I. Тотем и табу

Переходы никогда не даются легко. Когда приходится прорезывать трудный участок барьера, затем – открывать ещё один портал, и потом, не пришедши в себя, уходить в третий раз – переходы даются труднее в разы. Неудивительно, что у Вергилия шумело в ушах от сошедшего с ума кровотока. Удивительно, что шум не прекратился даже тогда, когда портал за ним закрылся, а он сам, стоя посреди пустой, проглоченной ночью улицы, сделал дюжину глубоких вдохов. Голос Ви исчез так же внезапно, как и появился. Голос Ви всегда исчезал внезапно – хотя именно теперь, когда из хищников рядом только падальщицы-чайки, он был ему нужен. Но он замолк; оставил Вергилия один на один с чередой одноэтажных домов, прохладным просоленным воздухом и криками насекомых. Сверчков? Цикад? Он не знал. Кого-то из ночных. Вергилий понятия не имел, куда он открыл портал. В морском воздухе было что-то знакомое. Вергилий повёл головой. Здесь когда-то были демоны – может быть, даже высшие, – но теперь их не стало. Двинулся вдоль улицы, держа Ямато поближе к торсу. За двадцать лет он почти потерял привычку к «людским» местам. Для начала ему следовало бы привести себя в… «божеский», как говорила мать, вид. Смыть с себя и одежды, насколько это возможно, грязь и кровь. Поспать и восстановить силы с помощью пищи. И уже затем думать, куда приложить себя. «Я не проиграю в следующий раз, – книга, столь драгоценная для его человечности, шлёпнулась рядом с растерянным дитя. – Сохрани её, пока я не вернусь». Да. Вернуть книгу было бы неплохим «приложением себя». Вергилий не слышал шума и гвалта и не видел сотен огней, которыми пестрят большие города. Значит, проблем возникнуть не должно: он быстро покинет поселение и, судя по морю рядом, неизбежно отыщет водоём. Хотелось бы пресный. Но нежелание открывать четвёртый портал за день сильнее недоверия к морю. Вергилий брёл почти незамеченный – только пара женщин, явно потерявших дорогу, перешли от него на другую сторону улицы. Но вот что необычно: женщины были в одинаковых манто с капюшонами. Вергилий, прищурившись, смотрел на них, пытаясь углядеть где-нибудь вышивку меча с рогатой гардой. Ускорил шаг, когда они начали отдаляться, но остановился, когда те стали на него коситься. Остановился перед не до конца закрытым гаражом. Там чувствовалось присутствие… не демонов, нет. Кого-то гораздо большего. Он рукой обхватил нижний край двери. Войти внутрь нетрудно. Если он сделал это, когда сыпался во прах, сможет сделать и сейчас. Кажется, тогда дитя – малодушие: называть собственного сына безличным «дитя», но пока что Вергилий не готов к большему – предлагал ему… пищу. А потом Вергилий лишил его руки и, пока Неро захлёбывался криком и пол делался чёрным от крови, ушёл через очередной портал. Вергилий глухо выдохнул и выпрямился, так и не рванув дверь вверх. Неро был бы глупцом, если бы пустил его на порог после того, что он сделал. А его действия свидетельствовали о чём угодно, кроме глупости. Значит, это Фортуна. Вергилий мысленно поблагодарил Ямато за заботу: последнее, что ему нужно после Ада – пытаться на ходу сориентироваться в незнакомой обстановке. Он уже бывал здесь, и, пусть память его подводила, тело всё ещё подсказывало, куда идти. Так что очень скоро Вергилий оказался в заросших руинах старого монастыря, где уже когда-то укрывался. Рядом была река – неглубокая и небыстрая. Демонов, когда-то прячущихся повсюду, Вергилий не чувствовал. Рукотворных Врат тоже. В Аду Данте похвалялся, что разрушил их. Подумать только: Данте по своей воле совершил что-то полезное. В лесу кричали ночные птицы, но прошедшего через Ад их гомон взволновать не мог. Вергилий снял с себя одежду, пропитанную кровью и грязью. Пока раздевался, из кармана плаща что-то вывалилось. Это оказалась кубоподобная зажигалка, которую он, видимо, случайно сунул в карман. Вергилий снова ей щёлкнул, чтобы проверить, пережила ли она падение, и положил её к Ямато. Заниматься стиркой – да и вообще лишний раз двигать руками – не было никакого желания. Вергилий положил одежду в воду и придавил её осколками осыпавшихся стен, а остальное отдал на волю течения. Вода была прохладной, но не настолько, чтобы отпугнуть полудемона. Сначала Вергилий попытался привести себя в порядок; слипшиеся пряди волос приходилось раздирать пальцами. После сдался и просто лёг на воду, смотря в небо. Небо тёмное – чернота, которой не бывает на свете. Силуэты веток пробковых дубов и пихт, нависших над водой, угадывались только по тому, что за ними не видно звёзд. Прямо над его головой плыл тонкий, умирающий месяц; призрачная улыбка языческих богов. Кажется, он любовался чем-то подобным в Редгрейве. Ви… он – Ви не делал ничего, чего не мог бы сделать Вергилий, и незачем пытаться отделить его жизнь от своей – был достаточно сентиментален, чтобы тратить остаток своей недолгой жизни на бесцельное любование. Теперь Вергилий понимал, почему. Вглядываться в звёзды куда приятнее, чем видеть над собой однообразные пещеры и зияющую пустоту, которые предлагал Ад. К тому же, плавать легче, чем стоять. В кои веки тебя не пытаются задавить, а держат на поверхности; дают расслабить тело, не требуя ничего взамен. Сколько прошло времени перед тем, как ему надоело лежать на воде – Вергилий не знал. Но этого было достаточно, чтобы воздух начал казаться в разы холоднее воды, и выходить из реки стало попросту неприятно. Он потрогал одежду – больше она не была настолько грубой, как коркой покрытой, но глупо было бы надевать её сейчас. Грифон и Тень могли бы справиться с этим, но их сейчас нет. У Вергилия – опять – остался только он сам. Впрочем, при всём людском коварстве, этот мир предлагал возможностей больше Ада. Фортунские деревья часто болели, и сухие ветки пихт попадали под ноги, неприятно скребли подошвы. Он собрал их и сложил под монастырской стеной, на которой развесил одежду. Загорелись они не сразу; он даже успел пожалеть, что тратит на всё это время. Когда костёр занялся, сам лёг к стене, устроив рукоять Ямато под ладонью. Тёплый, лижущий лицо воздух густо пах хвоей. Спал без сновидений. После появления Ви сон без сновидений стал редкостью. Отдыха он не принёс. Голова была ясной, но тяжёлой. Костёр выгорел и, судя по белой золе, выгорел давно. Сам Вергилий переменил во сне позу: теперь он свернулся вокруг Ямато, притянув колени к груди. Он высвободил меч – вряд ли ему пристало быть предметом для объятий, пусть и оставил его отец. Потом сел, опираясь на вытянутые руки. Замер так, всё ещё слишком оцепенелый, чтобы двигаться. Да и нужды не было. Вокруг только птицы, насекомые и стайка грызунов вдалеке, прячущаяся под больными ветками пихты. Вергилий провёл рукой по волосам, но они предательски упали назад. Попытался сделать так ещё раз – результат тот же. Цыкнул от досады. Неужели всё это – Темен-ни-гру, Редгрейв, Клипот – было только затем, чтобы не суметь зачесать себе волосы? „Оставь. Вряд ли кто-то станет путать тебя с братом.“ Ах, ну да. Вергилий снова лёг. Подумал, стоит ли разрезать ладонь Ямато – это помогало сделать голос Ви чётче – сейчас, или время потерпит. Ви мог свободно говорить после сна, но всегда исчезал внезапно. А им было что обсудить. „И что же это?“ – Что делать дальше, очевидно. У тебя больше идей на этот счёт. „Ах, ну да. После Клипота большей силы искать уже негде.“ Вергилий выдохнул через нос. Протянул руку, чтобы потрогать одежду. Та оказалась сухой. Можно двигаться дальше хоть сейчас. – Можешь измываться, сколько угодно. Но не забывай, что только этим мы и выживали. „...правильное слово: «выживали». Но не жили.“ Вергилий вздохнул. Он и сам это знал. «Выживать» никогда не было просто, но было привычно. Кто-то из древних людей – он с куда большей охотой сослался бы на слова демонов, но, к сожалению, из них что-то полезное говорил только отец – сказал: «привычка – вторая натура». В случае Вергилия это было правдой настолько, что «первую» он принёс в жертву привычке. И теперь она, обретшая голос и жажду не уступать ему даже в мелочах, властно напоминала о себе: „Надо было проглотить гордость и просто не дразнить Данте лишний раз. С ним… сложно, но мы что-нибудь придумали бы. Рано или поздно до него дойдёт, что ты – его семья. Разве не приятно видеть рядом с собой живое существо, а не только воспоминание о том, кого давно нет?“ Поразительное благодушие. Не лишённое оснований, впрочем. Но эти основания разбивались об один факт: – Он узнал в Неро «семью», но признать это так и не смог. Хотя у него были годы. Ты и правда веришь, что с ним что-то возможно? Невозможно. То, что случилось на Темен-ни-гру, сказало об этом. То, что случилось на Маллете – прокричало во весь голос. „…я не хочу его терять. Несмотря на всё, что он сделал… он – всё, что у нас осталось.“ Вергилий почувствовал, как в груди стало тяжело. Печаль свернулась под сердцем плотным комом. Выносить её сложно: слишком много лет он бежал от неё, и теперь, когда сбежать стало не во что – нет ни демонов, чтобы охотиться, ни высот, чтобы взобраться – не знал, что с ней делать. – Неро? „Не будь глупцом. Если бы с тобой поступили так, как поступил ты с ним, ты бы никогда не простил.“ Его правда: Вергилий всегда был злопамятен и редко прощал даже в детские, куда более спокойные, годы. К тому же, ему никогда не приходилось прощать тех, кто его искалечил, хотя обязан был защитить; бросил, хотя обязан был любить. Ни к чему быть глупцом. Незачем питать неосуществимые надежды. – Но книгу забрать было бы кстати. „Да… но для начала поешь. Он точно сбежит, как только твой голодный оскал увидит.“ Вергилий возвёл очи горе. Неужели он и вправду такой насмешник, каким хочет казаться Ви? В город возвращаться не было никакого желания. Вергилий оделся, снова попытался зачесать волосы, но те снова ссыпались. Глухо рыкнул от досады. И, подвязав Ямато вокруг талии, направился прочь от леса. Фортуну он помнил смутно. Для него она так и осталась строчками насквозь лживых книг, дурно притворяющимся отцом статуями и плитами Врат, из которых лезли те, кто смели грозить сыну настоящего, а не выдуманного воспалённым сектантским сознанием Спарды. Но так всегда случалось: Вергилий искал тени и призраки, Вергилий только их и видел. Теперь он ничего не искал. И теперь он увидел сначала лес вечнозелёных деревьев, а затем – оливковые рощи, поросшие сорняками. Хозяева либо не радели о них, либо стали прахом земным. Вергилий остановился возле одного из деревьев. Положил руку на кору – ноздреватую и волокнистую, словно под ней были тяжи. Вытянутые овальные листья негромко шелестели на ветру, налетающем с беснующегося моря. Плоды, кажется, созрели. По крайней мере, они выглядели достаточно крупными и налитыми. Вергилий сорвал один. Плод казался плотным, кожица была упругой и ногтем продавливалась неохотно. Удивительно, что оставленное в небрежении дерево вообще плодоносило. Отец, кажется, говорил, что дикие оливы исчезли задолго до того, как он покинул Ад… …как бы то ни было, эти деревья точно связаны с Адом. Иначе Вергилий не мог объяснить ту бесчеловечную горечь, которая связала ему рот. Даже ядовитые демонские потроха были мягче на вкус, чем безобидный на вид изжелта-зелёный плод. Он заставил себя проглотить – сдаваться не собирался; с ним случались вещи хуже, чем свежие оливки – мякоть, но заплатил за это болью в щеках: настолько у него скривилось лицо. Но ничто в этом мире не заставит его разгрызть косточку. Её он с с отвращением сплюнул наземь и отпихнул от себя носком ботинка, взрыв траву. Будет жаль, если она прорастёт и принесёт в мир ещё больше горечи. Вергилий понадеялся, что соседство со взрослым деревом не оставит ей шанса. Значит, оливки его предали. Неудивительно, что в мире людей, который построен в основном на идеях «любителей оливок», так сложно прижиться. Но к чему ему «приживаться», играть по правилам, не для него и не такими, как он, придуманными? Если настанет нужда – всегда можно забрать желаемое силой… Дуло подержанного пистолета упиралось в лоб неприятно; кожа потом довольно долго саднила, и Грифон никак не мог решить – то ли продолжить высмеивать, то ли сбросить притворство и искренне пожалеть. Или нет. Мир людей и без того слишком непредсказуемое место. Вряд ли будет мудро добавлять в эту непредсказуемость насилие. К тому же, когда он был на Фортуне в первый раз, мандариновые деревья росли в каждом палисаднике. И даже незрелые мандарины не могли быть настолько же отвратительными, как свежие оливки.

* * *

Фортуна изменилась. Этого следовало ожидать. Неизменен только Ад, и это – едва ли не главная причина, по которой отец от него отказался. Но изменения Фортуны удивляли Вергилия. Они не вязались с тем, каким был этот остров раньше. Исчезновение рыцарских троек, некогда патрулировавших улицы, он мог понять: раз он не чувствовал демонов, кроме Неро, то держать их незачем. Даже в центре, где небо царапал частокол церковных шпилей, почти никто не носил капюшонов. На него всё ещё косились, но… иначе? Не потому что видели в чужаке угрозу. Просто удивлялись, что кто-то, подобный ему, может ходить по земле. Ещё удивительно: исчезли все статуи Спарды. К Спарде, конечно, они отношения не имели. Но смотреть на пустые постаменты всё равно как-то… тягостно. Словно даже мнимая, не подкреплённая реальностью связь с отцом представлялась ему лучше, чем её отсутствие. Вергилий стиснул рукоять Ямато. Напомнил себе, что в кои-то веки люди взяли на себя труд быть честными: действительность не должны заслонять идолы. И на площади перед Оперой – Вергилий так и не понял, зачем фортунцы совместили оперный театр с кафедральным храмом – что-то изменилось. При ближайшем рассмотрении этими «изменениями» оказались пара представительных домов, от которых остались только не до конца снесённые руины. К стенам руин прикреплены таблицы, освещаемые фонарями, как памятник. Вергилий попытался их прочесть, но запутался в безликих именах. Время позднее. В отличие от окружающих домов, потонувших во мраке чёрной – луна совсем умерла – ночи, Опера блестела огнями. Видимо, там затянулось представление. Вергилий сел на лавочку в опустевшем сквере, глядя на сверкающие под фонарями струи фонтана. Людей рядом не было. Рядом был только не-человек. Наверное, ему стоило бы предупредить о своём появлении загодя. Как? Вергилий и сам не знал. Как-то. Главное, так, чтобы не было, как тогда – он слишком хорошо знал, как самые незначительные детали вызывают к жизни самые болезненные воспоминания. Но он не знал, как избежать этого. Поэтому он только сел на другом конце лавки; только искоса смотрел на вытянутые ноги, одетые в измаранные чужой кровью штаны. Какие-то демоны сегодня – или вчера; кровь давно высохла – встретили свой конец. – …да в смысле, – голос настороженный, голос недоверчивый; Вергилий очень хорошо знал этот тон по воспоминаниям Ви. – Э-э… ну, привет?.. Дитя, до того развалившийся, сел твёрже; пытался показать, что он тут хозяин. Вергилия это немного позабавило. Немного – насторожило, ведь он помнил, чем в последний раз кончились его попытки прибиться к «хозяину». В любом случае, в его интересах было ответить: – Здравствуй, – и замер, словно в ожидании чужого хода в шахматной партии. – Я думал, ты останешься с Данте. Вергилий повернулся, раз уж они обозначили присутствие друг друга. Неро сидел, скрестив руки на груди и уперев взор в тихо журчащий фонтан. Что-то острое было в его позе; что-то отстранённое. И чёлка, отросшая со времён Редгрейва – сколько же времени прошло? – закрывала глаза, делая их выражение нечитаемым. Сказать? Не сказать? Насколько он мог судить, Неро не любил недосказанности и не терпел лжи. Откровенность – сколь бы болезненной она ни была – единственное, что он примет. Единственное, что не отвратит его от Вергилия больше, чем Вергилий уже дал ему поводов отвернуться. – Я тоже так думал, – признал Вергилий. – Но у нас с Данте есть разногласия. Он не готов их решить. Я не готов терпеть исходящую от этой неразрешённости опасность. Пока ничего не изменится – нам лучше не тяготить друг друга. – М-да, – Неро провёл по волосам – они ссыпались назад в беспорядке ещё более жутком, чем были до этого. – Устроили вы друг другу головную боль, нечего сказать. Вергилий промолчал. Пока что Данте не собирался его понимать, и Вергилий, как бы не возражал Ви, не видел смысла стараться там, где ему не дождаться ответа. Неро тоже молчал. Теперь он упёрся локтями в колени. Сгорбился, щёлкал пальцами. Отвернул лицо так, что Вергилий почти не мог его разглядеть. – А что на Фортуне забыл-то? – Хотел увидеть тебя, – Вергилий пожал плечами; пусть он не думал о пункте назначения, когда открывал портал, но Ямато не способен действовать вопреки воле хозяина. Если он привёл Вергилия на Фортуну, значит, какая-то часть его уже жаждала здесь оказаться. – О, – Неро издал странный звук; словно не понимал, что ему на это ответить. – Ну, вот он я. Снова замолчали. Вергилий скрестил руки на груди, постукивая пальцами по предплечью; смотрел на Неро, который словно желал встать и уйти – ноги он согнул в коленях, подошвы упёр в землю, – но пока не решался. – Что ты здесь делаешь? – спросил Вергилий. – Не похоже, чтобы в этих местах были демоны. – Уж извини, но я не собираюсь перед тобой отчитываться, – огрызнулся Неро; тут же опустил голову и потрогал пятно на штанине. – М-да, надо было переодеться… Вергилий поджал губы, но допытываться не стал. Был, конечно, соблазн снова перейти на язык мечей, раз уж слова ни к чему не вели… но что-то подсказывало, что с этим лучше повременить. Такие «переговоры» даются ему несравнимо проще. Но, судя по опыту с Данте, ничего не меняют. – …слушай, давай начистоту, – Неро выдохнул, всё-таки поднялся на ноги. – Рад, что вы со стариком выбрались. Но так дела не делаются. Не каждый день в тебя швыряют откровением, которое всю жизнь переворачивает, а сами съёбывают с концами. И это уже не говоря про всё остальное… думаю, ты понимаешь. Вергилий рассеянно кивнул. Глупо было бы ждать, что Неро всё отпустит. По крайней мере, он не хочет от него избавиться. Хотел бы избавиться – сделал бы это на Клипоте, когда у него была поддержка от Данте… – В общем… в общем, да, – Неро похлопал его по плечу, вкладывая силы чуть больше, чем нужно. – Удачи тебе… если только ты не делаешь какую-нибудь херню… но я что-то не хочу пока в эту банку с червями лезть. Вергилий выдохнул. Ви был прав: после того, что Вергилий – осознанно или нет, это не умаляло последствий – с ним сделал, глупо было бы его прощать. Голова сделалась тяжёлой. – Если у тебя есть сомнения в моей благонадёжности – тебе не составит труда меня выследить, – голос едва не сорвался, но Вергилий сумел это скрыть. – И… мне жаль. – Жаль? – Неро фыркнул; тоже не верил ему ни на грош. – Что вынудил пройти тебя через… всё, что ты прошёл. – Да… – выдохнул Неро; подошвы его ботинок глухо стучали об полированную брусчатку. – Мне тоже. Вскоре шагов не осталось. Только фонтан, сколько-то там людей в Опере и Вергилий, смотрящий вслед тому, кто давно ушёл. Потом поднялся, зашагал куда-то, не разбирая дороги – ему некуда идти и незачем различать места. Постепенно и это брожение ему надоело. Вергилий остановился близ моря. Холодные волны взлетали в человеческий рост и дробились о валуны, укреплявшие волнорез. Вергилий прошёл по нему до края и затаился среди камней, словно гриф-падальщик, отогнанный от добычи и оттого мрачный. Вергилий высвободил Ямато из ножен. Нет, разделять себя он больше не собирался. Он только надрезал ладонь. Кровь сорвалась вниз, к морю, и её слизнуло волной. Вергилий зашипел. Надавил клинком слишком сильно – и вот итог... „Я и так здесь. Вовсе необязательно резать себя до кости.“ Как будто он не догадался. К тому же, он толком не понимал, зачем это сделал. Что может сказать ему Ви? Только то, что он знал, что так будет. Что Вергилий заслужил. Что иного и невозможно представить – не когда ты, кичащийся сходством с отцом, в итоге совершаешь ошибки куда хуже, чем совершил он… „Хорошо, я скажу. Ты прав, что я так считаю. Тебе от этого легче?“ – Смешной вопрос. „Если это так, то почему ты даже не улыбнулся?“ Вергилий слабо усмехнулся. Не отнял лезвия от ладони, но высвободил его достаточно, чтобы дать исцелиться повреждённым костям. Волна взметнулась так высоко, что солёные брызги едва не попали на рану. Пришлось повернуться, чтобы этого не случилось, и смотреть на совсем тёмный город – даже купол Оперы погас. „Должен признать, он был куда дружелюбнее, чем должен был быть. Ещё не обещание, но хоть какая-то надежда.“ – Ты и правда положишься только на… как ты сказал… «надежду»? „О, я в этом мастер. Месяц вся моя жизнь зависела от надежды. Так что… сойдёт. И он всё ещё должен нам книгу.“ – Может, стоит её оставить ему навсегда. Как напоминание. „А ты уже собрался уходить, раз о напоминаниях думаешь? Хочешь сдаться и здесь? Не принимай Неро за Данте.“ «Данте не умрёт, и ты тоже, – говорил дитя с мрачной решимостью. – У тебя с этим проблемы?» „Он – такой же, как мы. Если ты не станешь от него закрываться – он даст тебе шанс. Конечно, всегда легче достать Ямато… но Ямато никого тебе не вернёт.“ Он прав. Конечно, он прав, и не Вергилию в нём сомневаться. Ошибись Ви хоть в чём-то – и не было бы на свете их обоих. Но всё-таки что-то – может, досада из-за повреждённых костей, может, застарелое нежелание уступать «человеческому» – заставило его выплюнуть из себя несогласие: – Тебя же возвращает. „…знаешь, лучше будь настойчив хотя бы в своей глупости. Быть может, станешь мудрецом.“

* * *

Фортуна – странное место. Вергилий не мог объяснить, в чём заключается эта странность. Может, до этого он по-настоящему не видел людей. Но ему казалось странным, что люди – в основном мужчины, но были и несколько женщин – могут часы проводить на террасах кафе, под вылинявшими от солнца зонтами. Они занимали столики утром, когда остальные толком не проснулись, и уходили только под вечер, после дюжины партий в парчис и фамильярных рукопожатий с хозяином. Странно видеть, как люди, некогда прятавшиеся по домам с первым набатом, теперь осваивают и ночные улочки. Таких было немного. Судя по далеко разносящемуся запаху, они пили. Некоторым выпитого было достаточно, чтобы пытаться окликнуть Вергилия, но тот, как бы не тянуло поставить их на место, только ускорял шаг и заворачивал за ближайший угол. Вряд ли Неро спустит ему с рук беспорядки на его родине. Что ещё страннее – так это то, что Вергилий, который искренне пытался сделать свои перемещения хаотичными, подозрительно часто находил себя в трёх местах. Во-первых, это улица с безликими гаражами, где слабо несло кровью демонов – должно быть, нет таких средств, чтобы отмыть от неё авто. Во-вторых, это купол Оперы, где они уже столкнулись однажды – и Вергилий бы солгал, если бы сказал, что не хотел столкнуться опять. В-третьих, это обветшалый дом в семи минутах от порта, где чайки дерутся за объедки прямо на узких балконах. Этот дом раздражал Вергилия одним только видом. Трещина поползла по торцу – она была здесь раньше, или нет? Перила заржавели. Листья кривого мандаринового дерева стали пегими от какой-то заразы. Ступеньки так скатаны, что непонятно, как можно по ним подняться, не поскользнувшись и не раскроив себе череп. В общем, много таких домов. Даже в сравнительно небольшой – меньше Редгрейва, во всяком случае – Фортуне таких немало раскидано по берегу моря. Но Вергилий, когда выходил к порту, всегда останавливался именно перед ним. Всегда смотрел на одно и то же окно четвёртого этажа, гадая, упокоилась ли несчастная герань, которую она никогда не поливала достаточно. И пытался вспомнить: а как «её» вообще звали? Не то чтобы Вергилий хотел в это лезть. Он больше не собирался вершить над своей памятью насилия: заставлять себя ни забыть, ни вспомнить. Но что-то ему подсказывало, что Неро всем этим не удовлетворится. Рано или поздно – если Ви прав, и Неро когда-нибудь захочет его услышать – он спросит про то, какой была судьба родившей его женщины. И что-то Вергилию подсказывало, что снисходить до его повреждённой памяти он не станет. В общем, от попытки он ничего не потеряет. Вергилий зашёл в нужный подъезд – штукатурка на потолке совсем осыпалась, и аляповатая плитка лестничных клеток побилась – и поднялся на четвёртый этаж. Дверь он не узнал. Должно быть, новые жильцы поставили новую. Он замер; в квартире было двое людей. И ни одной кошки. Дверь на стук открыли не сразу. Открыла женщина, но не та – эта была старше раза в два, сгорблена возрастом. Седые волосы она собирала в аккуратный пучок. «Аккуратность» совсем не то, что Вергилий помнил об этой квартире. Он бегло заглянул хозяйке за спину; исчезли прислонённые к стенам снасти, и дивана, на котором он некогда спал, не стало. – Э-э… а вы кто? – спросила женщина без обиняков. Это даже к лучшему. Насколько Вергилий мог судить, в местах южнее Ла-Манша люди страдали сентиментальной склонностью брататься с незнакомцами. Этого он выносить не готов. – Ищу прошлую владелицу, – Вергилий решил, что представляться той, кого ты увидишь один раз в жизни, будет лишним. – Небольшого роста, тёмные волосы, постоянно воняла табаком. Занимала эту квартиру примерно двадцать пять лет назад. – Да мы сами её не знаем, – женщина пожала плечами. – Квартира бесхозной осталась, вот мужу её и дали за службу… а вы, собственно, почему спрашиваете? – Я… – почему-то произносить это тяжело; Вергилий укорил себя за эту слабость, – …отец её ребёнка. Лицо женщины вытянулось, став отдалённо похожим на древнегреческую трагическую маску. Теперь она смотрела на Вергилия странно. Словно бы судила его, пусть и видела впервые в жизни. Вергилий заставил себя это стерпеть. Пусть он и не заботился о прошлой хозяйке квартиры, но иметь заботу о её ребёнке был обязан. – Ну, когда мы выкидывали матрас, он весь в крови был. Если это поможет, – и она чуть раздула ноздри; жалкая пародия на хищнический оскал, но людские лица иного не позволяли. – Здесь жила кошка, – зачем-то сказал Вергилий. – Чёрная, с оборванным ухом. – А. Хорошая была кошка, – рассеянно сказала женщина, посмотрела куда-то сквозь него. – Лет пятнадцать как схоронили. Вергилий кивнул. Конечно, кошки не могут жить так долго. Но в известии о её гибели всё равно было нечто печальное. Настолько, что Вергилий остановился под больным мандариновым деревом и понадеялся, что люди оказались достаточно чуткими, чтобы дать животному упокоиться с миром. Затем он ушёл через центр города к окраинным полям, где вечером, после окончания рабочего дня, замирала всякая жизнь. Ночь провёл в заброшенной оливковой роще, больше не касаясь проклятых плодов. Снилось что-то тяжёлое и мутное; словно бы он плыл между чем-то вроде мифических Симплегад и вытаскивал из воды чёрного птенца с подбитым крылом, пока во всём остальном мире – он знал это с точностью; только во сне бывает такая болезненная очевидность – не было никого. Затем он решил вернуться в город. Это решение было не хуже и не лучше любого другого, если не считать настороженных взглядов, которые прохожие дарили не столько ему, сколько Ямато. Но что они могли сделать? Что мог сделать он сам? Привычная погоня окончена, а иного он не знал. Только и оставалось, что смотреть на море, дымчато-синее и такое пустое без траулеров, предаваться тяжёлым мыслям и заедать их безбожно кислящим мандарином, от которого, как ты его не держи, пальцы делались липкими. Но надо отдать Фортуне должное – всё это, как бы Вергилий не противился, несравнимо лучше Ада. К тому же, судя по шагам откуда-то справа, не одного Вергилия сегодня тянуло смотреть на море. – Любуешься видами? – Неро остановился ближе, чем они были в прошлый раз, и здороваться не стал; видимо, на сей раз он сам искал встречи. Вергилий, всё ещё внутренне страдавший от кислоты, вместо ответа кивнул. – Жаль, что ты в ноябрь попал. Летом тут красивее… но жара страшная, конечно. – Тебя беспокоит жара? – спросил Вергилий. – Мне казалось, что демонская кровь защищает и от неё. – Я-то неплохо. Но про остальных так не скажешь. «Остальных», значит. Данте, кажется, рассказывал, что Неро живёт ещё с кем-то: точно со своей не в меру активной оружейницей и кем-то по имени «Кирие». Было что-то про «внуков»… но Вергилий, так и не определился, сказано ли это всерьёз или только чтобы уязвить его. Но одно могло не отменять другого. – Слушай, я в прошлый раз так и не спросил… ты где остановился-то? Неро смотрел на него испытующе. Вергилий подумал, что надо было с ним поделиться, но это можно счесть оскорблением – давать тому, с кем ты надеешься примириться, столь кислый плод. Молчание затягивалось; Неро понял это как-то по-своему. – Можешь не отвечать, если не хочешь. Твоё дело. …от Данте такой внимательности не дождёшься. – Я не уклоняюсь от ответа, – на всякий случай проговорил Вергилий. – Но мне нечего сказать, ведь я не «останавливался». – …бродяжничаешь, что ли? Вергилий кивнул. Кажется, именно так люди называли тот образ жизни, который он вёл. Кажется, Неро состроил сочувственное лицо. – Жуть, – Неро зачем-то свёл брови к переносице, словно услышал что-то ужасное. – А по тебе и не скажешь. – Это нормальный образ жизни для демона. Большинство из них проводят всё время в погоне за добычей и не имеют логов. – Но ты-то не… да хер с ним, – осёкся; похоже, не только Вергилию свойственно бросать объяснения на полуслове. – В общем, я тут подумал, и… если хочешь, можешь у нас на чердаке пожить, пока не соберёшься с мыслями. Вергилий замер. На мгновение в голове сделалось пусто. Он… он был не готов. Он не знал, что отвечать. Что-то – и он даже знал, кто притворяется этим «что-то» – требовало немедленно согласиться. Разве не это его затаённая, неосуществимая мечта – чтобы кто-то первым протянул ему руку? Но он уже знал, как хорошо потомок Спарды может превратить дружелюбную улыбку в звериный оскал. И у Неро на это были все причины на свете. – …ты уверен? – спросил Вергилий. – Что… хочешь видеть меня в своём обиталище после того, как я появился там впервые? – А… – Неро обнял ладонью локоть правой руки. – Честно? Не знаю. Но и оставлять тебя на улице тоже как-то неправильно. Вергилий возвёл очи горе. Не ему жаловаться на участливость Неро – если бы не она, он бы погиб вместе с Ви, так и не добравшись до Уризена. Но она, если тратить её вопреки собственному благу, рискует обернуться проклятием. – Я более чем способен о себе позаботиться, – отрезал Вергилий. – Думай о себе, а не о моих несуществующих затруднениях. – Ага. Данте тоже так говорит. А потом сидит без света неделями. Вергилий резко выдохнул через нос. Рука потянулась за Ямато, как если бы перед ним был Данте, но Вергилий остановил себя – ведь это не Данте. Он заставил себя опустить руки. Мысленно отсчитал до десяти. – …пожалуйста, не сравнивай меня и Данте, – попросил Вергилий. – И это – не ответ на мой вопрос. – Ладно, забыли, – Неро ущипнул себя за переносицу. – Просто… не отрывай никому рук и не пугай младшего. И мы подружимся.