Часть 3 Д.С.

Он. Я. Мы. Страх. Ни одно происшествие в моей жизни не случалось в одиночку. Всегда кто-то рядом. Даже если молчит. Даже если просто держит за руку. Или за слово. Сейчас — всё хорошо. Говорю это вслух, как молитву. Никто не мешает моей жизни, такой, какая она есть: беспокойной, подвижной, сложной, но моей. Я держусь. И меня держат. Этого достаточно. Франция. Январь, 2019. Я была не в первый раз. Но именно тогда — как в первый. Или как в последний. Горы. Воздух — чистый, колючий. Снег — как по нотам. Всё красиво. Я улыбаюсь. Мне приятно, правда. Но тело — оно не верит. В нем что-то идёт не так. Внутри — незаметный излом. Панические атаки в тот период стали настолько привычными, что я почти научилась с ними жить. Научилась распознавать за секунду, дышать, не дышать, зажмуривать глаза, считать до десяти. Я была сильной. Сильной — как навык, как привычка, как клеймо. Но однажды организм сказал: «Довольно». И не спросил меня. Я вернулась с прогулки. Всё было, как обычно. Устала — да. Но я привыкла уставать. Разделась, легла на кровать — и поняла, что не могу дышать. Точнее, дышу, но воздух не входит. Я тону. Меня прижимает к матрасу невидимая плита. Грудная клетка будто скручена. Я тянусь за сигаретой. Первая затяжка — резкий укол в сердце. Вторая — будто кто-то зажимает лёгкие изнутри. Третья — и я уже не знаю, как звали мою мать. Сигарета выпала из пальцев, скатилась на пол. Я лежала, обнимая саму себя, сжавшись в ком, как зверёк. Страх был не абстрактным. Не философским. Не «вдруг когда-нибудь». Он стоял рядом, наклонившись надо мной. Лицо у него было моё. Только без кожи. Я не плакала. Не кричала. Просто знала — я умираю. Я говорила это себе. Громко. Потом позвонила Лоре. Без приветствия, без предисловий «я умираю». Она начала что-то говорить. Я слушала, но не понимала. В голове только звон. Всё казалось — последним. Телефон выскользнул. Я осталась одна. С болью. Со страхом. С горами за окном и мокрым потом под спиной. Пришли фельдшеры. Молодые, вежливые, с французским акцентом и глупой уверенностью, что всё будет хорошо. Я встала с кровати, держась за стену. Плечо Лоры. Рука фельдшера. Моё тело — словно не моё. Мои 45 лет — не мои. Моё сердце — предатель. Я смотрела на них и думала, как вообще дожила. Почему именно сейчас. Почему одна. Почему такая. Меня спасли. Да. Но это было уже потом. Тогда, в номере, в горах, в январе, — я встретилась с чем-то настоящим. Без поэзии, без музыки, без света. И не было никакого катарсиса. Просто боль. Просто животный страх. И тишина. Я выжила. Не знаю, как. Но выжила. Выписали под расписку. Не могла оставаться в этой чужой, безликой французской больнице — слишком белой, слишком правильной, слишком мёртвой. В сердце нашли тромб. Потом не нашли. Смешно. Наутро врачи развели руками — вроде бы нет ничего, а вроде бы и вы были в шаге. Шаг — это немного. Особенно если не сделать его. Концерты отменять не имело смысла. Я уже знала, что не дадут. Не разрешат. Скажут — надо. Как будто моё тело — это только инструмент, рабочее место. Плоть для хищного рынка, где ты либо пашешь, либо гниёшь. Никогда не перестану любить музыку — в ней всё. И моё спасение, и мой тупик. Но в такие моменты я понимаю: меня всегда поставят на сцену. Даже если тромб, даже если смерть стоит у дверей, играя в кости со словом «ещё». Квартирник провела как сквозь вату. Помню только свет, чужие голоса, вопросы на бумажках, на которые я отвечала с ярым интересом. После — спад, тишина, карантин. И смерти. Мои знакомые умирали, и впервые это не казалось просто статистикой. Впервые я испугалась. За других. Я перестала курить. Почти не пила. Уговаривала себя беречься на сцене — как будто могу себя уговорить. Продолжала играть сильную. Упиралась, как баран. Давно уже понимаю — играю в эту роль не для публики. Для себя. Чтобы не сойти с ума. Но всё чаще чувствую: я обуза самой себе. Май. 23 год. Всё снова по пизде. Юбилейный год, масштабный концерт. Всё, как надо. Всё красиво. А внутри — ни одного живого места. Устала. Нет, не от сцены. От того, как она пожирает. От того, как ты всем нужен, но себе — всё меньше и меньше. Однажды вечером я скатилась по лестнице. Почти кубарем. Только хуже. Кубарем — хоть динамика, хоть воздух. А тут — медленно. Падаешь, как дерево. Ровно, в никуда. Упала, лежу. И даже не больно сначала. Страшно. Пытаюсь услышать детей. Не слышу. Решаю встать — и не могу. Даже не боль мешает. Я просто не встаю. Всё. Крах. И нет никакого драматизма. Всё слишком буднично. Как выключить свет. Как забыть слово. Как понять, что твоё тело — больше не твое. И в какой-то момент даже слёзы становятся не нужны. Не потому что их нет, а потому что смысла — никакого. Ты уже не человек, ты — невозвращенец. Ты та, что перестаёт биться в дверь, за которой — ничего. Ты та, кто ставит не просто точку, а выстраивает стену, с торчащими гвоздями и ямами в бетоне. Не пройдёшь, не достучишься, не вспомнишь. Всё как всегда. Больница. Диагноз. Травма спины. Мышечный спазм, защемление нерва, ещё что-то. Я уже не вдаюсь в названия. Я хожу медленно, по полу, будто по льду, шаркая, сутулясь, с костылями. И вдруг снова вспоминаю, что есть рынок. Этот вонючий, хищный, изломанный рынок, который пережёвывает таких, как я, и снова требует выхода. Мне бы забыть обо всём — хотя бы на пару дней. Хоть на один. Но нет. Меня снова ставят на ноги. Не лечат, не спасают. Просто ставят. Словно я дорогущий экспонат, которого гоняют из страны в страну, из города в столицу, из отеля в отель. Я должна быть на ногах. Всегда. Даже если ноги — не мои. Снова сцена. Свет. Звук. Воздух, которого не хватает. Снова песни про любовь. Как люблю, как пишу, как дышу. И всё это так искренне, что хочется выть. Потому что внутри — уголь. Там ничего нет, кроме дыма. Я продолжаю строить из себя сильную женщину. Мне 50. На лице — не боль, а опыт. Но на деле я просто не понимаю, как жить. Как ходить по земле, не думая, что шаг — это выбор. Как просыпаться утром, не считая, сколько ещё осталось до вечера. Гипертрофированное желание, и хроническое угасание где-то внутри. Я горю, но не грею. Я бегу, но уже не понимаю — к кому. Он. Я. Мы. И всё, что между нами — это тоже рынок нового поколения. Страх.