцев, уложив локоть на подлокотник. Его напарника, вечно шумного детектива с нескончаемым арсеналом шуток, за рабочим столом не было видно, но Кэтрин определённо слышала его заливистый смех из другого угла участка. Гэвин, вероятнее всего, травил с коллегами анекдоты за чашечкой кофе на общей кухне.       «Надеюсь, об этом никто и никогда не узнает», — подумала она, не став отвечать на неоднозначную ухмылочку того, кто «случайно» засунул свой язык туда, куда не стоило, и глубже, чем следовало. К её везению, этот странноватый андроид меньше всех им трепал, а если и открывал рот, то говорил разве что какой-то заумной прозой.       Потерпев поражение в негласной игре в гляделки с ним уже во второй раз, Кэтрин деловито развернулась и подкатилась к столу. Она начала изображать полную, маниакальную занятость, собирая и сортируя бумаги, разбросанные по всей поверхности. Искать своего исчезнувшего напарника ей больше не довелось. Ричард едва не до смерти напугал её, так же внезапно материализовавшись, стоило ей поднять веки.       Он возник буквально из ниоткуда, словно секунду назад телепортировался из другого измерения. Кэтрин на мгновение малодушно списала это на собственную «заспанную» внимательность, но реальность быстро привела её в чувство. Однако не внезапность его появления заставила кровь застыть в жилах.       Андроид выглядел так будто сейчас сядет за преднамеренное.       Кэтрин уже видела его в таком состоянии — обычно это случалось либо когда он увлеченно выбивал остатки спеси из особо упертых подозреваемых, либо когда она сама умудрялась виртуозно поиграть на его «нервных узлах», доводя систему до белого каления. Но сейчас всё было иначе. Раскалённый диод на его виске не просто светился красным — он пульсировал таким яростным, тревожным огнём, будто внутри черепной коробки Ричарда только что взорвалась крошечная, но очень злая сверхновая звезда.       Едва наметившееся легкомысленное настроение Кэтрин испарилось быстрее, чем тириум на воздухе. Глядя на эту маску чистой ярости, она на секунду забыла, как дышать, и только собиралась вежливо поинтересоваться, какой именно из её жизненных выборов привел к этому микроапокалипсису, как Ричард выдал вердикт первым. Без привычных прелюдий, вежливых протоколов и, кажется, без малейшего уважения к субординации:       — Ты совсем уже из ума выжила?!       Судя по громкости, этот вопрос был адресован не только ей, но и всем её предкам до седьмого колена, которые, по мнению Ричарда, явно недосмотрели за наследственностью.

***

      Мотив.       Он есть за плечами почти у каждого преступника, совершившего то или иное злодеяние. Будь то воровство, мошенничество, убийство, покушение на жизнь или долгие издевательства — Ричард всегда полагал, что мотив — это не просто катализатор, а фундаментальная переменная, без которой уравнение преступления не может быть решено. Ему, совершенному, по мнению разработчиков, детективу, был интересен не только процесс расследования и поимки злодея, но и его мотив.       Артур Миллер, лечащий врач мистера Уайта, утверждал, что его пациент получает активную поддерживающую терапию после экспериментального лечения в Израиле. Однако во время осмотра содержимого его аптечки Ричард обнаружил первое критическое противоречие, от которого даже его синтетическая кровь могла бы похолодеть.       Препараты, которые приносила медсестра в больнице, содержали активные вещества чистотой в 99,8%. Те же таблетки, что находились у него дома и которые Александр демонстрировал как доказательство своего лечения, были пустышками — плацебо с процентом активного вещества, равным абсолютному нулю. Он, должно быть, принимал эти таблетки с той же религиозной верой, с какой Кэтрин принимала ударные дозы кофеина.       Это породило одну-единственную теорию: его лечение было фикцией, по крайней мере вне стен больницы. Для проверки этой теории Ричард провернул чёткий, логически обоснованный трюк: «потребовал» в аптеке немедленной выдачи препарата по рецепту Алекса, но строго из новой партии.       Итог операции оказался неоднозначным. Алекс получал целый пакет пустышек, собранный специально для него в этой же больнице. При этом препараты, приобретённые им с прилавка аптеки, и те, что приносила медсестра в палату, были настоящими, активными.       Новый рецепт, как и всегда, назначал и подписывал Артур Миллер — фигура с безупречным алиби, но собирал препараты случайный врач-фармацевт. Ричард проверил данные: фармацевты каждый раз были разные, что исключало версию о механизме изощрённой мести со стороны одного, теоретически обиженного сотрудника. Следовательно, подмена происходит на другом уровне: кто-то использует систему больницы как «почтовый ящик» для манипуляций с таблетками. Кто-то целенаправленно обрекает Алекса на смерть, но делает это чужими руками — словно трус, стреляющий из-за угла.       Нужно узнать, кто совершает подмену и, самое главное, почему. Каков мотив у человека, который демонстрирует настолько изощрённую неприязнь? И почему Кэтрин, потерянно застывшая, словно статуя, после холодного прощания со своим мужем, «положила на это болт», молча отправив его умирать на другой континент в полном одиночестве?       С первых дней, как Ричард стал плечом к плечу с детективом Уайт, он ни разу не зафиксировал даже крошечной толики теплоты в её голосе или взгляде при упоминании супруга. Её отношение к нему было отстранённым и безразличным на перманентной основе. Всякий раз делалась скидка на то, что её мужчина обременён болезнью, внесшей раскол в их стабильный брак и подавившей настроение напарницы. Но спустя месяцы работы он начал замечать в её поведении то, что было так же тяжело признать, как и вымолвить вслух.       Несмотря на то что их рабочее партнёрство, а вслед за ним и полноценная дружба периодически принимали горизонтальное положение, мысли о разводе детектива так и не посещали. Ричард долго анализировал этот парадокс, прогоняя тысячи сценариев через свои алгоритмы, пока наконец не получил прямой ответ на одно из своих бесчисленных «почему». Истина оказалась проще и циничнее любых программных расчётов. Она не собиралась бороться, не собиралась менять юридический статус и уж точно не планировала тратить остатки нервов на скандалы.       Кэтрин просто ждала его смерти. Она заняла выжидательную позицию, позволяя времени сделать за неё всю грязную работу.       Эта мрачная, но логичная мысль теперь осела в процессоре Ричарда как подтверждённый факт. Кэтрин хотела, чтобы её супруга забрала болезнь, дабы получить освобождение через утрату, а не через грязный и дорогой бракоразводный процесс. И в связи с этим снова возникало новое «почему», которое Ричард должен был разложить на логические компоненты, первый из которых — моральная составляющая. Не хотела показаться бессердечной, и всего-то? Но разве молчаливое наблюдение за муками когда-то любимого или просто не чужого тебе человека не является ещё большим проявлением бесчувственности и цинизма? Это был акт пассивной, но долгой жестокости — если она знала о плацебо с первых дней лечения.       Или истина была проще, прагматичнее и намного чернее. Она не разводилась, потому что ей было выгодно его скорое отсутствие. Зачем тратить деньги на юристов и нервы на суд, когда естественный отбор, подталкиваемый чьей-то злой волей, может сделать это бесплатно и без скандала? Пока Кэтрин плавала в своих мыслях, провожая взглядом спину покидающего участок мужа, Ричард аккуратно стащил карандаш с чёрного органайзера возле монитора, чтобы начать процесс калибровки мелкой моторики, в то время как его внутренние процессы крутились как заведённые.       Имеет ли эта теория право на жизнь?       С точки зрения человеческой морали — это было чудовищно, аморально и чертовски хладнокровно. Однако с точки зрения экономии ресурсов и эффективного избегания конфликтов — это был безупречно логичный, почти математически выверенный вариант. Ричард, как машина, не мог не оценить чистоту этого замысла, но как существо, обладающее зачатками девиантности, он чувствовал, как эта логика выжигает в его системе дыры.       Анализируя то, как Кэтрин привыкла выстраивать свою жизнь, Ричард присвоил этой теории наивысший коэффициент вероятности. Его напарница, возможно, и не держала нож у горла своего мужа, но она определённо стала «соучастницей по бездействию». И этот факт вызывал у андроида системный резонанс: это было столь же пугающе, сколь и поразительно по-человечески.       Пускай она узнала о «пустых» лекарствах с его же слов всего неделю назад, но почему за всё это время она даже не шевельнулась? Почему не предприняла ни единой попытки исправить ситуацию? Она не сообщила супругу, не обратилась в клинику, не подняла шум. Алекс и дальше продолжал бы принимать бесполезные «желатинки» вместо жизненно важной терапии, медленно угасая, а его жена просто смотрела бы на это… молча. Так же безмолвно она бы наблюдала, как болезнь безнаказанно пожирает его тело и ждала бы финала, сложив руки на коленях, пока рак и чья-то злая воля делают за неё всю грязную работу.       «Пассивность граничащая с расчетливым садизмом, облаченным в маску эмоционального выгорания», — рискнул выстроить гипотезу Ричард.       Он впервые посмотрел на напарницу с новой стороны, словно только что скачал критически важное обновление для системы распознавания лжи. В каком-либо заговоре или покушении на Александра он раньше её не подозревал — и, будучи машиной, предпочитающей факты фантазиям, сейчас этого делать тоже не станет. Однако здоровый скептицизм никогда не повредит, а вот наивный оптимизм в их работе может стать губительным.       Выстроить логическую цепочку было не сложнее, чем перезагрузить систему: если бы Кэтрин действительно хотела избавиться от мужа, то, будучи детективом со стажем, раскрывшим сотни преступлений, она сделала бы это элегантно, чисто и без лишнего шума. Александр Уайт просто перестал бы существовать, не оставив после себя ни единой пылинки, а Кэтрин принимала бы соболезнования с лицом, достойным премии «Оскар».       Андроид-детектив окончательно разделил для себя две линии, которые шли параллельно, но не пересекались: эмоциональный мотив — пассивное ожидание свободы и криминальное исполнение — активная подмена лекарств. Анализ завершился, интенсивный мыслительный процесс прекратился. Диод перестал бешено мигать, внутренняя температура процессора остыла на два градуса, а карандаш, который он держал, перестал мастерски вертеться между пальцами.       Стул бесшумно отъехал назад, едва слышно царапнув пол. Ричард, словно пёс, взявший след, встал из-за стола и целенаправленно направился вслед за редким посетителем их полицейского логова.       Чёткой, калиброванной походкой единственного «выспавшегося» существа в этом здании Ричард довольно быстро разрезал пространство. Его движения резко контрастировали с заторможенной, вязкой грацией уставших детективов и сломленных людей с заявлениями самого разного характера, чей день измерялся лишь количеством выкуренных сигарет и пустых стаканов. Он нагнал Алекса уже в вестибюле, где гул голосов смешивался с едким запахом табачного дыма и сырым ароматом мокрого снега, тянувшимся шлейфом за каждым вошедшим.       Он уходил торопясь, заметно сутулясь, словно невидимая тяжесть его собственных мыслей физически давила на плечи, заставляя прижиматься к полу. Но от машин не уходят — от них невозможно скрыться, просто ускорив шаг. Ричард возник за его спиной внезапно и неотвратимо, подобно приговору, воздвигнутому на месте преступления, чтобы увековечить чужую вину.       Алекс, несмотря на свою перманентную медлительность, выглядел как человек, одержимый желанием поскорее сбежать, будто близость предстоящего рейса подхлёстывала его, заставляя нервно ускорять темп.       — Мистер Уайт? — Ричард слегка коснулся его плеча, и этого невесомого жеста хватило, чтобы человек замер, словно наткнувшись на невидимую стену. — Могу ли я вас проводить?       Когда мужчина испуганно обернулся, андроид, не теряя ни доли секунды, запустил протокол глубокого сканирования. В тёмно-зелёных, болезненно запавших глазах плескался такой несовместимый коктейль эмоций, который не рискнули бы подать ни в одном приличном баре мира: там смешались густая, невыносимая печаль, липкая, застарелая вина и острая, колючая настороженность загнанного в угол зверя.       Уайт выглядел как вор, пойманный с поличным прямо под объективом камеры наблюдения, хотя он всего лишь неподвижно стоял в ярко освещенном, людном холле участка. Такую причудливую и глубоко противоречивую комбинацию Ричард фиксировал впервые за всю свою недолгую, но предельно насыщенную практику. В человеке перед ним одновременно уживались обречённость жертвы и паника преступника.       «Есть что скрывать?» — вкрадчиво шепнули внутренние алгоритмы, пока диод на виске андроида начал едва заметно переливаться тревожным, предупреждающим жёлтым. Этот цвет отражал процесс интенсивной обработки данных: система буквально захлебывалась, пытаясь сопоставить невербальные сигналы мистера Уайта с его официальным статусом неизлечимо больного. Каждая микросудорога на лице мужчины, каждый сбивчивый вдох лишь подтверждали догадку, что за фасадом трагического прощания скрывался второй, куда более мрачный слой правды.       — Да… пожалуйста, — Алекс выдавил ответ, поджав губы в какой-то жалкой, виноватой и абсолютно поддельной улыбке. Он тут же опустил глаза, судорожно изучая свои ладони, будто ожидал увидеть на них свежие пятна крови или копоть сгоревших мостов.       Андроид без малейшего страха смутить не сводил с него взгляда. Он видел, как пульсирует вена на виске мужчины, и слышал, как сбивается его сердечный ритм. Аудиодатчики фиксировали каждый аритмичный удар, словно сбоящий метроном.       — Прекрасно, — Ричард сделал скупой приглашающий жест в сторону выхода. — Свежий воздух часто помогает прояснить мысли, — добавил он с едва уловимой вежливостью. — Особенно те мысли, мистер Уайт, которые порой так сильно тянут к земле.       Мимо них, тяжело печатая шаг, проследовала пара полицейских, конвоирующих некое пьяное, абсолютно бесформенное гражданское лицо. Несчастный, безнадёжно нетрезвый задержанный что-то нечленораздельно мычал и явно лыка не вязал, волоча за собой густой, почти осязаемый шлейф перегара и общей физиологической мерзости. Это амбре на мгновение бесцеремонно заглушило все остальные запахи в вестибюле, оттеснив даже аромат мокрых ботинок и потных курток парочки бездомных, что зашли сугубо погреться.       Оба мужчины — передовой детектив и измождённый профессор — синхронно проводили эту деградирующую сцену максимально незаинтересованным и брезгливым взглядом.       — Полагаю, ты хочешь что-то сказать? — Алекс первым нарушил тишину, когда «облако перегара» развеялось.       — Да, вы правы, — Ричард привычно сложил руки за спиной в своей безупречной манере андроида и ювелирно подстроил неспешный шаг под походку профессора, создавая иллюзию доверительной прогулки.       — Если это не имя моего будущего убийцы, то что же тогда? — Алекс, вопреки всем прогнозам системы, заговорил без тени ожидаемого страха.       Он поведал о своих фатальных мыслях так легко и вызывающе небрежно, словно они обсуждали не его вероятного убийцу, а всего лишь неприятную задержку авиарейса. В его голосе сквозила странная апатия — холодное спокойствие человека, который уже подписал все необходимые бумаги на собственный демонтаж и теперь просто ждал, когда за ним приедет бригада заготовщиков. Это не было похоже на смирение верующего, скорее на опустошение того, кто сам вычеркнул себя из списка живых.       Ричард слегка наклонил голову набок, фиксируя этот неестественный, мертвенный штиль в душе собеседника. Его сенсоры продолжали кричать о критическом уровне стресса в теле Алекса, но голос мужчины звучал так, будто он уже находился по ту сторону бытия, где страх теряет всякий смысл.       — Я почти уверен, что это Миллер. Не знаю, что я ему сделал, просто понятия не имею. Но если окажется, что это всё-таки он, то ни капли не удивлюсь. — На болезненно-бледном лице, вопреки всякой логике, внезапно расцвела блаженная улыбка и выглядело это немного пугающе.       Алекс совершенно спокойно упомянул человека, который, вероятно, годами методично отравлял его существование и лишал малейшего шанса на здоровую жизнь, под видом спасителя. Он стал похож на смертельно уставшего путника, который был настолько изнурён долгой, удушающей неопределённостью, что готов с распростёртыми объятиями принять любую, даже самую чудовищную правду. Для него любой финал, даже самый несправедливый казался благословением по сравнению с его бесконечным ожиданием.       Улыбка его была улыбкой человека, который наконец нащупал дно своей пропасти и почувствовал под ногами твердую почву, пускай эта почва и была его собственной могилой.       — И тогда я определённо спрошу его: «Почему?» — голос на последнем слове истончился, став мягким, почти любовным. Он произнёс это с затаённым придыханием, будто грезил не о встрече с собственным палачом, а о свидании с первой любовью. — Это единственный вопрос из всех, что действительно не даёт мне покоя. Всё остальное давно потеряло вес.       «Прекрасно вас понимаю», — от чистого сердца, насколько позволяли ему микросхемы и запрограммированная эмпатия, посочувствовал Ричард. Он молчал, терпеливо позволяя человеку выплескивать остатки израненной души в холодный воздух вестибюля.       Андроид слишком хорошо знал, каково это — пытаться заполнить зияющую чёрную дыру в логической цепочке. Для него как существа, чей мир был выстроен на фундаменте строгой причинно-следственной связи, мотив всегда был куда важнее, чем само преступление.       Ричард взглянул на усталого, надломленного человека, который искал смысл в собственной трагедии так же отчаянно, как сам он иногда искал логику в поступках людей. В мире, где смыслы рассыпались в прах, они оба были одержимы поиском первопричины. Для Алекса ответ на вопрос «почему?» стал последним желанием приговорённого, для Ричарда — ключом к разгадке человеческой природы, которая оказалась куда более жестокой на деле, нежели в теории.       Это была уже вторая по счёту вещь, которая объединяла этих двоих.       — Люди называют это «закрытием гештальта», — негромко произнёс он, его диод перешёл в спокойный голубой режим. — Но будьте осторожны, Александр. Иногда ответ на простое «Почему» оказывается настолько ничтожным или глупым, что приносит не облегчение, а ещё большее разочарование. Вы уверены, что хотите знать правду?       Центральные двери с шипением разъехались в стороны, запуская в тёплый вестибюль колючий мороз и запах сырого бетона. Холод обрушился на мужчину, но тот даже не вздрогнул.       — А ты бы не хотел узреть своего убийцу? — Алекс снова улыбнулся той самой странной, пустой улыбкой, глядя куда-то сквозь собеседника. — Своего я, кажется, уже повстречал. Осталась сущая мелочь: поймать его с поличным. Хочется знать наверняка, в чью морду стоит плюнуть перед тем, как я затащу этого ублюдка в Ад с собой за компанию.       — Боюсь, мои протоколы не предусматривают эстетического удовольствия от встречи с ликвидатором. И всё же, ваши подозрения в адрес доктора Миллера могут быть ошибочными. Вы и вправду хотите вписать в свой финальный акт убийство? Это было бы крайне неаккуратным завершением биографии. Грязное пятно на чистом саване, мистер Уайт. Не самый изящный способ хлопнуть дверью.       Они застыли в дверях, превратившись в досадное препятствие для посетителей участка. Ледяной детройтский воздух, пропитанный выхлопными газами, бесцеремонно лез под одежду, высасывая последние остатки тепла. Колючий ветер неистово трепал полы пиджака и каштановые волосы андроида, но Ричард стоял неподвижно, словно на дворе был май месяц. Холод был ему нипочём — в отличие от стоящего рядом существа из плоти и крови, андроид не нуждался в сострадании или тепле, чтобы продолжать функционировать.       — Знаешь, Ричард, в моей жизни накопилось столько «случайных ошибок», что одна лишняя уже не испортит общей картины. Если Миллер мучил меня годами просто потому, что ему было скучно, или он банально перепутал меня с кем-то другим — это тоже веский аргумент для мести, не так ли?. По крайней мере, в этом бесконечном кошмаре появится хоть какая-то точка. А попасть в Ад я не боюсь. Пожалуй, я и так провел в нём последние три года. Считай это простой сменой декораций.       Ричард наблюдал, как в глазах человека гаснет последний проблеск сомнения. Логика этого человека была безупречной в своем безумии: когда мир вокруг превращается в пепелище, уже не важно, кто именно поднес спичку.       Алекс поправил воротник, чувствуя, как мороз покалывает кожу шеи, словно мелкое битое стекло.       — Уверены, что сможете взять грех на душу и убить человека ради отмщения?       Андроид хотел было галантно предложить локоть в качестве опоры перед скользкими ступенями — элементарный протокол вежливости и заботы о физически слабом человеке, но что-то подсказывало ему, что он откажется. Человек, который с таким спокойствием обсуждал своего вероятного убийцу, видимо, не нуждался в снисходительности, воспринимая помощь как напоминание о собственной немощи.       — Скажи мне, машина… если твои алгоритмы вычислят, что спасти Кэтрин можно, только совершив «грех», ты будешь раздумывать о чистоте своей программы?       Светодиод намотал пару желтых кругов, «переваривая» эту мысль. Детектив собирался открыть рот, но Алекс продолжил выпускать мысли наружу своему довольно неожиданному товарищу:       — Я уже подумывал, что один из поклонников Кэт хочет меня таким образом убрать, — сухие губы тронула отстранённая усмешка.       Портфель сполз с плеча и перекочевал в его в руку. Такси уже ждало на проезжей части, мигая габаритами сквозь снежную пелену, но пара лишних минут ожидания погоду не сменят.       — Она у меня умница и красавица. Думаю, ты уже и сам это понял. — Алекс дёрнул плечом, мол, это и слепому видно.       «А эту теорию я не рассматривал», — Ричард крепко задумался.       Убрать конкурента — мотив, старый как сам мир, но в контексте Кэтрин он выглядел необоснованным. У неё было много поклонников, но всех она держала на расстоянии вытянутой руки, едва ли кто-то из её окружения был способен на убийство. А «действующий» любовник был всего один.       Он сам.       Андроид старался имитировать ровное дыхание и смотреть прямо в глаза, чтобы не спровоцировать очевидно ревнивого, пусть и разведённого в ближайшей перспективе мужчину. Скрытность — лучшая политика в ситуациях, осложнённых человеческими эмоциями, хотя в их случае скрывать, пожалуй, было уже нечего.       Тем временем Алекс, стремительно покрываясь снежинками, продолжал ностальгировать с той же лёгкой улыбкой, будто и не был при смерти.       — За ней постоянно кто-то бегал с самого студенчества, когда я преподавал у неё в академии математику, — он сделал шаг вниз, спускаясь на первую ступень. — Да и сейчас поклонников хватает, но Кэт кроме своей работы ничего и никого не видит.       Алекс внезапно рассмеялся — его смех был резким и нездоровым. Он небрежно потёр ресницу, как будто смахивал не снежинку, а закипающую эмоцию.       — Я уже даже поверил в то, что она и вправду ходит налево, ты представляешь? У меня чуть земля из-под ног не ушла, когда я вас поймал с поличным.       Ричард почти начал оправдываться, но застыл в недоумении из-за логической нестыковки. Брови приподнялись в чистом удивлении, в искреннем непонимании и неком подозрении: не закинул ли этот человек чего-либо «за воротник», чтобы мыслить настолько противоречиво?       Всего несколькими днями ранее он бы все провода ему повыдёргивал, если бы не был так слаб и прикован к постели. Однозначно было только одно: связь с андроидом Алекс определённо воспринимал как измену, а следовательно, не считал Ричарда просто игрушкой. В сознании профессора Ричард был полноценным, одушевлённым соперником. Соперником, которому в итоге уступили.       — А вы хорошо сработали, я так сразу даже и не понял. Сразу поверил, — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, его улыбка стала шире, снисходительней. Алекс отмахнулся с пренебрежительной лёгкостью, словно это было незначительное недоразумение.       — Простите, мистер Уайт, боюсь, я не понимаю, о чём вы говорите, — Ричард попытался сохранить безупречный тон, но его диод кратко мигнул жёлтым, сообщая о системном сбое интерпретации. Внутри его процессора уже загорались красные индикаторы дезориентации.       Кэтрин и вправду ходила «налево», но не слишком далеко. По какой-то причине её супруг, узнав об этом или вовсе поймав их с поличным, теперь внезапно усомнился в реальности увиденного.       — Об операции по приманке преступника. Ну, того, который изменщиц поганых убивает. — Алекс махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, мешающую сосредоточиться на чём-то важном. — Ну ты тоже хорош. Молчал как партизан, столько нервов мне вытрепал своим каменным лицом.       Андроид получил неожиданно дружеский, почти панибратский толчок в плечо. От этого жеста его датчики равновесия на долю секунды выдали микроскопическую погрешность.       — Могли бы предупредить, что разыгрываете роль страстных любовников для следственного эксперимента, нервишки мои бы пощадили, — профессор выдавил из себя подобие облегчённого смешка.       «Разыгрываете роль?» — системный запрос мгновенно улетел в глубины памяти.       Воспоминания последних дней пронеслись в его голове со сверхзвуковой скоростью: кадр за кадром, лог за логом. Ричард лихорадочно просеивал данные, но ничего похожего по ключевым словам или оперативным планам так и не нашёл. В официальном протоколе не было ни слова о «роли любовников» и уж тем более о «страстных спектаклях».       «Что Кэтрин ему наплела?» — внешний интерфейс Ричарда на мгновение окрасился в озадаченно-жёлтый цвет.       Но больше всего его удивило даже не содержание лжи, а её непроницаемая, многослойная избыточность. Зачем она снова виртуозно морочила голову своему мужчине? Причём, как выяснилось, обоим сразу — и тому, с кем носила одну фамилию, и тому, с кем помимо пуль на заданиях делила ещё и постель.       — Могу ли я поинтересоваться, откуда у вас такая информация? — Ричард быстро перестроил алгоритм общения, решив не выдавать Кэтрин раньше времени, пока не выяснит глубину её «творческого вымысла». Впервые «два плюс два» складывались настолько тяжело. Это говорило лишь об одном: кто-то из них двоих явно находился в ложном информационном вакууме.       — Ну как откуда? Она сама мне сказала. — Он товарищески похлопал «любовника» своей жены по плечу, неожиданно сильно для смертельно больного человека.       — Да не бойся ты, — Алекс улыбнулся. — Я никому ни слова. Тайна следствия и всё такое. Это ваши ментовские дела, и лезть я в них не буду, — добавил он, понизив голос. — Самое главное, что Кэт мне не изменяла, как я подумал изначально. Я, чёрт возьми, так быстро в это уверовал, стыдно даже…       Профессор замолчал на секунду, жадно вдыхая морозный воздух, словно тот внезапно стал целебным.       — А значит, у нас есть шанс начать всё заново и вернуть жизнь в прежнее русло, когда я вернусь. Надеюсь, что в ремиссии, а не в горшке для праха. Рано я, оказывается, похоронил себя и свой брак. Глупо было сомневаться в ней.       Ричард смотрел на этого человека и чувствовал, как его процессор начинает опасно перегреваться. Ложь Кэтрин была не просто оправданием — она стала для Алекса спасательным кругом, за который он ухватился с пугающим отчаянием. Она подарила ему смысл жить дальше, построив этот смысл на абсолютной, рафинированной пустоте. Теперь ей придется либо до конца жизни играть роль «героического агента под прикрытием», либо наблюдать, как мир Алекса рушится с двойной силой, когда правда выплывет наружу.       Приложение такси в кармане пальто издало нетерпеливо-требовательное «пилик», бесцеремонно напоминая, что время — субстанция дорогостоящая и дефицитная. Оно уже не просто поджимало, а буквально наступало на пятки.       Мужчина, охваченный порывом внезапной сентиментальной благодарности, не удержался от прощальных объятий. Он крепко похлопал по спине андроида, который, по его глубокому убеждению, спас ему жизнь. Было в этом нечто иронично-трагическое: единственный, кого он ещё совсем недавно опрометчиво нарёк своим злейшим врагом, в трудную минуту оказался его единственным другом, пусть и не живым.       — Ладно, мне пора. Ты, главное, присматривай за ней, — Алекс наконец отстранился. Голос его звучал пусть и тихо, но теперь необычайно бодро, почти как у здорового человека. — А то она у нас мастерски умеет находить приключения и прибавлять мне седых волос.       — Присмотрю. — Пообещал Ричард.       В нём не было привычной программной услужливости — лишь сухая констатация факта. Для Алекса это было обещанием друга, а для самого андроида — принятием обязанностей опекуна над женщиной, которая запуталась в паутине последствий своих решений.       Александр развернулся и начал спускаться по ступеням участка. Его походка стала удивительно лёгкой, словно он только что сбросил с плеч невидимый, тяжелый груз подозрений.       — Приятного полёта, мистер Уайт, — негромко произнёс Ричард вслед уходящему. — Надеюсь, вы найдёте ответы на своё «почему» раньше, чем у вас закончатся вопросы.       Спустя мгновение Александр Уайт окончательно скрылся за дверью жёлтого такси, оставив Ричарда один на один с суетой улицы и огромной, как пропасть, ответственностью. Сквозь заиндевевшее стекло профессор помахал рукой, его лицо в свете салонного освещения казалось восковым, но на нём всё ещё играла та самая приклеенная улыбка обречённого оптимиста.       Андроид так и застыл на верхней ступени, провожая тяжёлым, неоднозначным взглядом удаляющиеся габаритные огни такси. Он уже и думать забыл, зачем галопом примчался следом и какую вескую, программно обоснованную речь хотел произнести. Всего одно слово, брошенное вскользь, соединило целую логическую цепочку, ранее дырявую и покрытую трещинами. Теперь, собравшись воедино, картина обрела более жуткий смысл.       — Приманка… — в этот момент Ричард, кажется, физически ощутил, что имеют в виду люди, когда говорят, что «земля уходит из-под ног».       А может, это и вовсе не было досадным недоразумением? Возможно, это была филигранная, целенаправленная ложь Кэтрин, использовавшей сказку о «приманке» как идеальный камуфляж для сокрытия реальной измены. А точнее — для её легализации.       «Она же не настолько повредилась умом, чтобы вытворять такое в действительности… Кэтрин просто виртуозно соврала ему, чтобы спасти остатки его психики», — пытался успокоить свои перегревающиеся алгоритмы Ричард.       Он неосознанно прислонил ладонь к тому месту на груди, где бьётся ритм её сердца, словно пытаясь найти там ответ, не предусмотренный заводскими настройками.       — Очень хитро, стоит признать… Хитро, — прошептал он невидимому собеседнику. Его своеобразная похвала смешалась с шорохом курток проходящих мимо людей.       Если Кэтрин действительно решила использовать себя как приманку для убийцы, не поставив в известность ни напарника, ни кого-либо ещё, то это было уже не просто «геройство». Это было чистое, дистиллированное безумие. А если это была лишь ложь для мужа — то Ричард только что стал невольным соучастником самого масштабного и опасного спектакля в истории детройтской полиции.       «Кэтрин, ты либо гений конспирации, либо у тебя просто перегорел предохранитель самосохранения», — заключил он, разворачиваясь обратно к дверям участка.       Теперь Александр укатил в закат, свято веря, что его жена — самоотверженная героиня, участвующая в смертельно опасной операции, а не женщина, счастливо пользующаяся его отсутствием. Он уехал, будучи полностью уверенным в её верности.       Ричарду было, честно говоря, до ржавой лампочки, какой высоты рога Кэтрин наставила своему мужу и сколько новых «оленей» прибыло в полк обманутых супругов Детройта. Его процессор волновало лишь одно: чтобы напарница была в безопасности и не вздумала воплощать в жизнь тот суицидальный сценарий, о котором так буднично поведал профессор. Андроид, как ему показалось, облегчённо вздохнул и мазнул взглядом по своему отражению в стеклянной входной двери.       Диод горел насыщенным красным.       Что-то было категорически не так. Детективное чутьё, подкреплённое миллионами терабайт аналитики, полыхало алым пламенем: пазл не складывался. Картинка была слишком удобной, слишком складной и... потому неправдоподобной.       Подошвы ботинок словно намертво вросли в керамогранитное покрытие, только что отмытое и тщательно вылизанное андроидами-уборщиками. Сдвинуться с места и сделать хотя бы шаг назад, в тепло участка, далось ему с трудом. Он буквально заставлял себя действовать спокойно, выверенно и уравновешенно — в противовес своей окончательно «отбитой» напарнице. Холодный расчёт вытеснил робкую надежду на ложь. Процессор выдал финальный, сокрушительный результат анализа её ответов, мимики, интонаций и последних перемещений. Холодная волна осознания прошла сквозь всю его систему.       Она не соврала.       Кэтрин не прикрывала измену и не придумывала оправдание для интрижки. Она действительно выставила себя мишенью и бесстрашно влезла в игру, где ставкой стала её собственная жизнь. К тому же сделала она это в одиночку, по какой-то причине вычеркнув его из уравнения. Его безнадёжно отважная напарница не просто «наставила рога» мужу — она просунула свою собственную голову в петлю.