Глава 8, в которой мистер Ланкастер открывает новые грани порока, а мистер Шейн дегустирует булочки

Незадолго до приезда мистера Шейна леди Джейн вляпалась в авантюру, пути назад из которой не было. Нет, мы не имеем в виду все те беспутные шалости, которым эта дама предавалась вместе с Ланкастером. Дело в том, что она решилась, так сказать, вернуться на путь истинный в смысле духовном. А точнее, она отчаянно соскучилась по обществу. Посреди деревни, в пристойной каменной церквушке, как сообщил ей Падрик, два раза в неделю собирались все лучшие люди окрестностей: пожилые благотворительницы, их приживалки, набожные дамы из богатых, небогатых и совсем бедных поместий, городские сплетницы, в общем – вся женская часть этого уголка старого доброго Сассекса. Разумеется, захаживали и мужчины, но леди Джейн, немало проведшая в вихре подобного рода собраний, прекрасно знала, что роль их была невелика, а позиция в, так сказать, иерархии добродетельных прихожан – невысока. Впрочем, поскольку собрания эти были регулярны и аккуратны, многие джентльмены, особенно те, кто в силу возраста утратил азарт к иным развлечениям, с удовольствием собирались под сводами церкви, чтобы провести лишний часок в приятной компании и поболтать о политике, погоде, урожае и проклятых французах, чтоб их. Службы вел отец Спарроу, плешивый старец с обманчиво-ветхим обликом и пронзительным взором бледно-голубых глазок. Этими глазками старичок мог высмотреть буквально все: малейшие изменения в ширине талии очередной молодой вдовы, указывавшие на то, что слухи о ее шашнях с торговцем шерстью – вот вообще не слухи, и скоро состоятся-таки стыдливые крестины. Бледный вид пожилой леди, явно намекавший на то, что она пропустит пару служб, и ему, мистеру Спарроу, придется тащиться к ней в усадьбу самолично, чтобы собрать пожертвования. Стыдливый взор юнца, набедокурившего в игровом салоне Брайтона, слишком густой румянец смазливой горничной при тайных взглядах на оного юнца. И так далее, и тому подобное. Отец Спарроу был достаточно добр, чтобы прощать все грехи и грешки своей паствы, но достаточно умен, чтобы понимать: природа человека порочна, распри неизбежны, и, если уж они вспыхивают, лучше всего обращать их для пользы дела. Иными словами, это был матерый интриган, вечно державший своих подопечных в тонусе таким образом, чтобы ни одна из высокородных леди, претендовавших на власть и влияние в общине, не могла заполучить ее полностью. Вот в это-то собрание, скорее, достойное называться клубком змей, и вторглась неуклюжая экономка Ланкастера, возбудив, само собой, живейший и отнюдь не самый добрососедский интерес. Когда она первый раз появилась на воскресной службе – в своем черном платье и черной мантилье, в шляпке с пресловутым фазаньим пером, все уже чинно расселись по местам. Шаги мисс Мердстон по каменному полу прохода звучали как метроном, отстукивавший секунды до оркестрового крещендо. Сначала на нее оборачивались, потом зашептались. Леди Джейн, прекрасно представлявшая себе эмоции собравшихся, прошла, держа спину прямо, к первым рядам скамей и уселась на свободное место. Она чинно расправила складки платья, подцепила заточенной в перчатку рукой молитвенник и положила себе на колени. Явившийся прочесть проповедь отец Спарроу, как и многие другие, не сводил с новоявленной прихожанки внимательных глаз. Говорил он всегда негромко и с бархатной, вкрадчивой интонацией, специально рассчитанной таким образом, чтобы заставить паству прислушиваться, и чтобы каждый шепоток был явственен и послужил причиной укоряющей улыбочки святого отца. Однако в тот день этот хитроумный прием пропал втуне: не в силах удержаться, обитатели Сассекса вовсю делились своими впечатлениями, домыслами и прочей важной информацией относительно статной гостьи. Леди Джейн казалось, что она слышит нечто вроде «Живет там одна…», «Любовники?», «Из Лондона», «Говорят, что сжила невестку и брата со света» и так далее, и тому подобное. Наконец, и сам отец Спарроу не выдержал и предложил всем послушать пасхальный гимн в исполнении хора мальчиков, которым руководил с большим рвением. Но и под ангельские звуки юных голосов до чуткого слуха мисс Мердстон долетали обрывки слухов и сплетен. К ее чести, заметим: несмотря на столь неприятную обстановку, леди Джейн твердо решила, что все это «чепуха» и отнюдь не достойно ее внимания. Она присоединилась к общей молитве, громко и нараспев читая священные строки, что вызвало несколько отчетливых смешков, особенно на задних рядах, где традиционно болтались местные повесы и зубоскалы. Голос ее, когда она повышала его и волновалась, действительно, для непривычного уха звучал так, будто ослицу куда-то тянут на веревке, а она упирается. С другой стороны, леди Джейн считала свой голос вполне приятным и – что самое главное – звучным. А самое главное: благодаря идеальной памяти и большому количеству свободного времени в юности, она знала все священные тексты наизусть. Этим фактом леди Джейн чрезвычайно гордилась. Потому и не собиралась переходить на невнятное бормотание, каковым предпочитали отделаться иные беспутные особы, не знавшие ни строки. После службы отец Спарроу объявил о благотворительном пасхальном собрании Общества содействия бедным. Сбор сливок местного общества должен был тотчас состояться в гостиной его дома, пристроенного позади церкви. Тут-то леди Джейн втайне возликовала. Это была ее стихия. Действительно, она как ни в чем не бывало вошла в большую квадратную комнату, обставленную со скромным обаянием. Ей пришлось чуть пригнуть голову, чтобы не стукнуться лбом и не сломать, не приведи Господь, обожаемое фазанье перо. Отец Спарроу пожал ее протянутую руку (про себя отметив, что подала она ее с таким видом, с каким обычно епископ дает для лобызания святейшую длань). Затем он представил нашу прекрасную экономку всем собравшимся и попросил любить и жаловать. Ни того, ни другого они делать не собирались, но с порцией сиропных улыбочек рассыпались в вопросах и восклицаниях. Смысл их сводился к тому, что, дескать, наконец-то хоть кто-то в поместье Ланкастеров вернулся в лоно истинной веры. Выражали надежду, что леди Джейн заменит миссис Хэм, достойную вдову и превосходную христианку. По их лицам леди Джейн тотчас прочла, что нет, уж если кто и заменит, так точно не эта оглобля из Лондона, и что да, они собираются изжарить ее на медленном огне своего осуждения. В ней взыграл бойцовский характер, приправленный неописуемой упертостью. Дамы (а Общество состояло преимущественно из них, мужская часть была представлена лишь самим мистером Спарроу и его унылым, запуганным слугой) расселись, достав свои рукоделия. Тогда мисс Мердстон выбрала стул рядом со святым отцом и начала разглядывать всех по очереди. Когда они сдавались под пристальным, почти немигающим взором ее круглых глаз и поднимали головы от вышивок и вязанья, она одаряла их самой фальшивой улыбкой на свете. Обсуждали два вопроса. Для начала Общество содействия бедным довольно здраво рассудило, что, необходимо направлять юношество из пьянствующих семей, вроде семьи Падрика, на путь истинный. Предполагалось направить их туда при помощи раздачи открыток с разными цитатами из Святого Писания. Открытки следовало надписать красивым почерком. Баронесса Элизабет Талли, тощая дама с нервным лицом, привыкшая всем заправлять с высоты не только своего поместья (которое, как и дом Ланкастеров, гордо высилось на одной из прибрежных скал), но и своего древнего титула и большого богатства, вызвалась это сделать. Она сообщила, недовольно поглядывая на леди Джейн, выпучившую «эти ее глупые зенки» (цитата из позже сказанного миссис Талли своей компаньонке) что, мол, ее почерк несравненно лучше всех иных. Кучка подхалимок тотчас закивала. Мисс Мердстон, выслушав панегирики почерку и доброте баронессы, вдруг произнесла своим зычным голосом: – Боюсь, что ваши щедрые дары пропадут зря. У Падрика шесть братьев, а читать умеет только он один. Повисла неловкая пауза. – Что вы имеете в виду? – высокомерно спросила леди Талли. – А то, – невозмутимо и по-прежнему громко отвечала леди Джейн, – что, ежели мы хотим вырвать юную поросль с пути порока, не лучше ли устроить для них школу и дать им немного образования? Еще никому не повредило читать, писать, складывать цифры и иметь изящные манеры. Обстановка немедленно накалилась. – Может быть, вы имеете большой опыт в воспитании сирот, я не знаю. Или, – проговорила баронесса, обводя взглядом своих подруг, – в организации подобных школ? Просветите нас, милая леди Джейн. Все, что я слыхала о ваших успехах, так это то, что в Лондоне у вашего братца была всего лишь фабрика по производству дешевого вина, где юношество обучалось… Бог ведает, чему… Так чему же? Все угодливо захихикали. – Я не стану сейчас держать отчет о делах моего брата, – отрезала мисс Мердстон. Положение ее было шатким, но она, что называется, уже закусила удила. – Тем более, что я о них понятия не имею. – И тогда не имели? – с нарочитым сочувствием встряла старуха Тиррел, сидевшая в углу в окружении каких-то рыжих, совершенно одинаковых девиц разного возраста. – Разве это не вас поставили надзирать за кучей юнцов-беспризорников? – Это было слишком давно, – отмахнулась леди Джейн. – И речь теперь не обо мне, и уж вовсе не о брате… Я лишь говорю о вещах, которые любому здравому человеку покажутся разумными и честными. – И что неразумного в цитатах из Писания, позвольте спросить? Ваш хозяин, конечно же, вольнодумец и Господь знает, каким идолам поклоняется… – Вы ничего о нем не знаете, – перебила храбрая леди Джейн. – Конечно, не знаем. Ведь он сам не желает входить в общество. – Это его личное дело. – В этом-то и проблема, милая моя, – приосанилась миссис Талли. – Ибо мы все силимся понять, почему же вам противна мысль о том, что слова истины могут наставить человека на истинный путь… – Такая мысль мне вовсе не противна. – Значит, это влияние вашего хозяина. – Да он вовсе… – Милочка, уж поверьте, иногда все бывает наоборот, – опять влезла миссис Тирелл, – иной слуга так вышколит хозяина, что только диву даешься. Я прожила достаточно, чтобы понимать, какой властью они могут над нами обладать! Особенно смазливые девчонки или, если хозяин, как говорится, прожженный шпагоглотатель… – Бабуля! – с тревогой вскрикнула какая-то из рыжих внучек. Бабка, видимо, привыкшая к вседозволенности в речах, каковая бывает неплохим подарком к почтенным годам, вошла в раж и радостно закончила: – Тогда смазливые юнцы. Ну, а в отношении мальчишки Ланкастеров и нашей статной мисс Мердстон хочу заметить только одно: женщина она выдающаяся, ведь правда? Наверняка блудный сын Ричарда теперь по струнке ходит. Это и к лучшему. Характер у него в отца: гневлив, упрям и бестолков. Может, хотя бы женский разум в их доме возобладает. Какие-то двусмысленные улыбочки и смешки пронеслись по комнате. Леди Джейн вспыхнула до корней волос. – Я все равно не понимаю, как открытка может считаться подарком, – с жаром воскликнула она. Она хотела добавить «какая-то жалкая», но посчитала, что и без того ее, вместе с Ланкастером, уже записали в грешницы, отступницы и бунтарки. – А кто вам сказал, что только открытка? – холодно бросила баронесса, задрав повыше свои жидкие бровки. – У нас будут еще корзинки. Вы бы дослушивали, прежде чем лезть на рожон, дорогуша. Полезный навык во всех отношениях. Отец Спарроу внимательно наблюдал, пытаясь понять, насколько опасна или полезна будет новая вражда, и каковы шансы у мисс Мердстон на победу. Все-таки она представляла самый богатый дом окрестностей – по крайней мере, если верить слухам, ибо младший Ланкастер ни единого раза не сделал ни одного пожертвования. На сторону новенькой, к тому же, явно склонялась леди Тирелл, знатная интриганка. Зато миссис Талли покамест оставалась самой щедрой из жертвовательниц, и потому… – Дамы, – воззвал старый хитрец, когда, казалось, обе перейдут к настоящей перепалке. – Мы обсудим вопросы широкого масштаба позже. Пока нам нужно сосредоточиться на пасхальных подарках. Благодарю вас, баронесса, что вспомнили о корзинках. Действительно, вернемся к ним. Началось обсуждение, кто приготовит то или се. Мисс Мердстон, чьи кулинарные таланты, как мы уже знаем, нельзя было отнести к разряду ее несомненных (и вообще каких-либо) достоинств, сидела молча. До поры, пока старуха Тиррел не обратилась к ней: – Конечно, от вас, милочка, никто не просит участия. Но, боже мой, что за булочки пекла миссис Хэм! С шафраном, с корицей… Все согласно закивали, вспоминая пресловутые булочки Ланкастеров. Леди Джейн и сама не поняла, как это сорвалось с ее губ: – Разумеется, я тоже могу! Мои булочки просто превосходны. Снова ее одарили скептическими взглядами: и сердце ее затрепетало в предчувствии битвы. Вот так она оказалась в эпицентре приключения, о котором и подумать бы прежде не могла. Не то, чтобы ее жизнь не поменялась круто с момента приезда к Ланкастеру, но… Булочки были так же далеки от мира мисс Мердстон, как, скажем, резьба по слоновой кости. И все же оставшиеся до следующего собрания дни она посвятила изучению очередных кулинарных книг, а Падрик провел, бегая туда и сюда и принося ей из лавки корзины с мукой, специями, тростниковым сахаром, дрожжами разных сортов и прочими совершенно необходимыми в трудной миссии вещами. Так продолжалось до дня, когда в поместье вернулся мистер Шейн. Мистер Шейн, покинув карету, согнувшись под тяжестью огромного груза на своей спине, поднимался к дому Ланкастера, и еще издалека почувствовал пленительный аромат. То пеклась вторая или третья партия изделий, призванных не посрамить чести мисс Мердстон. Запах был таким волнительным, что, суровый отшельник, едва дотащив до сарая свой тяжеленный груз и не смыв дорожной пыли, тотчас направился к заднему крыльцу. Подойдя к приоткрытой двери на кухню, он почувствовал жар от гудевшей пламенем печи и услышал обрывки разговора, который лучше было бы назвать перебранкой. Мистер Ланкастер говорил: – Не понимаю, что это на вас нашло, леди Джейн. Отвечал ему голос женский, сварливый и недовольный: – Я обещала, что внесу свою долю в подарки для бедных. – Боюсь, что ваша доля потребует от этих ваших бедняков иметь крепкие зубы и еще более крепкие желудки. Молчание. Леди Джейн металась по кухне, вынимая противни и формочки. Аромат сбивал Шейна с ног. – Зачем вам понадобилось участвовать в этой глупейшей затее? Готовите вы прескверно, а в деревне о вас, наверняка, не самого высокого мнения! – Кто-то же должен был. – Должен? С какой стати? – Потому что мы ДОЛЖНЫ исполнять свой долг! – крикнула леди Джейн, явно взбешенная его нытьем. – Кто это вам сказал? И разве я не запретил вам сплетничать с окрестными бабами? – Это благородные леди и святой отец! – Старый пройдоха и куча престарелых дур. – Ваше мнение. – Полагаю, вам следует его разделять. – Я сама разберусь, что мне думать и что мне делать! – Боюсь, вы плохо знаете людей, – холодно отозвался мистер Ланкастер. – Вы, как всегда, слишком поглощены мыслью о своей непогрешимой правоте и даже не замечаете… Пасхальные корзинки, боже мой. Какая чушь и лицемерие! – Знаете, мне недосуг обсуждать с вами ваши греховные измышления! У меня на подходе еще одна партия! – Партия несъедобной дряни, ну, конечно. Сколько вы уже истратили на масло, муку и прочее? – Вам жаль своих денег? – Мне жаль ВАШЕГО времени, а также и вас, глупой женщины, не понимающей, в какое… Проклятье. Я боюсь, мне придется запретить вам подобные увеселения, леди Джейн! – Только попробуйте! Мистер Шейн толкнул дверь и вошел. Ланкастер и экономка стояли над столом, на котором на чистых полотенцах приветливо золотились круглыми боками булочки мисс Мердстон. По комнате плавал сизый дымок от слишком жарко растопленного очага. Оба спорщика наклонились через стол друг к другу, почти соединившись лбами, тыча друг в друга пальцами и напоминая карикатуру из журнала «Панч», на которой были изображены сварливый муж и строптивая жена. Не хватало только скалки в руках у огромной бабищи. Шейн хрипло хохотнул. Оба повернулись к нему, разинув рты. И тотчас отпрянули друг от друга, точно он застукал их за чем-то непристойным. – Доброе утро, – пролепетала мисс Мердстон. Платье у нее было в муке: розовое, как отметил Шейн, миленькое платьице, какого прежде он на ней не видал. Рукава закатаны. Она казалась еще симпатичнее, с румянцем во всю щеку и с убранными под кружевную косыночку, кренделем сложенными, косами. Даже как будто отъелась и посвежела. – Мистер Шейн! Вы вернулись. Прекрасно выглядите! Это было бесстыдным преувеличением. От мистера Шейна воняло навозом, лошадиным потом, да и человеческим тоже, и давно не стиранным бельем и, вообще, всем, чем может вонять от человека после тяжелой дороги. Он едва держался на ногах от усталости, и его единственный глаз глядел на мир с еще большим недоверием и недовольством. Он отодвинул стул и сел, положив локти на стол. Мисс Мердстон метнулась к кухонному столу, налила в большую кружку чаю, набросала туда щедрой рукой меда и налила жирные сливки. В стакан она налила свежего, теплого от печи молока и потащила все это неподвижно застывшему садовнику. Он не поднимал взгляда от сцепленных на белом полотенце, изуродованных ожогами, рук. Ланкастер стал расхаживать по кухне, потирая переносицу. – Это ты сделала? – спросил Шейн, наконец. – Зачем? Пока леди Джейн соображала, что ответить, ее опередили. – Видишь ли, наша мисс Мердстон решила порадовать местных бедняков своей ужасной стряпней. Пострадать должны не только мы двое. А заодно, несмотря на запрет, собирала сплетни. Наверное, ей нравится слушать гадости адрес хозяина… – ухмыльнулся Ланкастер, привалившись плечом к косяку. Он был рад видеть Шейна в добром здравии, но, как обычно, предпочитал скрывать свои благородные порывы под маской холодной насмешки. – Не рекомендую, Шейн. Все, что леди Джейн делает на кухне, скажем так: весьма далеко от совершенства. Надеюсь, не рискнешь пробовать. Мистер Шейн взял горячую булочку и откусил половину. Он задумчиво жевал, потом поглядел на мисс Мердстон, которая, нахмурившись, смотрела на него в упор. – Вкусно, – сказал мистер Шейн, прожевав и проглотив. – Очень вкусно. – О, небеса, – тотчас ощетинился Ланкастер. – Превращаемся в сумасшедший дом. Я жду тебя в кабинете. Через пять минут. И он ушел, обиженно топая сапогами. Леди Джейн, все еще разгоряченная перебранкой и тем, что на кухне, которую она уже безоговорочно считала своей, толклись сразу двое мужчин, повернулась, чтобы подвинуть Шейну стакан с молоком. Он схватил ее обнаженное запястье и больно сжал, не давая ей возможности выскользнуть: – Ты все еще здесь, – мрачно проговорил он. Мисс Мердстон задохнулась, вдруг вспомнив о гадком письме. – Это вы… – произнесла она потрясенно. Мистер Шейн не глядел на нее, но и пальцы не разжимал: – Что ты здесь делаешь? До сих пор! В его голосе слышались одновременно угроза и страдание. Это так ее поразило, что она только пропищала: – Я не… Боже правый. Пустите!.. Он отпустил. Допив молоко в три больших глотка, встал и удалился вслед за хозяином. Мисс Мердстон охватило деятельное отчаяние. Наскоро собрав на подносе булочки, сэндвичи, чай и прочее, подкралась к двери кабинета, надеясь предложить джентльменам обед. Дверь была не заперта. Шейн тяжело бухнулся в кресло напротив письменного стола и почти полулежал в нем. – Я нашел ее, – сообщил он хозяину. – Кажется, нашел. И еще принес кое-что. Там, в сарае… Леди Джейн стукнула костяшками о косяк: – Джентльмены. Не желаете ли подкрепиться? – Не сейчас, – рявкнул мистер Ланкастер. В несколько раздраженных шагов он преодолел расстояние до двери, захлопнул ее и повернул ключ. И тотчас заговорил, но голос его звучал глухо, а слов было вовсе не разобрать. Она повернулась, обиженно шмыгнув носом. Поднос в ее руках слегка позвякивал, чашки звенели. Мисс Мердстон побрела на кухню, чувствуя себя просто ужасно. Возвращение мистера Шейна выбило ее из привычной колеи. Тот факт, что теперь к ее обездоленности в плане игрищ с Ланкастером добавились еще и переживания о странных словах садовника, и предстоящие соревнования с местными дамочками в искусстве выпечки – все внушало какую-то безотчетную тревогу, от которой она не знала, куда себя девать. К тому же ее не переставала угнетать мысль о слишком уж явной осведомленности старухи Тирелл (а значит, и остальных) относительно ее, мисс Мердстон, прошлого в Лондоне. Разумеется, они не могли не разнюхать подробности о бизнесе ее брата. На это они, наверняка, только узнав имя новоявленной экономки, и потратили все свои связи и всю свою весну… Но что, если эти благородные дамы узнают и про Олд Ничол? Мысль была так невыносима и так пугала, что леди Джейн начало подташнивать. Булочки лежали, наполняя кухню сладкими запахами, под льняными полотенцами. Леди Джейн бросила на них последний, полный почти материнского довольства, взгляд, вышла и направилась к сараям. Накрытый темной рогожей, груз Шейна возвышался посреди пахнувшей соломой и пылью полутьмы. Она нервно покружила вокруг него и, чувствуя, что больше не в силах себя сдерживать, приподняла край грубой ткани. Трудно было понять, что именно притащил мистер Шейн, однако вскоре пальцы ее нащупали резной узор и почувствовали холод камня. Она сунула нос поглубже. Обнаружился кусок очень старой гранитной арки или чего-то подобного: заросший кусками мха и лишайника, с темной от сырости поверхностью там, где она провел, наверное, много лет вкопанным в землю. Глупейшее архитектурное излишество. Леди Джейн натянула рогожку, поправила веревки, которыми был обмотан груз, и вернулась к своим булочкам. В конце-то концов, подумала она, хотя бы здесь я не проиграю. Однако все оказалось не так просто. На следующий день должен был состояться осмотр заказанных к празднику корзинок. Строгой комиссии под руководством отца Спарроу предстояло решить, чьи именно дары достойны быть упакованы в подарки для бедных сирот и обездоленных. По этому поводу устраивалось чаепитие с дегустацией. С самого утра мисс Мердстон волновалась, укладывая булочки в две корзины, выложенные вощеными салфетками. Мистер Шейн, преспокойно пожиравший бекон в углу, наблюдал за ее метаниями с вялым интересом. Она плюхнула перед ним чайную чашку, едва не расплескав. – С чего такая суета? – усмехнулся Шейн. – Мне нужно быть в церкви в семь утра. А мистер Ланкастер еще не завтракал. – Пожрет сам, – спокойно отвечал грубый садовник. – Я ж как-то справляюсь. Эй. Хочешь, я помогу тебе отнести это вниз? И они отправились в путь по узкой тропинке. Мисс Мердстон собралась с духом и выпалила, глядя на могучую спину: – Зачем вы прислали мне то гадкое письмо? Это были вы, я знаю. Не отпирайтесь! Он не ответил. – Это было низко, мистер Шейн, – не унималась она. – Чего вы добиваетесь? Скажите мне, иначе я все расскажу… Шейн обернулся, и в тени его капюшона мелькнули оскаленные белые зубы: – Не вздумай. – А то что? Он отвернулся и прибавил шаг. – Я просто хочу понять, что вы… Шейн вдруг остановился, так резко, что мисс Мердстон едва не налетела на него с разбега: – Твой хозяин – опасный человек, женщина, – хрипло проговорил он. Он растопырил свою огромную ладонь и стал загибать темные пальцы. – Считай сама, раз не доходит с первого раза. У него опасные связи, опасные дела и опасные планы. Достаточно? Ты не знаешь его, как знаю я. – Разумеется, нет! Но… Он хмыкнул. – Вот не думала, что вы окажетесь столь вероломны. Ведь мистер Ланкастер всегда отзывается о вас хорошо! – Он-то? Еще бы, – загадочно вымолвил мистер Шейн. – Я все равно не понимаю… – Будь осторожна, что тут еще болтать! Если тебе некуда уходить, просто сиди тихо и держись от него подальше. И не вздумай с ним спать. Она покраснела: – Как вы смеете! – Говорю, как есть. – Я не из тех, кто позволяет себе подобное! – Ну конечно, – осклабился мистер Шейн. – Ты ведь у нас девственница. – Не думаю, что понимаю вас, – холодно отозвалась мисс Мердстон. В животе у нее заныло. Шейн улыбнулся улыбкой, в которой не было ничего даже отдаленно веселого: – Не думаешь, гм? Он таких очень любит. Больше он ничего не произнес, хотя леди Джейн, конечно, наболтала лишнего, пытаясь его разговорить. Нет, она не выдала своих тайн, но зачем-то, в смятении, сообщила Шейну, что она прекрасно осознает его опасения, однако на самом деле Ланкастер – благородный человек, просто очень сильно пострадавший в результате своих злоключений, семейных неурядиц и, конечно, потери памяти… Он только устало и скептически фыркал в ответ. Мисс Мердстон в конце концов сдалась. До деревни дошагали в тяжелой тишине. – Я подожду здесь, – сказал мистер Шейн, показав ей на скамью под вязом в церковном дворике. – Не слишком-то раскрывай рот с местными. Ляпнешь лишнего – он тебе не простит. – Пойдемте вместе, – предложила леди Джейн, кивнув на двери церкви, – вам, наверное, не мешает помолиться. Садовник только рассмеялся и сплюнул себе под ноги. Настоящий демон, решила она про себя, поднимаясь на крыльцо. Вновь, как и в прошлый раз, собравшиеся оборачивались к ней, пока она шла между рядов лакированных скамей. Но сегодня, когда мисс Мердстон уселась на свободное место, несколько дам поднялись и пересели в сторону. Она высоко держала голову, хотя в беспокойном сердце ее уже вскипала темная злость. Это-то состояние и послужило причиной случившейся позже беды. А, быть может, все как-то сложилось вместе: и то, как была неспокойна ее душа, и то, с каким холодным презрением подручные баронессы на нее глядели, и то, как старуха Тирелл продолжала расточать комплименты ее росту и трепаться попусту об экономках, на которых иные достойные джентльмены просто обязаны жениться после того, что с ними сделали. Старую гадюку все это попросту забавляло. Она любовалась статью мисс Мердстон и считала ее эдакой большой игрушкой, огромной куклой, которую можно обратить в свою пользу, лишь показав ей ее истинное место в сложной игре деревенских кумушек. То, что леди Джейн куксилась и все больше никла от ее дурацкой болтовни, только веселило бессердечную старуху. Однако, даже это не могло бы послужить причиной катастрофы, ибо, как старалась говорить себе бедная мисс Мердстон, «слова не причинят мне вреда». Но так случилось, что, после чаепития, в течение которого, к слову сказать, все собрание дружно игнорировало ароматные, свежие булочки, на длинном столе были разложены пресловутые корзинки. Все принялись обсуждать, чью же стряпню следует взять, а чью отвергнуть. Наконец, все было решено: Минна, взявшаяся вести списки, зачитала их, тыкая кончиком карандаша в приготовленный по такому случаю блокнот. Морковные кексы миссис Синглтон, овечий сыр фермерши Норрис, пирожные с клубникой мисс Памблчук, и так далее. Булочек от Ланкастера в списке ожидаемо не было. Довольные, дамы покивали и разошлись, чтобы допить чай в углах гостиной, поболтать о свежих новостях и подмазаться к благосклонно восседавшему у камина Спарроу. Мисс Мердстон, покраснев, подошла к столу и взяла корзинку, наполненную, для наглядности, выбранными подарками. – Здесь же осталось место, – сказала она, ни к кому особенно не обращаясь. – Где? – притворно удивилась Минна. – Полно места, – отвечала ей леди Джейн. – Как раз можно добавить несколько булочек. – Но их в списке нет. Нет тут никаких булочек. – Интересно, почему же? Минна, поняв, что надвигается гроза, юркнула в сторонку. Зато мрачная, с тяжелым взором приживалка баронессы, называвшая себя ее «компаньонкой», проскрипела за спиной у мисс Мердстон: – Это вас не касается. – Нет? – живо обернулась леди Джейн. – Отчего? Я тоже вызвалась участвовать. И все согласились, что… Выдержав пылающий взор мисс Мердстон, стервозина перебила ее столь же горячую тираду: – Потому что этим занимаемся мы. – Кто это – «мы»? – Достойные леди, – прошипела мосластая дрянь. – Которые тратят время на достойные занятия, а не на шашни со своим хозяином. Мисс Мердстон протянула руку и ухватила бант на чахлой груди негодяйки: – Немедленно извинитесь, – потребовала она. Для подтверждения серьезности своих намерений она как следует встряхнула тощую хамку, как бы показывая, что с нею, с мисс Мердстон, шутки плохи. Шутки и в самом деле оказались плохи: с визгом, переходящим в истошный рев, оскорбившая ее дама вытянула обе руки и вцепилась в тщательнейшим образом уложенные букли самой леди Джейн. Таким образом, соединившись, как написали бы обозреватели боксерского поединка, в суровом клинче, обе дамы повалились на стол, увлекая за собой корзинки, булочки, чайные чашки и скатерть. Поднялся переполох, какого не видывало даже заведение мадам Бувилль. Ибо в заведении у француженки для драк с посетителями и кошачьих боев имелись специально приставленные вышибалы. В заведении же отца Спарроу к подобным поворотам не был готов никто. Что же до состояния мисс Мердстон, когда она обнаружила себя выдирающей жиденькие космы из воскового черепа, то расскажем вот что. Первоначальная – и краткая – алая пелена гнева быстро сменилась холодным расчетом. И более всего в этой холодности преобладала мысль: а ведь сука дерется, как настоящая шлюха из борделя. Да, все верно. Противница ее пиналась, рвала ее волосы и кусалась с таким странным, мягко говоря, для достойной дамы проворством, что у леди Джейн в процессе недружественной встречи появились обоснованные сомнения в ее репутации. Однако у нее не было ни времени, ни возможности поделиться своими наблюдениями: визгливая дрянь прокусила ей палец и попыталась выдавить глаз. Ворвавшийся на шум мистер Шейн вынужден был буквально оттащить вошедшую в раж приживалку баронессы, а, когда та попыталась и его укусить в щеку, швырнул ее через всю комнату. Она пролетела по довольно-таки изящной траектории, показав изумленному обществу застиранные панталоны и заштопанные (весьма криво, как зачем-то отметила про себя мисс Мердстон) чулки, приземлилась в руки слуги отца Спарроу, плюнула ему в лицо и забилась в агонии, подвывая, чтобы ее держали, иначе она возьмет грех на душу и прямо тут же порешит «шлюху Ланкастера». К этому моменту шум и гам стояли невообразимые. Баронесса звонко вопила, старуха Тирелл требовала пустить ее поближе, чтобы все разглядеть получше, дамы верещали, фарфор звенел, отец Спарроу напрасно надрывал глотку, призывая свою паству к порядку. Мистер Шейн вытащил, почти что вынес на руках, дрожавшую от стыда и ярости леди Джейн. Шляпка ее свернута была набок, фазанье перо сломалось в нескольких местах. Рукав розового платья был разорван, обнажая сдобное предплечье, и повис на локте. Выбравшаяся на крыльцо старуха Тирелл напялила на нос пенсне, чтобы разглядеть картину падения, и вот что она увидела. Мистер Шейн снял с себя свой толстый шерстяной плащ и набросил на плечи мисс Мердстон. С бережностью, более подходившей трепетному юнцу, придерживая неудачливую даму под локоть, он повел ее вверх по улице. Бедняжка несколько раз споткнулась, и шляпка слетела, наконец, с ее головы. Тогда мистер Шейн набросил на ее растрепавшиеся косы (какое богатство, подумала старуха, ну надо же, и какой изумительный цвет!) капюшон. Две эти огромные фигуры были, пожалуй, самым фантастическим и трогательным зрелищем, что глаза миссис Тирелл видели за долгие и долгие годы. Она вздохнула. Откуда-то из-за ограды вынырнула долговязая фигурка Падрика. – Милая, – окликнула старуха одну из внучек. – Отдай-ка мальчишке булочки мисс Мердстон. Боюсь, в нашем гадюшнике их ждет злая судьба. Пускай догонит этих двоих и вернет. В конце-то концов, эта бестолковая девица очень старалась. Когда Патрик догнал леди Джейн и ее спутника, они уже повернули на улицу, что вела к подножью скалы. Мисс Мердстон оглядела мальчишку слепым, мутным от слез взором. Она совершенно не понимала, откуда он взялся. – Мистер Шейн! – обрадованно выкрикнул Падрик. И тотчас добавил, – вы вернулись! А меня послали эти, там, они… Вот! Леди Джейн поглядела на корзинки. От них все еще исходил пленительный аромат, но теперь ее буквально мутило от одного воспоминания о проклятой выпечке. – Оставь себе, Падрик, – пробормотала она. Мальчишка колебался, с тревогой вглядываясь в бледное лицо драчуньи. – Мисс Мердстон, с вами что-то случилось? – Отстань от нее, – велел мистер Шейн. – Ступай домой, парень. И забери булки, они и правда вкусные. Угостишь братьев. Он взял за плечи леди Джейн, которая брела, казалось, не разбирая дороги, и очень бережно развернул к тропинке под вязами, уходившей от улицы вверх. Из-за заборов и дверей, в окнах лавчонок, показывались встревоженные лица деревенских зевак, они провожали всю процессию полными недоумения, а кое-кто – и злорадства – взглядами. Да, мистера Шейна, несмотря на его подвиг, тут, пожалуй что, не очень любили. Но мисс Мердстон, кажется, откровенно возненавидели. Эта истина, наконец, дошедшая до экономки, была, как говорится, соломинкой, сломавшей спину верблюду. Едва окончились деревенские постройки, и дорога пошла вверх, она принялась рыдать, глухо и хрипло, и с такой неудержимой дрожью во всех конечностях, что мистер Шейн всерьез рассматривал возможность взвалить эту плаксу на закорки и дотащить до дома, как тащат мешок с картофелем или репой. Однако ему не пришлось: леди Джейн, хотя и шаталась, как пьяная, но все же добралась до ворот поместья на своих двоих. Шейн привел ее на кухню и усадил за стол. Он порылся в шкафу, достал бутылку бренди, плеснул в стакан и подал его бедной женщине, которую вновь начало колотить крупной дрожью. - Расскажешь ему? Побежишь с докладом? Вот зачем ты пошел со мной, - пробормотала она, позабыв о прежней своей чопорности и расчете. – Он послал тебя шпионить… - Глупая баба, - почти ласково пробасил мистер Шейн, - Согласись, я тебе пригодился. А ты молодец. Дралась, как бес! Будь у меня возможность, поставил бы на тебя. Она выпила одним долгим глотком. И сморщилась, когда бренди покатился по ее нежному горлу. - Поступай как знаешь, - пробубнила она, мгновенно и бесповоротно опьянев. Проплакав с добрый час в своей комнате, леди Джейн, в конце концов задремала, а потом вовсе уснула мертвецким сном, полным видений темных и тяжелых. Конечно же, она не знала, и никогда не узнала, что в какой-то миг в комнату ее вошел мистер Ланкастер и остановился над постелью. Он простоял долго, слушая негромкий пьяный храп и удивленно рассматривая рваное на локте платье, и сам локоть, нежно выглядывавший из-под обрывка муслина. Во сне она, словно почувствовав на себе его неподвижный, мерцавший таинственным огнем взгляд, шевельнулась и застонала: а потом опять заплакала. Ланкастер поднял с кресла тяжелую шаль и укрыл ею лежавшую на боку мисс Мердстон. Он отвел с ее щеки вымоченную в слезах черную прядь и заложил за чистое, словно фарфоровое ушко. После этого он удалился, прикрыв дверь и велев встревоженному Шейну ни в коем случае не будить дебоширку. К ужину, она, впрочем, пришла в себя, умылась и зашила платье, и явилась в столовую, что называется, в самом свежем (конечно, из возможных в подобных обстоятельствах) виде. Мистер Ланкастер был суров и безмолвен. Леди Джейн молча подавала ему блюда и наливала вино, и он, наконец смягчившись, сказал: - Зайдите ко мне на минуту, мисс Мердстон. Хотя она и трепетала, но решила, что приговор свой примет с подобающим ей достоинством. К ее изумлению, когда она явилась в кабинет, Ланкастер поднялся и запер дверь за ее спиною. Затем он уселся за стол и показал ей какой-то конверт: - Миссис Тирелл передала письмо. - Я могу объяснить, - слабым голосом начала мисс Мердстон. - Сядьте. И прочтите, - он швырнул письмо через стол. Она пробежалась глазами по строчкам, написанным убористым старомодным почерком. Письмо было для нее, но леди Джейн ничуть не удивилась тому, что Ланкастер прочел его первым. Суть послания сводилась к тому, что «наглую компаньонку» баронессы давно следовало приструнить и, однако, не следовало давать себе волю, ибо теперь, опасалась старуха, «всем станет понятно, откуда эта дрянь взялась, хотя нам-то и без того известно: из самого захудалого борделя Брайтона, где, несомненно, и набралась столь ужасных манер. Но вы, мисс Мердстон, вы женщина, без сомнения, совсем иного круга!..» И так далее, и все в таком же духе. Письмо долго и туманно намекало леди Джейн, что ей не следует какое-то время появляться на собраниях Общества, дабы не провоцировать гнев всех дам, которые, конечно, страшные дуры и лицемерки, но способны своим презрением и мещанским высокомерием испортить жизнь любой женщине, будь она хоть трижды монашеского нрава. В том, что леди Джейн вместе со своим хозяином таковых нравов не придерживалась, у старухи сомнений не было. Это тоже было понятно из разлитого между строк восхищения пополам с остроумными оборотами. В конце мисс Мердстон приглашали на пасхальный обед в усадьбу Тиреллов. Леди Джейн опустила руку с письмом на свое колено. Она старалась не встречаться взглядом с Ланкастером. - Мне так жаль, - тихо произнесла она. – Я не желала навлечь позор на ваше имя. Он начал смеяться, заставив ее поднять взгляд: - Думаете, меня это волнует? Пусть захлебнутся ядом, обсуждая, где я вас нашел и для чего нанял! Пусть напишут это на своих тупых лбах. Мне плевать. Старая дура просто пытается привлечь вас на свою сторону. - Но… почему? - Вы действительно небольшого ума, мисс Мердстон, - хихикнул Ланкастер. - Но она намекает… - Мало ли на что она намекает. Это просто уловка, чтобы вы сами ей все разболтали. Станьте ее лучшей подружкой, и все сведения о нелюдимом Ланкастере и его делах будут у нее на блюдечке с золотой каемочкой. - Я бы никогда… - Ну, драку-то устроить у вас ума хватило. Она скорчила гримасу, но возразить не решилась. Ланкастер же развеселился окончательно: - Клянусь, я был лучшего мнения о вашей выдержке. Какой демон в вас вселился, леди Джейн? Заметим, что мистер Ланкастер, хотя и искренне недоумевал о причинах столь бурного проявления темперамента своей экономки, в глубине души был даже рад исходу дурацких собраний. Теперь-то, размышлял он, упертая баба прекратит шнырять внизу, распаляя любопытство местных кумушек и создавая вокруг себя ненужный круг врагов и еще менее нужный круг сочувствующих. В этом мире, думал он, друзья куда хуже врагов, и вреда от них может быть несравнимо больше… Она поглядела исподлобья, словно гадала, стоит ли ему доверять. Затем разразилась речью, столь же страстной, сколь и бессвязной, из которой она, мисс Мердстон, представала чистым ангелом во плоти, окруженным злопыхательницами, потаскухами (бывшими и настоящими), злобными баронессами (еще неизвестно, откуда у них титул, может, просто выскочки и пройдохи), а также хитрыми старухами и прочим сбродом, жаждавшим ее унизить и растоптать (и оклеветать ее превосходные булочки). Ланкастер слушал, стараясь сохранять серьезную мину, хотя, если бы леди Джейн вгляделась (а она не вглядывалась, поскольку была слишком занята красноречивым описанием собственных страданий за веру и справедливость), то заметила бы, как подрагивали уголки его тонкого, хищно-длинного рта. Она замолчала, и мистер Ланкастер, поднявшись, прошелся вокруг стола и вокруг нее, застывшей неподвижно в кресле. Наступило молчание. Мисс Мердстон нервно складывала письмо пополам и еще раз пополам. Заложив руки за спину, ее хозяин вдруг негромко произнес: - Моя дорогая леди Джейн, и я вам даже сочувствую, но… Вам следует научиться управлять своим гневом. - Я прекрасно с ним управляюсь, - буркнула она. Он заржал. Леди Джейн решила не продолжать дискуссию, тем более что она не раз уже демонстрировала ему обратное, и сама понимала, что оправдания будут выглядеть попросту жалко. - Я знаю, каково это, когда внутри все кипит от отчаяния, - отсмеявшись, вкрадчиво, серьезно и негромко произнес Ланкастер за ее спиной. Голос его был голосом искушения, не иначе. – Когда весь мир против тебя и тебя не принимает. Я знаю, каково это, когда от тебя все отворачиваются и злословят за твоею спиной, когда нет ни единой души, которой ты можешь открыться, когда страх и ненависть так велики, что трудно дышать. Я верю вам. Но в этом мире сражаться с открытым забралом нельзя. И, если уж вам охота спустить пар, возьмите лук и стрелы или займитесь, черт вас возьми, фехтованием… - Я к этому вовсе не приучена, - пылко возразила мисс Мердстон. – Я леди, а не какая-то там!.. Но Ланкастер перебил ее, почти не услышав: - А если уж вам приспичило распускать руки, делайте это с кем-то, кто вас… Понимает. Она обернулась, так резко, что в похмельном ее виске слегка зазвенело. Начала подниматься, и, не успев опомниться, нависла над мистером Ланкастером: - Что это вы решили? Что я жестокая, неуемная, что я… сумасшедшая? Ланкастер выдержал ее взгляд. Он медленно, почти с наслаждением усмехнулся: - Ну? Чего же вы ждете?.. Начинайте. Леди Джейн даже задохнулась от несправедливости. Она метнулась к двери и начала дергать ручку: - Выпустите меня! Отдайте ключ! Звенела медь, в камине трещали дрова, за окном, в саду, нежно пела какая-то птица. Мистер Ланкастер, совершенно невозмутимый, подошел к письменному столу и отпер его. Он достал несколько предметов, разложив их на синем сукне. Взгляд Ланкастера, полный предвкушения, долго бродил по ним, будто не мог оторваться. Наконец, он, вспомнив о пленнице, поднял на нее глаза: - Я даю вам возможность утешить свой гнев. - Нет, - упавшим голосом проговорила мисс Мердстон. – Я не могу. - Правда? Чего вы боитесь? Ваша проблема, - он сделал к ней шаг, - в том, что вы не умеете доверять. А я, между прочим, верил в вас в такие минуты, когда не мог даже поручиться, что вы не сломаете мне шею одним легчайшим движением руки. И, скажите на милость, разве я струсил тогда? Разве я отступил?.. Окончив этот спич, негодяй очутился нос к носу с прижавшейся спиной к двери леди Джейн. Она тяжело дышала. Ее мохнатка слегка сжалась, но, скорее от прилива переживаний и близости мистера Ланкастера, чем от настоящего желания. Он же, пристально глядя снизу вверх и будто пригвоздив ее взглядом, тихо приказал: - Ударьте. (***) Все когда-нибудь заканчивается, уж эту-то истину леди Джейн в своих мытарствах познала слишком хорошо и на собственной шкуре. Мисс Мердстон проснулась до рассвета, выскользнула из постели и ушла к себе, стараясь не наступать на скрипучие половицы. Тело ее еще помнило горячий след объятия, которое длилось всю ночь, запах мистера Ланкастера – мужественный и странно родной, шелк дорогих простыней, гладкую выпуклость вышитого на подушке узора. Негромкий храп над ее ухом, теплое и размеренное дыхание, щекотавшее ей седьмой позвонок. Весь этот парад ощущений Джейн хотелось бы сохранить на память, ибо что-то подсказывало ей, что это – не навсегда, а быть может, лишь только на единственную ночь. И та уже закончилась. Действительно. С той поры более не случалось никаких игр с Ланкастером. А несколько дней спустя из Брайтона доставили шляпную коробку и гобеленовые кофры. Очень торжественно, тотчас после обеда, мистер Ланкастер объявил: - Знай я, что вы такая драчунья, я бы сделал это раньше. И, жестом фокусника, он открыл коробку. Там лежала модная шляпка – невесомое изделие из шелка, тафты и атласа, украшенное перьями марабу, которые тогда, кстати сказать, взошли на пик моды. При виде шляпки у леди Джейн случилось нечто вроде краткого дамского оргазма, но она постаралась взять себя в руки: - Что это такое? - Это для вас, - самодовольно сказал ей Ланкастер. – И кое-что еще. В одном кофре обнаружилось небесно-голубое шелковое платье, расшитое мелким бисером и атласными камелиями. Такого платья у леди Джейн, скажем честно, не было никогда: и не было надежд заиметь. Ноги у нее буквально подгибались, когда, под платьем, в футляре из бархата, она обнаружила также корсет цвета слоновой кости, кружевное нижнее платье, панталоны из белоснежного итальянского кружева, чулки персикового оттенка, с бантиками, Боже правый, бантиками сзади! А также замшевые ботиночки чудесного серебристого оттенка с пуговками из голубой яшмы и пару замечательных, розовато-палевых туфелек из превосходного атласа. Эти туфельки были расшиты ландышами. В другом кофре было пальто, подбитое серебристым мехом, сшитое из превосходной шерстяной ткани, с широкими рукавами по новой моде, туго приталенное, выложенное серебряными шнурами на лифе, длинное, с почти королевским шлейфом. А еще муфта из такого же меха, лайковые перчатки, короткие, застегивавшиеся на пуговки у запястья, и другие – длинные, кружевные, прелестного сливочного оттенка. Леди Джейн ахала и восторгалась, прыгая от одной вещи к другой, а Ланкастер, незаметно ускользнув, дошел до двери гостиной. Там высился мистер Шейн, который и приволок все это богатство с почтовой станции. Стоял, скрестив на могучей груди свои черные от шрамов руки. Бровь над единственным глазом была скептически поднята, но он не произнес ни слова. Ланкастер взял его за локоть и потянул из комнаты прочь. Они вышли, прикрыв за собой двустворчатую дверь. - На вид бойкая баба, а, в сущности, малое дитя, - скривившись, сказал Шейн. – Зачем это? - Пускай развлекается. Чем она теперь занята? - Печет пышки, - хмуро сказал Шейн. – Вчера пекла пирог с салакой, и еще какие-то крендели… Между прочим, неплохие. Тебе бы попробовать. - Ну и отлично. Следи, чтоб ее опять не понесло в деревню, - велел ему мистер Ланкастер. – Ты обещал. - Она все равно туда рвется. Ее там обидели. - И что же? - У нее душа жаждет отвоевать свое. Ланкастер фыркнул: - Воистину, сущее дитя. Займи ее чем-нибудь. Дай ей уроки фехтования, как Падрику. Или пусть стреляет из лука. Поставь мишень. - Пустое дело, - возразил Шейн, наморщив лоб. – Она не станет… - Давай для начала попробуем, - упрямо сказал Ланкастер. – К тому же, мне совсем не улыбается, если в наши с тобой дела полезут всякие святые отцы, баронессы и прочая шваль, и особенно эта мерзкая старуха Тирелл. Ты знал, что она крестила моего отца? - Полоумного старикана? Зачем? - Он тогда был младенцем. - И какое нам дело до… - Она почитает, что с тех пор обязана приглядывать за Ланкастерами. Боги, я надеюсь, не придется иметь с ней никаких дел. И хоронить ее мне вовсе не хочется. - Нам не впервой. - Но это не так-то просто. Одно дело прикопать в лесу бродягу с ножом, и совсем другое – приговорить старуху, которую тут все просто боготворят и все с ней в родстве. - Бродяга-то не простой был. К чему лукавство? - Послушай. У нас нет выхода. Просто дай корове то, чего она хочет. Если желает выместить свою ярость, пусть помашет мечом. Я хочу, чтобы она была здесь счастлива. - Вот как? - Шейн поглядел на хозяина тяжелым, испытующим взором, а затем повернулся и вышел, ступая странно неслышно для такого громилы. Мистер Ланкастер и сам сомневался в успешности своего плана. И все же, в какой-то мере, осуществить его удалось. Однажды, задремав в кабинете над очередным длинным отчетом из Лондона, он пробудился от знакомого звука. В полудреме, после сытного обеда (мисс Мердстон как раз взялась за освоение сладких кремовых пирогов), полулежа в удобном кресле, он на миг ощутил, будто проснулся по-настоящему. И этот звук, доносившийся до его ушей и дремотного мозга, был именно что звуком истинной реальности. Это был стук дерева о дерево: кто-то сражался на тренировочных мечах. Несмотря на разочарование, которое охватило мистера Ланкастера, когда он, окончательно очнувшись, узрел стены своего кабинета, шкафы с готическими узорами над полками и темные шелковые обои, и милое, застенчивое-яркое солнце Южной Британии, золотившее шелковые гардины, он встал и подошел к окну. На лужайке перед крыльцом Падрик, мистер Шейн и леди Джейн о чем-то спорили и смеялись. У мистера Шейна в руке был стальной меч, остальные двое сжимали деревянные. Размахивая своим мечом, Шейн показал им, куда становиться и как принять стойку. Они возобновили поединок, и тут, при виде движений леди Джейн, пусть и скованных ее платьем, мистер Ланкастер испытал короткое, но отчетливое чувство, которое можно было сравнить лишь с тем, как если бы его с силой ударили под дых. Словно почувствовав его горестное смятение, Шейн, стоявший в сторонке, поднял голову и встретился с хозяином мрачным, понимающим взглядом. Мистер Ланкастер отпрянул от окна. Эти упражнения длились до самой макушки весны. Добавили к ним и стрельбу из лука. Было пробито немало целей в мишени и даже сломана пара мечей. Несмотря на первоначальный брезгливый скепсис, мисс Мердстон вскоре обнаружила, что ей даже нравится, как выражался мистер Шейн, «спускать пар». Тем более, что больше спустить его было негде и не с кем. Падрик же просто радовался возможности побыть собой, то есть, мальчишкой и в игре, и провести время с людьми, которых он боготворил. Обыкновенно они втроем прибирались в саду и в оранжерее, срезали старые ветки, оттаскивали их к дровяному сараю, чистили конюшни, обедали – а потом принимались за тренировки. Мечи Шейн самолично вырезал из мягкой яблоневой древесины. Когда они ломались, он делал новые. Порой он гадал, не захочет ли к ним присоединиться Ланкастер. Но тот обычно прятался, будто призрак, в тенях своих комнат. А дылда Джейн делала большие успехи. Сама природа наградила ее силой, ловкостью и бойцовским характером, хотя эта бабища, порой думал Шейн, о них и не особо подозревала. К сожалению, природа также наградила леди Джейн ужасным упрямством. Именно поэтому в то утро, когда внизу зазвонили в колокол, мистеру Шейну пришлось преградить экономке путь. - Куда ты намылилась, женщина? - В церковь, - твердо сказала она, но взгляд не подняла. Над ее тщательно уложенными волосами колыхалось розовым облаком пышное перо. – Пустите меня, пожалуйста. Сегодня Пасхальная служба! - Они там тебя вовсе не ждут, - нахмурился садовник. – Оставь эти глупости. - Я все равно пойду, - леди Джейн резко развернулась и затопала к черному ходу на кухне. – Мне плевать, что вы с ним думаете! - Я не с ним, - рявкнул Шейн, сатанея от ее упертости. – Я сам по себе, слышишь, ты?! - Да, конечно, - бормотала себе под нос леди Джейн, пробираясь к кухонному крыльцу. – Вы с ним заодно… Безбожники! - Ему скоро завтракать, - опять закричал Шейн, плетясь за нею следом. – Он будет ох как не рад! - Пусть сам поест. Вы же как-то справляетесь, - она распахнула дверь, и кухня наполнилась колокольным трезвоном. – И не смейте со мною идти! Она вылетела на крыльцо и понеслась к воротам. Шейн видел ее прекрасное пальто и голубое платье, и эту нелепую шляпенцию, венчавшую затейливо свитые косы. Ему было грустно. Потоптавшись, он все-таки снял с крюка свой плащ и отправился в конюшню. Леди Джейн, явившаяся аккурат к началу службы, своим появлением произвела фурор. Однако было это, прямо скажем, не торжество восторга, а, скорее, взрыв негодования. Когда она прошла к передним скамьям, с них поднялись буквально все женщины и мужчины, и, прихватив нагло хихикавших детей и ворчавших старух, переместились на другой ряд. Отец Спарроу, заметив леди Джейн (не заметить ее было так же сложно, как паука на торте со взбитыми сливками, ибо сидела она в гордом одиночестве на длиннющей пустой скамье), сразу понял, что придется, вдобавок к праздничной, читать еще и особенную проповедь. От его внимания не ускользнуло и то, как экономка Ланкастера была расфуфырена, и то, как семейство Тиреллов отворотило рожи, когда бедняжка приветливо им кивнула. Леди Джейн Мердстон, сразу понял старый интриган, осталась без всякой поддержки, и, скорее всего, после всех-то ее выкрутасов (и особенно после драки, о которой до сих пор сплетничали во всех домах от Брайтона до Чичестера, той самой драки, которая едва не отвратила от его прихода саму баронессу), заслуживает самого тяжелого наказания. Поэтому он и счел своим долгом поговорить с паствой о пагубности грешных намерений и о том, как молодой одинокой женщине следует остерегаться греха, пусть даже оный грех принимает облик блестящего, богатого джентльмена (несомненно, имеющего исключительно развратные мысли и желания), а также вид нарядов и прочих подарков, призванных ввести в искушение неопытную душу. Если же душа уже побывала во грехе, откуда и была привезена сюда, в их тихую, скромную, честную обитель, то этой самой душе стоило бы подумать о покаянии. И так далее, и тому подобное. Нашлось место для самых неприкрытых намеков на прошлое леди Джейн, на ее неукротимый жестокий нрав, на болезнь ума (или души, если угодно), приводящую к вспышкам безумной ярости, на гордыню (см. историю с булочками), на чревоугодие (см. ее же), на жадность, распущенность, и всякие другие смертные грехи. Одним словом, леди Джейн, слушавшая все это с окаменевшим лицом, была прямо-таки темной звездой в блестящем потоке красноречия отца Спарроу. В какой-то момент она, от испуга и стыда соображавшая медленнее обычного, все-таки поняла, что Спарроу упивается перечислением ее демонических сторон, а за спиной давно поднялся даже не шепот, а гул всеобщего осуждения. И, разумеется, до нее, наконец, дошло, что в этом благопристойном месте она, сама того не понимая, вляпалась в самую отвратительную историю своей (и без того бурной) жизни. Она встала, будто стремясь возразить. Отец Спарроу, увидев это, благодушно и немного укоряюще простер к ней руки, словно бы говоря: пади же на колени, дитя мое. Однако злонравное дитя на колени не пало, а развернулось и принялось бочком пробираться к выходу. Те шаги, числом не более двадцати, леди Джейн запомнила надолго, если не навсегда. Пока она двигалась к дверям церкви, вокруг все рос и рос ропот, и, наконец, сложился в истошный вскрик: - Позор! - Позор! – подхватили вопль баронессы все остальные и взревели во всю глотку: - Позор! Позор блуднице! Позор мерзавке! - Вон отсюда! Прочь! Убирайся! Напрасно отец Спарроу пытался их угомонить. Толпа, как известно, движима лишь ей известной логикой, и это была логика охоты, а вовсе не спасения. А мисс Мердстон гнала к выходу не менее простая - и ясная, как божий день, - логика жертвы. Под конец она почти побежала, но, увы, споткнулась и упала, больно приложившись коленкой. Какой-то юнец сунулся подать ей руку, но он так откровенно ржал и кривлялся, что леди Джейн отпихнула его и понеслась прочь большими прыжками. Едва она очутилась на крыльце, как в лицо ей ударил солнечный свет бесконечно прекрасного утра. Контраст между ее собственным страданием и этим ярким, теплым солнцем, показался ей каким-то особенно невыносимым. Колени у нее подогнулись, и с размаху она села на нижнюю ступеньку. Платье и пальто образовали вокруг нее цветочный круг, в середине которого качалась нелепо-модная шляпка. Леди Джейн закрыла лицо руками и расплакалась. Рыдала она долго, до судорог, до сухих всхлипов и икоты. Прервал это занятие потрясенный голос Падрика: - Леди Джейн?.. Она подняла лицо и увидела, что он стоит, трепеща и сжимая в руках пресловутую пасхальную корзинку с дарами местных благотворительниц. От вида этой корзинки ее вновь начало буквально тошнить слезами. - Что случилось? – Падрик, пребывавший в изрядном неведении относительно злоключений мисс Мердстон в обществе гадюк и жаб под управлением старика Спарроу, принял ее истерику за особенное проявление религиозного рвения. – Вы… С вами все в порядке? - Нет, - прогнусавила бедная женщина, вытирая исходивший соплями нос. – Не в порядке. Но спасибо, что спросил! Он сделал осторожный шажок. - Вам помочь? Леди Джейн молчала, вытирая слезы и собираясь с мыслями. И, покуда она возилась, выискивая в широком рукаве носовой платок, вокруг нее собрался кружок мальчишек, большая часть из которых была подозрительно похожа на юного ирландца. Одеты они были весьма убого, кто-то почти в лохмотьях. Некоторые были попросту босы. Они переглядывались и пожимали плечами, а Падрик делал им страшные знаки глазами, чтобы не смели и рта раскрывать. Но вот, наконец, самый младший, рыжеволосый и бойкий юноша лет семи, решился и раскрыл: - А булочки были у вас вкусные! Ошеломленная, она подняла голову и уставилась на мальчика. От неожиданности у нее высохли слезы и пропали все грубые слова. - Падрик принес ваши булочки, было вкусно! – бесстрашно сообщил малыш. – Я Рори. Это я из всех из них умею читать… Я, да вот, братец Падрик. Папаша нас двоих очень зло поколачивает за это, но мы все равно умеем! - Булочки что надо! – сказал другой мальчик, с бледным чахоточным лицом. - Вкуснее тех, других, - еще один. Все мальчики закивали. – Точно, мисс Мурстон! - Мне тоже понравились! - Да, так и было! - Мердстон, - машинально проговорила она. - Хотите, мы вас проводим? Помочь вам что-нибудь донести? - А правда, что вы сражаетесь, словно настоящий рыцарь? - И бьете из лука в цель с сотни шагов? - А вы правда королева ангелов? - Нет, просто ангел! Навроде того, с копьем и драконом! Очень большой ангел! И немного толстый! - Рори! – сердито крикнул Падрик. Леди Джейн едва сдержалась, чтобы не захохотать, хотя, пожалуй, и к лучшему – смех ее мог в этот миг перерасти в истерику. Рори не смутился: - А мне сегодня еще дали конфет там, у Минны. - И мне. А я даже еще не все съел! Любите конфеты, мисс Мурстон? - Мердстон, - терпеливо поправил малыша Падрик. И он подал леди Джейн руку, и она встала, чуть пошатнувшись, но твердо опершись на нее. Падрик помог ей отряхнуть листья и мусор, прилипшие к шлейфу пальто. Она двинулась к аллее, ведущей на улочку, и малышня увязалась следом. - Они думают, что вы ангел, - тихо сказал ей Падрик. - Я заметила, - сухо отозвалась леди Джейн. – Твоя работа? Он улыбнулся, робко и смущенно. - Вы очень… Очень… И он замолчал, покраснев. В этот момент по улице загромыхал стук копыт. Мистер Шейн, словно еще одно волшебное существо, явился в развивающемся черном плаще, резко развернул коня и встал поперек мостовой. Он сразу заметил смятенное состояние и зареванное лицо экономки, но вместо укоряющих слово произнес только одно: - Идем домой, женщина. Он посадил леди Джейн в седло и повел коня, держа под уздцы. Дети долго тащились за ним, хотя шаги Шейна были широки и торопливы, а сам он время от времени корчил свирепые гримасы. Но ребятня только хихикала и продолжала забрасывать Шейна вопросами. Им хотелось узнать о заколдованном мече, о сражении с адским псом и прочие подробности, уже давно стараниями Падрика превращенные в какие-то полумистические легенды. Оставшись вдвоем, леди Джейн и мистер Шейн начали медленно подниматься по тропе. Конь осторожно ступал меж острых камней. Мисс Мердстон тихо спросила: - Он ужасно зол, правда? Но, к ее изумлению, Шейн лишь досадливо помотал головой. И в самом деле: у крыльца незадачливых своих слуг встречал сам мистер Ланкастер, одетый с иголочки, свежий, как весенний цветок, и вполне благодушный. Он с ревнивым блеском в глазах проследил за тем, как мистер Шейн помогает даме спуститься из седла, и лишь тогда, не то сочувственно, не то с издевкой, сказал: - Надеюсь, ваша прогулка была приятной, мисс Мердстон. Сдается мне, вам не пошли впрок ни наставления мои, ни предупреждения… Леди Джейн грустно посмотрела ему в переносицу. Он видел ее опухшие от слез глаза и скорбно опущенные уголки губ. Ему было жаль ее – и не жаль. Ведь накануне он сам отправил письмо миссис Тирелл, подробно объяснив, откуда он взял в свой дом несчастную леди Джейн. Он довольно выразительно обрисовал заведение м-м Бувилль и его порядки, а потом мягко намекнул, что, в свете подобных обстоятельств, старухе не следует допускать своих драгоценных внучек до общества столь непочтенной во всех отношениях дамы. Однако мисс Мердстон этого знать вовсе не могла. Ее опять захлестнули воспоминания о том, как там, внизу, эти подлые люди ее несправедливо оболгали и выставили на посмешище и позор, и глаза у нее вновь налились слезами. Заметив это, мистер Ланкастер улыбнулся и торжественно провозгласил: - Что ж, этого следовало ожидать. Вы упрямы и очень, очень своевольны. Но к черту это место, этих людей и их идиотские обычаи. Хватит нам тут изнывать от скуки и обид. Выше нос, моя дорогая леди Джейн. Мы едем в Лондон!