Часть 6

"Иногда самая тяжелая битва – это битва за улыбку, когда внутри бушует ад. И самое страшное одиночество – это одиночество среди тех, кто любит тебя больше всего." Предрассветный сумрак Метча был густым, как чернила, и холодным, как дыхание могилы. Октавия проснулась не от крика, а от тишины, которая давила после очередного витка кошмара. Фиолетовые щупальца шепота, ледяное прикосновение незримых цепей, повелительный голос, зовущий в Храм... Ощущение было таким реальным, что кожа горела. Она вскочила, сердце бешено колотилось, а в горле стоял ком. Трикс жужжал тревожно, его синие огоньки лихорадочно мигали в темноте, как сигнал SOS. "Довольно!" — мысль пронеслась с яростью. Она не могла спать. Не могла позволить кошмарам победить. Одевшись в тренировочную форму с резкими, почти грубыми движениями, она бесшумно выскользнула из комнаты, минуя коридоры, где спали родители. Тишина дома казалась обвинением. Тренировочный зал встретил ее ледяной пустотой. Воздух был неподвижен и тяжел. Октавия врубила свет на полную мощность, резкие тени заплясали на стенах. Она начала бешено, без разминки. Удары по манекенам грохотали, как пушечные выстрелы в тишине. Прыжки, кувырки, серии ударов ногами и руками – все делалось на пределе, с остервенением, с попыткой изгнать страх физической болью и истощением. Пот заливал глаза, дыхание рвалось из груди хриплыми спазмами. Она кричала в такт ударам – беззвучно, лишь губы шевелились в гримасе ярости и отчаяния. Час. Два. Тело гудящей болью молило о пощаде, но разум, захлебывающийся в кошмаре и гневе на собственную слабость, гнал дальше. "Сильнее! Быстрее! Ты должна быть сильнее! Ты не можешь бояться снов! Ты не имеешь права быть слабой! Они... они столько пережили из-за тебя!.." И тогда нога подкосилась на скользком от пота полу. Она грубо рухнула на колени, а потом и навзничь, ударившись затыком о твердый камень пола. Боль пронзила череп, но она даже не вскрикнула. Ярость вспыхнула с новой силой, белая и ослепительная. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, она изо всех сил ударила кулаком по полу! БАМ! Звонкий удар эхом прокатился по залу. Боль в костяшках слилась с болью в затылке. И тут – предательски, против воли – из глаз хлынули слезы. Горячие, соленые, смешанные с потом и пылью пола. Она сжалась в комок, трясясь от беззвучных рыданий, кусая губу до крови, чтобы не закричать. Бессилие. Оно было унизительнее любого удара Рейны. Она снова чувствовала себя маленькой, загнанной зверушкой, а не дочерью Верховных Генералов. Слабой. Никчемной. Обузой. Внутренний монолог сквозь слезы: "Нет... Нет! Нельзя! Нельзя показывать... Они столько раз успокаивали... Мама после кошмаров о Рейне... Папа, который сидел у двери, пока я не засыпала... Они столько пережили! Я не имею права нагружать их... этими... глупостями! Просто сны! Просто слабость! Я должна справиться САМА!" Она заставила себя дышать. Глубоко. Резко. Вытирая лицо рукавом так, что кожа покраснела. Слезы остановились. Ярость загнана глубоко внутрь, превратившись в ледяной ком решимости. Она встала. Привела себя в порядок с почти военной выправкой: поправила форму, убрала волосы, стерла следы слез. Лицо в отражении полированного щита было бледным, с синяками под глазами, но непроницаемым. Маска надета. Родители не должны знать. Завтрак проходил в натянуто-спокойной атмосфере. Солнце уже освещало витражи, но холодок ночи еще витал в воздухе. Кубрал поглощал драконьи колбаски с привычной мощью, но его взгляд, острый как клинок, скользил по Октавии чаще обычного. Кессиди разливала чай, ее движения были плавными, но взгляд был пристальным, аналитическим. Октавия изо всех сил старалась. Она улыбалась в ответ на шутку Кубрала о "Пушке", требующем тройную порцию печенья. Рассказала, что планирует заняться в библиотеке. Голос звучал ровно, может быть, чуть выше обычного. Но внутри все трепетало. А руки... предательские руки! Когда она потянулась за кувшином с соком, пальцы дрогнули, едва не уронив тяжелый хрусталь. Она резко одернула руку, как от огня, и быстро схватила кувшин обеими руками, стараясь скрыть тремор. — "Все в порядке, солнышко?" — Кессиди сразу уловила движение. Ее голос был мягким, но в нем звенящая сталь внимания. — "Да! Просто... не проснулась еще," — Октавия форсированно улыбнулась, отводя взгляд. "Сок холодный, руки замерзли." Ложь. Горело все тело. Кубрал тихо хмыкнул, но не стал комментировать. Его взгляд, однако, стал еще внимательнее. Октавия поторопилась закончить завтрак, чувствуя, как маска трещит по швам. "Мне в библиотеку! Много читать планирую!" — бросила она, вставая чуть слишком резко, и почти выбежала из столовой, оставив родителей в тяжелом молчании. Библиотека особняка Кубрала была царством тишины и вековой пыли. Высокие дубовые стеллажи, уходящие в полумрак под потолком, были забиты фолиантами в потертых кожаных переплетах, свитками, запечатанными сургучом с драконьей печатью, и кристаллическими шарами, хранящими записи. Воздух пахло пергаментом, старым деревом и тайной. Октавия с головой погрузилась в поиски. Она сметала книги с полок: "Хроники Весов Вето", "Артефакты Древности: Мифы и Реальность", "Тайные Культы и Баланс Сил", "Анатомия Хаоса: Теории Происхождения". Она лихорадочно листала страницы, сканируя тексты жадными, уставшими глазами. Искала любое упоминание: о связи Весов с живым существом, о Храме-Источнике, о фиолетовых метках, о голосах во сне. Время теряло смысл. Свет из высоких окон менял угол, золотя пылинки в воздухе. Трикс жужжал настойчиво, садясь ей на плечо, тычась антенной в висок. "Достаточно! Отдохни! Они волнуются!" — "Все в порядке, Трикс," — отмахнулась Октавия, голос хриплый от напряжения. "Еще немного. Найду же что-то..." Она уперлась лбом в холодные страницы тяжелого фолианта, пытаясь вникнуть в сложные схемы энергетических потоков Весов. Шаги. Тихие, но неумолимо приближающиеся. Октавия не услышала. Она была слишком поглощена, слишком натянута, как струна. Только когда тень упала на страницу, она вздрогнула и резко подняла голову. Кессиди стояла рядом. Как призрак. Ее лицо было спокойным, но глаза... глаза были глубокими колодцами тревоги и невысказанных вопросов. Они сканировали Октавию: бледность, синяки под глазами, нервный блеск в красных зрачках, едва заметное дрожание уголков губ. — "Октавия?" — голос Кессиди был тихим, как шелест страницы, но пронзительным. "Ты тут уже несколько часов. Что ищешь так... отчаянно?" Она взглянула на груду книг о Весах. Безошибочно. Октавия почувствовала, как ледяная волна страха окатила ее с головы до ног. Сердце забилось так, что больно. Она резко встала, стул грохнул об пол. —"Ничего особенного! Просто... интересуюсь историей! Хочу понять... контекст!" — слова вылетали торопливо, срываясь. Она схватила верхнюю книгу, прижимая ее к груди, как щит. "Я... я пойду в свою комнату. Голова... немного болит от чтения." И, не дожидаясь ответа, не глядя в глаза матери, Октавия буквально выбежала из библиотеки, оставив Кессиди стоять среди разбросанных книг о Весах, с лицом, на котором читалось смятение, боль и растущее понимание, что дочь лжет. В своей комнате Октавия заперла дверь на ключ. Она прислонилась к ней спиной, закрыла глаза, пытаясь заглушить стук сердца в висках и жгучий стыд. "Она знает... Она поняла... Черт, черт, черт!" Чтобы отвлечься, она механически сняла пиджак (в библиотеке было прохладно) и увидела на столе новое письмо от Сладкой. Конверт был ярко-розовый, с блестками – резкий контраст с ее мрачным состоянием. "Вия-Вия! ТЫ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ??? ТУРНИР!!! НАСТОЯЩИЙ, БОЛЬШОЙ, С ПРИЗАМИ И ВСЕМ ТАКИМ! 'Небесный Клинок против Серебряного Щита'! Школа против Академии! И... И МЕНЯ ВЗЯЛИ В КОМАНДУ!!! Я УМАЛЯЮСЬ ОТ СТРАХА! А ЕЩЕ... И ТЕБЯ ВЗЯЛИ!!! Вия, это же КРУТО! Мы будем сражаться вместе! Ну, как 'вмере'... мы же в разных командах, технически... но все равно! Это ж... ЭТО ЖЕ ЭПИЧНО! Хотя я, честно, как мышь трясусь. Ты не боишься? Ладно, глупый вопрос, ты же дочь генералов, тебе мои страхи как семечки)) Приезжай скорее! Нужно тренироваться! Твой дрожащий от предвкушения (и ужаса) друг, Сладкая! P.S. Папа уже купил мне новые платья... на удачу. Мама его потом успокаивала)))." Октавия прочла письмо. Турнир. Команда. Сражения. Это казалось таким... далеким. Незначительным. Ее мир сжимался до шепота Весов, фиолетовых миражей и страха разочаровать родителей. Она бросила яркое письмо на стол. "Если бы ты знала, Сладкая... Если бы только знала... Обед был пыткой. Октавия заставила себя прийти. Она сидела прямо, снова в своей маске. Аппетита не было вообще. Во рту пересохло, а вид еды вызывал легкую тошноту. Но она брала куски, медленно жевала, запивая большими глотками воды. Каждый глоток, каждый кусок казались неподъемными. Она ловила на себе взгляды родителей. Взгляд Кубрала – тяжелый, изучающий. Взгляд Кессиди – болевой, полный немого вопроса и неуверенности, как подступиться. — "Нашла что-то интересное в библиотеке?" — спросила наконец Кессиди, стараясь звучать легко, но голос выдавал напряжение. — "Много теории. Сложно," — уклончиво ответила Октавия, копаясь вилкой в еде. "Решила, что пока не мой уровень." Ложь. Наступило тяжелое молчание. Только Трикс жужжал у Октавии на колене, чувствуя ее дискомфорт. — "Может, прогуляемся? 'Пушка' проведаем?" — предложил Кубрал, его бас попытался звучать обыденно. — "Я... я, пожалуй, отдохну," — быстро отказалась Октавия, вставая. "Голова все еще... соринка, наверное, попала в библиотеке." Еще ложь. Она чуть не бегом вышла из столовой, чувствуя, как горят спиной под двумя парами тревожных глаз. Кессиди не пошла за ней. Она подошла к окну гостиной, выходящему в сад. Через минуту она увидела, как Октавия вышла не в сторону комнаты, а углубилась в тенистую аллею сада. Она шла быстро, почти бежала, оглядываясь, словно боялась погони или... надеясь, что ее не видят. Она скрылась за поворотом, ведущим в самую глухую часть сада, где рос "Пушок" и другие, менее дружелюбные растения. Кессиди сжала кулаки. Боль и тревога смешались с гневом на саму себя. "Она бежит. От нас. От меня. И лжет. Снова и снова. Что с тобой, солнышко? Почему ты не доверяешь?" Она вспомнила дрожащие руки за завтраком, побег из библиотеки, пустые глаза за обедом, и эту... эту тень паники, мелькавшую в красных глазах. Это было больше, чем усталость или каприз. Это было страдание. "Она не спит," — тихо сказала Кессиди, не оборачиваясь. Кубрал подошел к ней, его массивная фигура отбрасывала тяжелую тень. "Кошмары вернулись. Но другие. И она... она что-то скрывает. Что-то связанное с Весами. Что-то, что ее пугает до дрожи." Кубрал молчал. Но его взгляд стал холодным и острым, как лезвие, готовым разрубить любую угрозу его дочери. Тень Серафины или самого Вето – она больше не могла ждать. Октавия добралась до своего укромного уголка у "Пушка". Гигантское растение радостно заурчало, учуяв знакомый запах, и потянулось бархатистым лепестком. Октавия прижалась к его теплому, странному стеблю, обхватив колени руками. Она не плакала. Слез больше не было. Была только глухая, ледяная пустота и всепоглощающая усталость. — "Что мне делать, Пушок?" — прошептала она, гладя его шершавый лепесток. "Они знают, что что-то не так. Они волнуются. А я... я не могу сказать. Я боюсь... боюсь их реакции. Боюсь, что это правда опасно. Боюсь, что они бросятся... и пострадают. И снова... из-за меня." Ее голос прерывался. "И этот голос... этот Храм... Он зовет. Сильнее с каждым днем. Как игла в мозгу. А я... я слабая. Даже тренировки не помогают. Падаю. Как тряпка." "Пушок" тихо урчал, его урчание было глубоким, вибрирующим, почти успокаивающим. Он не мог дать совет. Но он мог быть рядом. Мог прикрыть ее лепестком от мрака сада. Мог выслушать ее шепот страхов, которые она не смела сказать никому другому. Октавия закрыла глаза, прислушиваясь к этому странному, растительному утешению. Над Метчем медленно сгущались вечерние сумерки, неся с собой новые тени и обещая ночь, полную старых кошмаров.