Глава 7, в которой для мисс Мердстон наступает весна

На побережье пришла весна – настоящая весна, очаровательная в своем самом первом, юном порыве. И, хотя порой солнечные деньки сменялись холодными, истеричными дождями, природа словно бы пела в предвкушении новой жизни. Новая жизнь открывалась не только перед лютиками, рододендронами, примулами, падубом и терновником. Новые перспективы открылись перед скромной экономной поместья Ланкастеров. И, надобно заметить, перспективы эти были весьма интригующими. Несмотря на то, что мистер Ланкастер был тверд в своем обещании «не срывать цветок невинности» леди Джейн, во всем остальном он предавался самым похабным страстям, какие только может выдумать человек, изнывавший со скуки добрых восемь лет. Его умение обставить все как некий комплекс отвлеченных наказаний, якобы призванный дисциплинировать ум и совесть бедной мисс Мердстон, придавали всему оттенок еще большей извращенности. Была ли мисс Мердстон потрясена и унижена? Да, разумеется. Была ли она шокирована и испытывала ли муки телесные так же, как и душевные? О, еще бы. Согласилась бы она прекратить? Да ни за что на свете. Вот как низко пала эта достойная во всех иных отношениях дама. Но прежде, чем мы перейдем к подробному описанию происходивших в поместье Утес непотребств, заметим, что, во всех других аспектах жизнь мисс Мердстон значительно улучшилась. Она получала щедрую плату: неизменно. Она купила себе роскошную кашемировую шаль, такую дорогую, что боялась даже лишний раз развернуть. Шляпку с фазаньим пером, лавандовое масло для ванн, а еще прелестные, хотя и недорогие, серебряные гребни для волос. И кружевной пеньюар. Портнихе в Брайтоне были отосланы мерки, отрез темно-розового муслина с узором в виде маленьких букетиков жимолости и крошечный кусочек бельгийского кружева, и вскоре у мисс Мердстон завелось ЕЩЕ ОДНО платье.  Падрик всегда являлся помочь ей, не пропуская ни дня из своего расписания. Вместе со своей нанимательницей он расчистил старые конюшни, привел сад в порядок, разбил клумбы и посыпал песком дорожки, подстриг кусты, вычистил трубы во всех каминах поместья и выколотил все ковры от зимней пыли. Мисс Мердстон носилась вокруг, засунув свои косы под белый чепец, раздавая приказы, засучив рукава, неутомимая и свирепая, как прежде. Тем не менее, юный ирландец стал замечать… Тут будет уместно сказать, что он испытывал в отношении леди Джейн чувства, схожие разве что с ее чувствами к мистеру Ланкастеру, но стократно усиленные невинностью Падрика и отсутствием всякой похоти: восхищение, очарованность и готовность исполнить любой приказ, даже если бы он состоял в том, чтобы сигануть в костер или напиться купороса. Так вот, его полный беззаветной любви взор стал замечать, что леди Джейн, во-первых, заметно приободрилась. Во-вторых, щеки ее покрылись здоровым румянцем, а глаза, прежде исполненные мрачной печали и недоверия, теперь заблестели, будто два чистейших сапфира. В-третьих, она стала как-то добрее, что ли. Одним словом: весна была ей к лицу. Весна и морской климат. Так, по крайней мере, рассудил наивный и добросердечный юноша. В чем-то он, конечно, был прав. Вдобавок к маленьким радостям добавились еще несколько. Так, Ланкастер купил для выездки прекрасного жеребца, и, хотя леди Джейн поначалу категорически отказывалась, любопытство в ней возобладало. И она влезла в купленное вместе с конем (по случаю, как уверял ее мистер Ланкастер, просто чисто случайно) дамское седло. Теперь она спускалась к морю и совершала конные прогулки, столь полезные для здоровья и укрепления духа, разума и нравственности (насчет последнего, конечно, мы не можем с уверенностью сказать… Да и не скажем вообще). Кроме прогулок верхом, были еще пешие прогулки. Сумрачный нрав леди Джейн смягчался от вида цветущих полянок с крокусами и подснежниками, и иногда она доходила до того, что приносила в дом букетики пролески или мать-и-мачехи. А пару раз даже останавливалась в рощах, чтобы послушать пение дрозда или задумчиво поглядеть в морскую даль, которая виднелась за ветвями на краю обрыва. Ни в коем случае не возьмемся утверждать, будто мисс Мердстон допускала в себе хоть каплю романтических переживаний: нет. Но все же что-то в ее душе шевелилось и расправлялось от этих мгновений: так распускается едва раскрывшийся бутон, когда приходит его время цвести. Ланкастер, от скуки ли, или (что вероятнее) от нежелания отпускать, так сказать, бразды контроля, часто брался ее сопровождать. Бывало, он становился так великодушен, что производил нечто вроде светской беседы, неторопливой и задумчивой, сдобренной лишь колкостями с обеих сторон, которыми они перебрасывались скорее по укоренившейся привычке, чем из сатанинской злобы. Мистер Ланкастер, как убедилась леди Джейн, при желании мог проявить чудеса дружелюбия и умения располагать к себе. Он очень ловко выведывал у мисс Мердстон всякие подробности ее детства и юности, те мелкие детали, которые никак не могли представлять интереса, разве что досужего. Казалось, он живо участвовал и как будто даже сочувствовал, и язык у леди Джейн постепенно развязался.  Она рассказала ему о том, как мучилась стыдом из-за своего несуразного роста, как хотела даже уйти в монастырь, и как ей в этом было отказано, под предлогом того, что, дескать, характер у нее неуживчив. Разве это так?! – возмущалась леди Джейн, разглядывая пенные, длинные волны прибоя. В волнах топтались кулики и смешно, суетно бегали туда-сюда. Ланкастер деликатно помалкивал, пряча улыбку. Конь его аккуратно шел рядом с жеребчиком леди Джейн. Разве можно отказывать истинно верующему человеку на основании такого пустяка? – горячилась мисс Мердстон, видимо (как заключил мистер Ланкастер) все еще горько переживавшая свою отверженность. - Я знавал девицу, желавшую так же стать… - начал он, когда поток ее жалоб иссяк. Она резко обернулась, и ветер подбросил шляпку с фазаньим пером. Пока леди Джейн торопливо придерживала ее и подвязывала потуже ленту под подбородком, Ланкастер успел перехватить полный изумления взгляд. - Знаю, - сказал он. – Что я не должен так говорить о тех видениях. Но иногда я принимаю их за собственную память. Иной-то у меня все равно нет. - Вы никогда не говорили, что именно вам привиделось, - осторожно произнесла леди Джейн. Он печально и тепло усмехнулся: - О. Я прожил целую жизнь там, в том сне. - Гм. Она, хотя бы, была интересной? - Опасной. И, как любая жизнь, полна ошибок. Но теперь ничего не исправить. И я с нежностью вспоминаю все, даже самые глупые ошибки и даже самые кровавые чудеса. Она нахмурилась, а мистер Ланкастер засмеялся в голос: - Нет, дорогая леди Джейн, я никак не смогу рассказать вам без того, чтобы не прослыть помешанным. Доктора уверены, что мне нельзя лелеять эти воспоминания. Это все постепенно уйдет. Уйдет в небытие. Он пожал плечами и отвернулся, словно ему стало стыдно. - Вам, должно быть, крепко досталось, - пробормотала леди Джейн. Заметим в скобках, что это был второй в жизни проблеск сострадания в ее угрюмой душе и он вновь причинил ей ужасный дискомфорт. Мистер Ланкастер истолковал ее кислый вид по-своему: - Я не так безумен, как могу показаться. Я привык крепко стоять на земле. Будь я ранен «там», и привидься мне все это, - он быстро, небрежно обвел рукой побережье под меловыми скалами и саму леди Джейн, - я, верно, тоже постарался бы все забыть. Нам пора возвращаться. Поднимается прилив. Да, безусловно, мисс Мердстон жила в эти дни в состоянии довольства и даже, может быть, счастья. Но у каждой монеты есть две стороны. Опишем же ту, что была скрыта от глаз посторонних, и являла собою такое торжество разврата, что, возможно, иной читатель поторопится закрыть нашу повесть. Но таково требование истины, ибо без истины все теряет смысл. На следующий день после торжественной экзекуции, ознаменовавшей собой начало мытарств леди Джейн, мистер Ланкастер был особенно весел и оживлен. Мисс Мердстон не могла похвастаться столь беспечным расположением духа, ибо еще накануне обнаружила, что задница у нее нещадно болит при всякой попытке присесть, хоть на простой табурет на кухне, хоть на мягкое кресло в гостиной. Не то, чтобы это помешало ее обычному вечернему ритуалу, скорее, даже сильнее распалило страсть. И тем не менее, при виде радостной физиономии хозяина наша суровая экономка скорчила самую кислую мину. Пока она причесывала его и поправляла безупречно повязанный шелковый галстук в его костюме, Ланкастер с любопытством вглядывался в ее черты. - Вас что-то беспокоит, леди Джейн? – ласковым голосом, наконец, осведомился он. - Ровным счетом ничего, - пробурчала мисс Мердстон. - Может быть, я могу чем-то помочь? - Если будете стоять смирно. И помолчите. - Вот как. А мне показалось, у вас как будто бы руки подрагивают. - И с чего бы? – съязвила она. – Ведь и поводов не было. - Повернитесь. - Простите? - Повернитесь спиной ко мне. Она так и сделала, хотя и закатила глаза, понимая, к чему все идет. Мистер Ланкастер опустил обе руки и начал медленно поднимать ее юбки. Возился он недолго, и, стянув с мисс Мердстон панталоны, тихонько присвистнул. Две прекраснейшие половины белоснежной плоти были отмечены четырьмя ровными полосами. Ссадины уже начали заживать, став тоненькими чертами на покрытой бледными синяками-завитушками, но в целом безупречной кожи. Картина была прекрасна в своей первозданной нетронутости – и в том, с каким изяществом поверх картины пыток была нанесена подпись изувера. - Кажется, вам нужно немного лекарства, - все с той же сахарной интонацией пропел Ланкастер, - вам ведь не больно сидеть на вашем… Хм. Прелестном седалище? - Нисколько, - из чистой вредности соврала мисс Мердстон. - А я все-таки настаиваю. Наклонитесь вот тут, через изножье. Она исполнила приказ, размышляя, не сказать ли ему какую-нибудь гадость, и тотчас отвергнув эту мысль, поскольку ее позиция мало располагала к обмену любезностями. К тому же она, пользуясь полным правом и ничуть не таясь, вдыхала запах от простыней, на которых спал мистер Ланкастер – слабый аромат лаванды, шалфея и какой-то особенный запах, чистый, крепкий и спокойный, похожий на аромат трав на взморье или костра, разведенного поближе к морскому прибою.  Мистер Ланкастер принес с каминной полки мазь, которую доктор Дэвис оставил для скорейшего заживления его раны. Он с неожиданной нежностью прикоснулся к афедрону мисс Мердстон. Это было приятно. Немного болезненно, но приятно. Однако после того, как пальцы Ланкастера оставили на коже мягко-скользящий, слегка щипавший след, дерзкий эсквайр не отстал. Он опустился на колени и осторожно подул на каждую половинку. Леди Джейн могла бы захихикать, если бы не поняла, к своему ужасу, что ее секретная пышка немного увлажнилась. Догадался и мистер Ланкастер. Он прикоснулся щекой к ее бедру, а затем высунул длинный, темно-розовый, как у льва язык и провел мокрую дорожку: сверху вниз и снизу вверх. Вкус был божественен. Он еще какое-то время целовал ее бедра, полноватые, округлые, но странно сильные, словно наполненные под кожей стальными мускулами, а не мягким жирком. Потом чуть подтолкнул мисс Мердстон вперед: и она ткнулась лбом в простыню. (***)