Глава 5, в которой мисс Мердстон получает тревожные вести, а мистер Ланкастер подвергается смертельной опасности

Их жизнь изменилась, подчинившись почти сакральному ритму. Проходило три дня, в течение которых мистер Ланкастер убеждался, что его дорогая леди Джейн неисправима (уж она могла об этом позаботиться), а утро четвертого дня начиналось с перечисления того, что именно в ее работе надлежит улучшить. Затем Ланкастер со всей суровостью и строгостью, присущими его жестокой натуре, приступал к плану по улучшению. Мисс Мердстон неизменно стоически принимала удары тыльной стороной щетки для волос. Их бывало немного, не больше пяти или шести: это приводило к тайному недовольству и неистовому вечернему ритуалу, в течение которого она, прикусив подушку, завершала начатое, разряжаясь безмолвными мольбами, воплями и самыми непристойными ругательствами. Ее задница пылала, а сердце прямо-таки сгорало в нетерпении того свойства, какое присуще лишь фанатику или очень влюбленному человеку. Она и сама не могла бы сказать, что именно так ее мучило: то, как он был милосерден, или то, как он был распутен, заставляя ее каждый раз обнажать перед ним сокровенные части ее тела. Или то, как он при этом был холоден и сосредоточен. Казалось, он искренне полагал, что делает некое доброе дело или, по крайней мере, полезную процедуру. Мисс Мердстон, ранние годы проведшая в пансионе при женском монастыре, не могла не сравнить происходящее с тем, как ее наказывали в те годы. Монахини были строги, они все проделывали отрешенно и равнодушно, с полным презрением к телесности. Это-то равнодушие и роднило их с мистером Ланкастером. Это-то равнодушие и вызывало у мисс Мердстон столько ярости и протеста. Конечно, сами наказания, принятые за образец в заведении для благонравных девочек, были бесконечно далеки от тайного распутства с мистером Ланкастером. Маленьких озорниц, в основном, ставили коленками на жесткий горох или просто усаживали посреди столовой с какой-нибудь глупой табличкой на шее. В те далекие дни маленькая Джейн не проявляла к этим обычаям никакого любопытства и тем более никакой радости. Напротив, она часто была зла и упрямилась еще больше, чем с юности заслужила репутацию неуживчивой, сварливой и мстительной особы. Тем не менее, со временем она обучилась смирять себя. В общем и целом, характер ее был закален: кем уж она точно не была, явившись в поместье Ланкастеров, так это робкой овечкой, неспособной за себя постоять. Но мистер Ланкастер… О, этот дьявол во плоти сумел в ней что-то переломить. Что же касается дьявола во плоти, то мисс Мердстон, пожалуй, трагически недооценивала всю степень возбуждения, которая охватывала этого достойного джентльмена при виде богатых даров природы, которыми его экономка оказалась отнюдь не обойдена, что называется, с тыла. Прошло немного времени, и он обнаружил, что становится как будто одержим желанием вновь увидеть эти пышные полушария, каждый раз столь драматично вздрагивавшие от звонких поцелуев щетки для волос. Вечера он проводил за теми же занятиями, что вовлекли в пучину порока доселе невинную и твердую в своем целомудрии леди Джейн. С тем лишь отличием, пожалуй, что в процессе он мог вообразить куда больше всякой похабщины. Гораздо, гораздо, гораздо больше. А еще он стал замечать, что леди Джейн перестала выгибать спину дугой, как разъяренная кошка, но, напротив, стала прогибаться в талии, поднимая свой зад будто бы повыше, стараясь выставить его посильнее. Пару раз он думал, что ему привиделось, но на третий раз убедился: нетерпеливо и болезненно суча ногами, потирая бедром о бедро, она вдруг, словно невзначай, раздвигала ноги чуть шире. Будто давая ему крошечную возможность увидеть чуть больше. И он увидел. На третьем уроке он увидел, как по внутренней стороне ее бедра потянулся прозрачный след нектара. Отдадим ему должное: он был в таком смятении, что объявил изумленной мисс Мердстон: дескать, довольно на сегодня, у него одна только рука, и та уже устала работать над ее крепким задом. Да, Ланкастер попросту ретировался. Член у него вздыбился просто чудовищно. Ему казалось, будто он слышит треск швов на брюках, пока добирался до своего кабинета наверху. Это была игра, и игра жестокая. И, как понял тогда мистер Ланкастер, оказалось, что играть в нее можно вдвоем. В остальном же, впрочем, дни в поместье проходили вполне умиротворенно. Он стал замечать, что, хотя в день наказания мисс Мердстон была возбуждена и встревожена, утром следующего дня она всегда становилась как шелковая. На третьей дисциплинарной встрече, как он стал называть эти уроки, случился маленький инцидент: щетка, верно служившая делу воспитания, переломилась в рукояти. Ланкастер выругался и бросил ее под ноги. Мисс Мердстон медлила, будто чего-то ждала. Несчастная экономка успела получить только пару ударов. Она не вставала, а ее тяжелая белоснежная задница с упреком взирала на опешившего мистера Ланкастера. - Вам повезло, - сквозь зубы проворчал он. – Чем-то заслужили такую удачу. Одевайтесь, вы свободны. Леди Джейн тихонько вздохнула. Она была раздосадована и расстроена до глубины души. Мистер Ланкастер ведь не знал, и знать не мог, что накануне, тем же утром, пока он читал в своем кабинете, она положила чертову щетку на пол. Затем не без труда (но и без особенного усилия, ибо силища в ней окрепла на питательных харчах поместья) приподняла кровать мистера Ланкастера, оторвав на пару дюймов от пола. И поставила тяжелую ножку на рукоять щетки. Раздался едва слышный треск. Леди Джейн вытащила пыточный инструмент и осмотрела. По тисовой древесине побежала едва видная, тонкая, как волос, трещинка. Мисс Мердстон, конечно же, надеялась, что Ланкастер заставит ее принести из спальни латунное орудие. Но он был в явном замешательстве и, наверное, размышлял, не перегнул ли он палку, фигурально выражаясь, и не слишком ли жестоко порол бедный зад леди Джейн. Он даже осторожно потрогал пылающий след (леди Джейн содрогнулась в приступе сладкой истомы). Однако, убедившись, что с ней все в порядке, взял и просто выгнал ее. Какое разочарование. Следующее наказание было устроено при помощи его ладони, и тут леди Джейн оставалось винить лишь себя саму. Она даже подумывала, не сварить ли ему кофе с добавлением мыльной воды – это бы как следует вывело его из себя, и он вспомнил бы о латуни... Но мисс Мердстон вовремя одумалась. Мистер Ланкастер и без того всегда находил, к чему придраться, а вот расстройство желудка могло отсрочить следующие занятия на неопределенный срок. Он словно почувствовал ее растущее недовольство. Подбиралось время кровавых дней, и мисс Мердстон, по правде сказать, не знала, как ему о том сообщить. Но этого и не понадобилось. Заметив, что она категорически не в духе, он сказал: - Леди Джейн. Позвольте быть с вами откровенным. Вы собираетесь впасть в обычную дамскую меланхолию, не так ли? Она покраснела. Она причесывала его волосы частым гребнем, заменившим щетку. Этот гребень был из чистого серебра, тяжел и весьма недешев, но, пожалуй, не мог бы полностью взять на себя все функции прежнего инструмента. Жаль, очень, очень, очень жаль, думала мисс Мердстон. - Это не ваше дело, - вежливо ответствовала она. Ланкастер, казалось, не обиделся: - Как раз мое, поскольку мы завели привычку… гм. Обнажать ваши прелести с пугающей меня регулярностью. - «Мы», - ядовито парировала она. - Хорошо, признаю, план был мой. Но вам он идет на пользу, не так ли? - Не мне судить и не имею чести знать, - пробурчала леди Джейн, - сэр. - План мой, но юбки поднимаете вы, - хмыкнул он с издевательской усмешкой. – Стало быть, «мы». Да, мы. Ей надоело ходить вокруг да около и говорить обиняками, и она, вспомнив времена в Олд Ничол, где никто не стеснялся стыдных слов и срамных фактов, выпалила: - Кровь будет идти четыре дня. Он и бровью не повел от такой прямоты, несвойственной дамам эпохи. - Хорошо. Поставьте меня в известность, как только все закончится. И, молю, избавьте от подробностей. Мужчины никогда не желают знать подробностей, думала она, с грустью наблюдая, как Ланкастер ведет к воротам своего коня. Тут следует немного вернуться во времени и отметить, что, с наступлением первого тепла жестокий эсквайр нашел себе новое развлечение. Вместе с Падриком вынес на лужайку у ворот тяжелую мишень на трех ногах и притащил легкий лук с колчаном. В ту пору стрельба из лука вошла в большую моду в высшем свете, преимущественно среди дам. Однако Ланкастер, хоть дамою и отнюдь не был, весьма увлекался этим занятием. Леди Джейн, тайно наблюдавшая за его упражнениями, втайне же желала его стрелам противного ветра или еще какой неудачи. Увы: он попадал в цель, в самую середину мишени, и с десяти шагов, и с двадцати, и с пятидесяти, и с сотни, и с двухсот. Дальше начинались кусты малины, так что мисс Мердстон не знала, каковы пределы его меткости. А также до поры не могла предположить, каким образом вообще человек с протезом может так ловко удерживать рукоять лука. Однако Падрик, когда она заговорила о хобби Ланкастера, был очень рад ей объяснить: на рукояти, сказал он с важным видом заправского оруженосца, сделана специальная выемка для его ладони, чтобы вложить ее таким образом, мэм, чтобы рука и рукоять стали как словно бы одно целое… Падрик еще долго трепался о том, как это чудесно придумано. Мисс Мердстон слушала с недовольным лицом. Ей никогда не нравилось оружие. Как-то раз на закате, подметая садовую дорожку, она подошла к скамье под навесом и заметила, что Ланкастер забыл здесь лук и колчан. Леди Джейн огляделась вокруг. Было пусто, и сад стоял в тишине, газоны покрылись первой зеленой травой, но листья еще не распустились. От сосен и морского берега приятно тянуло свежестью, чем-то новым и чистым, как бывает на излете зимы. Она отложила метлу, взяла лук и заметила обшитую медью выемку, сделанную по форме изгиба ладони. Дальнейшее можем объяснить лишь тем, что, оставшись без наказаний, да еще и наедине с меланхолией женского естества, леди Джейн была слишком уж взволнована и жаждала как-то сбросить напряжение. Она подняла лук, вложила стрелу, натянула тетиву и, повернувшись к мишени, прищурилась. Ее ястребиное зрение проникло сквозь мягкий сумрак надвигающегося вечера и различило цель. В самой сердцевине мишени торчала не вынутая стрела, пущенная туда Ланкастером. Леди Джейн завела локоть повыше, повинуясь чему-то безотчетному, похожему скорее на воспоминание или сон, чем на здравый расчет или усвоенный наяву навык. Она повела плечами, будто примериваясь, взяла на полдюйма выше (ни под одной пыткой она не смогла бы рассказать, почему решила действовать именно так!) и выпустила стрелу. Та пронеслась, запела на лету: и вошла в стрелу Ланкастера, расколов ее пополам. Леди Джейн нервно зашагала к мишени, уже зная, что натворила что-то не то. Она просто остолбенела, узрев результат своего первого выстрела. Бедняжка испуганно и поспешно выдернула обе стрелы и, доломав расколотую об колено, спрятала обломки в карманах фартука. Потом рысью побежала к скамье. Мистер Ланкастер смотрел на эту сцену из окна. Он заложил руки за спину и не шевелился, даже, казалось, задержал дыхание, покуда стрела не попала в цель, а мисс Мердстон не начала шнырять по лужайке, пытаясь замести следы своего преступления. Выражение же его лица мы не можем в полной мере здесь описать: на нем проступили по очереди гнусная ухмылка, изумленная растерянность и – наконец – пусть и всего на миг – глубочайшая и самая искренняя боль. Он ни словом не дал ей понять, что проследил за этим маленьким инцидентом, однако само происшествие навсегда врезалось в его (и без того измученную множеством других историй) память. Но, впрочем, время шло, уроки пришлось отложить, а следовательно, и оставить в покое упертую леди Джейн. К моменту, когда мисс Мердстон достигла пика своих дамских страданий и стала совершенно невыносимо ворчлива, мистер Ланкастер решил, что самое время выехать на охоту и пострелять расплодившихся ранней весной кроликов. Ими просто кишели окрестные леса и поля. Угодья на несколько миль вокруг поместья принадлежали славному роду Ланкастеров, так что он мог совершенно свободно пользоваться ружьем, револьвером или любым иным оружием. Но, сказал он ошеломленной мисс Мердстон, нет ничего лучше, чем охота на зверя с вложенной в тетиву стрелой. Хоть она и сочла это проявлением крайней и даже богопротивной экстравагантности, возражать тут было нечего. И лес, и кролики, и лук, и стрелы – все здесь было в его владениях, стало быть, и в его власти. И вот мистер Ланкастер уехал, пообещав вернуться, по его же словам, «когда мне наскучит таскаться по холмам, может, завтра или чуть позже». Он сообщил также, что в таких путешествиях обыкновенно ночует у фермеров, которые принимают его как хозяина и неизменно очень приветливы. Леди Джейн поняла, что заскучает без него, когда он только седлал коня. Опять-таки с несвойственной инвалиду ловкостью он все делал сам, помогая себе здоровой рукой и даже зубами. Затягивал подпруги и поправлял седло. Конь его, привычный к такому обращению, стоял терпеливо и иногда поворачивал голову, чтобы фырканьем ласково подбодрить хозяина. Мисс Мердстон хорошо понимала, что ее недомогание сделало ее скучной для него, словно бы стерло ее вовсе из его восприятия, превратило в ничтожество, в тень, в пустоту. Мужчины никогда не желают знать подробностей, думала она. Никогда не желают знать правды, уж если на то пошло. И вообще. Неизвестно, чем он занимается на фермах, может, пьет пиво и хохочет, слушая похабные истории всякого простонародья, а, может, валяет в сене какую-нибудь грудастую девку… И, тяжело вздохнув, мисс Мердстон пощупала собственные плоские титьки, с сожалением вынужденная признать: даже налитые ежемесячной пухлостью, даже сладко ноющие от трения о корсет, они так и оставались совершенным пустяком и самой бестолковой частью ее тела. На следующий день Падрик принес почту. Мисс Мердстон забрала у него стопку газет и иллюстрированных журналов. - Сегодня в газетах ужасно интересные вести, - сообщил ей Падрик. Леди Джейн не находила никакие из вестей интересными и вообще считала все печатные публикации, кроме некрологов и объявлений о свадьбах и крестинах, сущим вздором. Она скептически подняла бровь. Но Падрик был слишком воодушевлен, чтобы это заметить. - В Лондоне, говорят, убили главу зловещей банды, - он понизил голос. – Тех, что возили опиум, понимаете? Слыхали вы о таком? Леди Джейн не изменилась в лице, и слава Богу, потому что, разумеется, Падрику и всем остальным вовсе не обязательно было знать о печальной судьбе Эдварда Мердстона. - Разумеется, - сухо ответила она. - Вот, пишут, что этого джентльмена с самых вершин… - Лондонского дна, - насмешливо закончила она за мальчишку, видя, что он не может подобрать слов. Падрик иронии вовсе не понял. - Да, так вот! Лишили головы, словно гильотиной, р-раз! И долой! Да так ровнехонько, что ни капли крови лишней не пролилось. А потом подали эту самую голову на торжественной вечеринке у других торговцев контрабандой. И, пишут, лондонские преступники высшего ранга так напуганы, что сами идут в Скотланд Ярд за защитой! Мисс Мердстон хмыкнула. - Все это чистая правда, я считаю, - не унимался Падрик. – Это произошло в Олд Ничол. Это такое место, мэм, где и правда могут твориться всевозможные дела! - Ну, и откуда тебе-то знать? - Да уж знаю, мэм, - важно сказал Падрик. – Читаю в газетах, там много пишут про таинственные места! А еще там много заведений. Таких здесь, у нас, отродясь не бывало, заведений-то, мэм. Даже в Брайтоне. Меня папаша и в Брайтон никогда не пускает, говорит, стыд и срам. А мне б хотелось поглядеть, мэм. Там поют песни и танцуют, и всякое делают. Вот бы мне побывать там и встретить девчонку. Говорят, сущие красавицы. Очень высокомерны. Но прекрасны… Он вздохнул. - Ничего хорошего в подобных кварталах не бывает, - кисло проговорила леди Джейн. – Сплошные грязь и отчаяние. Продолжать она не стала, тем более что Падрик вряд ли поверил бы ей, ибо почитал леди Джейн за существо высшего толка, совершенно не знакомое с реалиями Олд Ничол. Пусть так, решила она. Пусть лучше будет так. Она развернулась, чтобы уйти, но мальчишка полез в свою холщовую сумку на плече: - Постойте, мэм. Чуть не забыл же! Еще вот… Письма! Он отдал ей пачку конвертов. Леди Джейн сунула ему мелкую монетку и отправилась в дом. Она аккуратно разложила все на столе в библиотеке, стараясь не думать об алом альбоме. Писем было немного: от некоего лондонского поверенного в делах Ланкастеров, из-за границы (любопытная дама прочла обратные адреса: Париж, Лиссабон, и, Боже правый, Калькутта). Наконец, она взяла в руки и рассмотрела поближе простой белый конверт. «Для мисс Джейн Мердстон, поместье Ланкастеров «Утес», Уэртинг, графство Сассекс». Леди Джейн замерла. Почерк не был ей знаком, и более того: он был весьма неряшлив и неровен, будто человек, надписавший конверт, не вполне овладел не то, что чистописанием, а даже английским языком. Рядом с ее именем осталась маленькая клякса. Она вскрыла конверт. В руки ей выпал листок простой сероватой бумаги. Теми же крупными кривыми буквами выведена была всего одна строка, да и та с ошибкой: «ТЫ В ОПАСНОСТИ. БЕГИ ОТ НЕГО. ЧЕМ СКОРЕЕ ЧЕМ ДАЛЬШЕ ТЕМ ЛУДШЕ» Она перевернула листок. Разумеется, ни подписи, ни следов, указывавших на отправителя, не было. Мисс Мердстон поспешно спрятала конверт и письмо в карман фартука. Ее охватила крупная дрожь, никак не желавшая пройти. Затем бедняжку бросило в жар. Во рту пересохло. Когда она, не помня толком, как это сделала, прошла на кухню и налила себе стакан воды, то поняла, что руки ее ходят ходуном. Вода расплескалась. Зубы выстукивали о стекло какой-то быстрый, тревожный ритм. Вскоре, однако, она заставила себя успокоиться. Леди Джейн принялась перебирать в уме, кто мог бы сочинить столь гадкое послание. По правде говоря, кто угодно. Почерк не был похож на почерк мадам Бувилль или руку братца, черт бы их обоих побрал, но у них хватило бы ума подговорить накарябать эту пакость какого-нибудь забулдыгу. Хватило бы и пенса, чтобы оплатить дешевый конверт и отправить по адресу Ланкастера. Может, это шуточки того мальчишки, Дэвида, говорят, он стал довольно известным писакой… Как это в его стиле. Врагов у мисс Мердстон, надо признать, было немало. Такова уж была ее суровая жизнь. Повсюду ей попадались завистники, негодяи и просто ничтожные твари. Такие злобные размышления приободрили леди Джейн. Она всегда становилась бодра, если сталкивалась с опасностью, как говорится, нос к носу. Правда, сейчас все было немного иначе. Мисс Мердстон не могла не признать: ее первоначальное оцепенение и тревога были вызваны как раз неизведанностью, туманным и тревожным предчувствием, будто за криво нацарапанными буквами кроется нечто большее, нечто непонятное и зловещее. Она вновь и вновь перечитывала письмо, и, наконец, измучившись, с досадой сунула его в карман. Набросив на плечи шаль, зябко поеживаясь, вышла на крыльцо. К ее изумлению, солнце уже клонилось к закату. Она провела в метаниях целый день, не сделав ничего полезного. Это еще больше взбесило энергичную мисс Мердстон. Она схватила метлу и отправилась к садовым аллеям. Тогда ворота и растворились, впустив на дорожку, ведущую к дому, скособоченного в седле всадника. Он сидел как-то странно наклонившись, будто пьяный. Голова его была низко опущена. Конь мистера Ланкастера шел неровно и тревожно фыркал. Леди Джейн ничего не оставалось, как броситься к нему. Подбежав же, она увидела вот что. Клетчатый теплый плащ с левой стороны был темно-алого цвета, и на белую гальку падали медленные, тяжелые красные капли. Мисс Мердстон, в таких обстоятельствах всегда приходившая в состояние холодной готовности к любой неприятности, включая разверзшиеся небеса, град, глад, мор и огонь, подхватила всадника под мышки и стянула из седла. Тяжело опершись на нее, мистер Ланкастер, бледный, как сама смерть, разлепил сухие губы и с ухмылкой процедил: - Все не так страшно, как выглядит. Ах, леди Джейн, моя дорогая леди Джейн!.. С этими словами он потерял сознание. Мисс Мердстон опустила его на землю и распахнула набрякший от крови плащ. На боку чуть ниже сердца охотничья куртка, жилет и даже рубаха были разорваны и залиты густо блестевшей кровью. А под всем этим шевелилась от сбивчивого дыхания рваная рана, открывавшая ошметки мышц и сухожилий. На мгновение он очнулся и поглядел в лицо мисс Мердстон грустным, почти виноватым взором. Его ресницы были мокры от слез. - Неужели вот так? И теперь? Умереть в объятиях любимой женщины… - забормотал он. - Оставьте ваши дурацкие шутки, - отрезала она. Леди Джейн сразу поняла, что бедолага бредит. А потом, не теряя драгоценного времени, охнув от напряжения, она подняла несчастного на руки и потащила к крыльцу.