Глава 5

Следующий день после разговора начался позже обычного, с затуманенным сознанием. Голова была тяжелее, чем вчера, мышцы ныли воспоминанием о вчерашних изнуряющих движениях. Нервная система — вялая, словно в вакууме. Судя по чистой сорочке и свежести кожи — обтирание уже было. Ну и слава богу. Первые полчаса пришлось лежать как овощ, глядя в потолок, пока в голове снова начали загружаться базовые настройки: где я и что я такое. Состояние как после шести рюмок домашнего самогона, запитого газировкой: в душе ты вертолёт, а снаружи — пытаешься уснуть, и желательно без полётов. Мысли возвращались медленно, пробиваясь сквозь плотный и тягучий мёд: сначала бессмысленные слова, потом обрывки последних дней, и наконец — фрагменты вчерашней беседы. Взгляды, переглядки, отрывки фраз, собственные ощущения при том или ином ответе. Полукровка. Возможная гибель. Кома от печати. Светящиеся в воздухе руны. Я закатила глаза и выдохнула со стоном. Бесконечные зелья, риск, решение о моём пребывании в лазарете Алфеи, и вопрос жизни после восстановления с печатью — это вызывало только раздражённое цыканье. А Фарагонда-то красиво съехала с ответов, прямо мастер дипломатии. А вот тема магии как переводчика зацепила. Работа магического ядра, язык Магикс, сравнение языков — здесь жилка лингвиста почувствовала добычу. Интересно, можно ли написать на эту тему диплом? А вот отсутствие связи оказалось ударом ножом в сердце. Вдох. Выдох. Ещё раз. Переживания делу не помогут, а то снова зальют зельем, а я и со вчерашнего не отошла. Кажется, я уже процентов на восемьдесят состою из успокоительных, и всё равно умудряюсь нервничать. Вот она— сила тревожника. После привычного обхода, лекарств и смены капельниц мадам Офелия ненавязчиво напомнила, что пора возвращать пищу в рацион. Ну что ж, скверно, но будь что будет. Надо быстрее восстанавливаться и возвращаться — к семье, учёбе, работе… Вспомнилась курсовая по психологии, которую надо защищать в конце мая. А у меня только титульник и содержание, и то не переделанные после правок руководителя. Да твою ж мать… — Мадам Офелия, подскажите, пожалуйста, сегодняшнее число, — я приподняла голову от подушки, поморщившись от боли в шее. Голос — тихий, слова формулировать трудно, голова всё ещё в лёгкой дымке. — Так… посмотрим… 2 мая. Уже торопитесь строить планы на после выписки? — с лёгкой усмешкой, заглядывая в блокнот, уточнила она. Меня как током ударило. День рождения мамы. — Да так… вспомнила о неотложных делах, — я отвела взгляд, пытаясь держать голос ровным. Монитор предательски сообщил о скачке пульса и давления. Замечательно. Просто охуительно. — Александра, всё хорошо? Что за дела такие? — брови врача сдвинулись, а взгляд стал пристальным, изучающим. Её руки поднялись, и плавный поток бирюзового света окутал меня, согревая. Видимо, после вчерашнего теперь официально разрешили использовать магию и по отношению ко мне, и при мне. Но это всё равно пугало и выбивало из равновесия. Может, всё-таки это просто цыганские фокусы? Я замерла, как олень в свете фар. Дыхание перехватило, мышцы напряглись, отзываясь болезненным спазмом. Глаза широко раскрылись, следя за цветным потоком. Сонливость и утренняя размазанность исчезли в ту же секунду. Поток окутал меня мягким коконом: лёгкое тепло, едва ощутимая вибрация, тонкая дрожь, пробегающая по нервам. А уже в следующую секунду тело обмякло само собой, мышцы расслабились, а нервы — недавно натянутые, как струны, — просто растаяли, как лёд под солнцем. Я выдохнула каждой клеточкой. А сразу нельзя было так успокаивать? А, нет, нельзя — испугалась бы. Но всё равно обидно. Врач протянула к моим губам стакан воды. — Вот так. Лучше? — взгляд всё ещё беспощадно сканировал, несмотря на мягкий тон. — Да, спасибо… — кивнула я, прикрывая глаза и растворяясь в этой неге. Сейчас я — живое воплощение «чиллового парня» или дэдинсайда. В итоге я так и провела почти весь день: лежала, изредка шевеля конечностями или пальцами, поворачивала голову только тогда, когда шея совсем затекала. Мысли продолжали метаться. Переживания то накатывали, то откатывали, но я старалась держать себя в руках — мадам Офелия, услышав второй писк монитора, пригрозила вколоть что-то настолько седативное, что я перестану не только волноваться, но и дышать добровольно. На её расспросы пришлось отмахнуться историей о курсовой, учёбе и приближающейся сессии. Она только покачала головой, недоверчиво поглядывая на меня, и выдала чуть ли не полноценную лекцию о важности моего спокойствия, рисках срыва и о том, что никакая учёба не стоит жизни. Ну прям, как будто подкаст про ментальное здоровье послушала. Три приёма пищи за день выглядели одинаково: куриный бульон и компот. Страшно ли было? Очень. В памяти тут же всплыли флешбэки — как я бежала к раковине, выплёвывая единственную за двое суток макаронину. Постоянная боль от голода, тошнота от него же и от одной только мысли о еде. Замкнутый круг. Сегодня тошнило, но не настолько, чтобы выворачивало. Победа. Мой максимум — 4 ложки и треть стакана. Если бы не состояние амёбы, я бы расплакалась от счастья, клянусь. Что самое смущающие, так это то, что кормила меня с ложечки медсестра. Сегодня руки явно решили взять отпуск, безвольно лежа и дрожа. Спасибо хоть, что без самолётиков и «за маму, за папу». Но переживания не отпускали. В груди — воронка, засасывающая всё: нервы, вину, отчаяние. Она растёт, не спрашивая разрешения, расползаясь в каждую клетку, превращаясь во всепоглощающую дыру. Адреналин бурлит, но выплеснуть его некуда. Не походишь по комнате, не поприседаешь, не выдохнешь лишнюю энергию. Мышцы дёргаются, будто от слабого разряда тока, и тут же сводит болезненным спазмом. Во рту сухо до скрежета, язык словно прилип к нёбу. Вдоль спины чувствую испарину липкого пота, холодного и жгучего одновременно. Ладони влажные, но пальцы всё равно дрожат, как при лихорадке. Дыхание сбивается — неровное, рваное, поверхностное. Я цепляюсь за каждый вдох, пытаясь замедлить его силой воли, будто удушье можно отговорить. Голова тяжелеет, становится ватной, а в висках — монотонный гул, сливающийся с нарастающим звоном в ушах. Монитор снова истерично пискнул. Задолбало. Как и обещала мадам Офелия, на звук она явилась уже с раствором седативного для капельницы. Я смотрела молча, вцепившись взглядом в её руки, будто контроль за каждым движением мог удержать меня от распада. Её слова и вопросы тонут в белом шуме, будто между нами стеклянная стена. Правая рука, освобождённая от датчиков, дрожала, но я всё же подняла её — медленно, с непосильным усилием — и коснулась места за левым ухом. Напоминание. Оберег. Мам, с днём рождения. Береги себя, пожалуйста. Я скоро вернусь, обещаю. Прости меня. Люблю вас.

***

Последующие дни прошли как в тумане. Помню мало — обрывки воспоминаний о приёмах пищи, массаже, вялых попытках подвигаться. Мадам Офелия не наврала, человек слова: размазало меня конкретно. Дни слились в серую, расплывчатую и нечёткую полосу. Зато я почти ничего не чувствовала. И это освобождало. Всё остальное время я полулежала и залипала на колышущуюся тюль окна напротив. Кто-то заходил, что-то спрашивал, но окно, чёрт возьми, было настолько охуенным, что всё моё овощное внимание прилипло к нему. Ну, если это было что-то важное — придут ещё раз. После явного регресса пора было наверстывать упущенное. Как же мне не хватало тех самых хрустов, напоминающим ломание костей и суставов, и по этой свободе после, когда скованность отпускает. Ммм… детство. Приходил Палладиум. Принёс вещи — наушники и крестик. Ключи не вернули «из соображений безопасности». Курилку мою новенькую, заботливо спрятанную в верхнем кармане джинсовки, нашли, разобрали до винтика, покрутили в руках, поняли, что это, и выкинули к чёртовой матери. Суки. Профессор, разумеется, не удержался — вычитал меня и за курение вообще, и отдельно за то, что я, цитирую, «променяла лёгкие на паровую коробку». Ну да, спасибо, очень приятно. Какие здесь все правильные и заботливые. Видимо, поняли, что мои лёгкие на чёрном рынке уже не продашь. А по секрету скажу — печень у меня тоже не идеальная. Подростковый возраст выдался бурным. Хотя, если честно, после последних событий я либо в перманентном ахуе, либо под седативными, так что про вредную привычку как-то сама забыла. Оказалось, чтобы бросить, достаточно всего лишь впасть в кому на грани смерти… да ещё и в волшебном мире. Всем кто хочет бросить — советую. Телефон всё ещё был у специалистов: вместо того чтобы выдать здешний гаджет, они решили «усовершенствовать» мой. Ну… ладно. Видимо, так даже лучше. Когда я уже могла вставать и совершать модельные проходки от койки до окна или до уборной, прихрамывая, мадам Офелия стала явно настороженной. Всё чаще, при обходах и сверке показаний мониторов, её брови непроизвольно хмурились, а губы шептали что-то себе под нос. Диагностика теперь включала и магические приёмы: лёгкое свечение, невидимые сканирующие потоки… И с каждым разом она хмурилась всё сильнее, покачивая головой. А потом шепталась за дверью, смею предположить, с Фарагондой. Объём принимаемых зелий и других лекарств увеличивался в геометрической прогрессии. Как-то между делом спросила про шрамы на лице и голове, а ещё про тазобедренные суставы, которые, по её словам, «слишком часто и громко щёлкают». Но я-то видела — это были не те вопросы, которые её реально мучили. Настоящие она припрятывала, маскируя их под безобидное любопытство. Класс. Скоро, возможно, помру, так и не узнав — через сколько и почему. Меня же беспокоить нельзя. Шик. Блеск. Вопросы никуда не делись, просто появлялись новые. Но уже было как-то параллельно. Пусть делают, что хотят. Всё равно рассказывают мне минимум — ради моего душевного равновесия, конечно. Магия существует? Ладно, хорошо. Нахожусь в школе для фей? Ну, круто. Собственное магическое ядро, внезапно появившееся, пытается разорвать меня к чертям? Отлично. Навязчивое желание разобраться — правда ли всё это или лишь фокусы, световые эффекты, НЛП — давно прошло. Я смирилась с их версией, с их правдой, потому что сил бороться и доказывать обратное у меня больше нет. Да и психике легче принять и подчиниться обстоятельствам, чем снова искать ответы, загоняться и в очередной раз тревожиться. Мне просто хочется вернуться домой и забыть всё это, как страшный сон. Но, похоже, вселенная решила наказать меня сразу за все грехи разом. Единственное, что продолжало грызть изнутри, — это неведение. Вечером, во время планового обхода с восстанавливающими препаратами, я сидела на краю койки, запивая порошок для восстановления мышц водой. Мадам Офелия внезапно заинтересовалась моими татуировками и пирсингом. — Всё хотела полюбопытствовать… это просто украшения или отличительные признаки вашего мм… сообщества? И что они означают, если не секрет? — спросила она мягко, присаживаясь рядом и разглядывая иероглифы на моём предплечье. Ну хоть не начала причитать, что тату «это навсегда» или «зачем молодой девушке себя уродовать и дырявить». Гризельда, например, смотрела на мои украшения с явным пренебрежением и недовольством. Дисциплинарный тиран. Всё же приятно, что хоть кто-то интересуется… но доверия этим внезапным «дружеским беседам» у меня нет. Ну, с другой стороны, мне не сложно ответить, секрета никакого нет. — Пирсинг сделала лет в четырнадцать, просто захотелось, — ответила я, машинально трогая серёжку в хряще. Вообще-то изначально планировала прокол в хряще и септум, но мама была категорически против «бычьей метки». А я, как девочка послушная, вместо этого выбрала маленький стразик на крыле носа. Мило, просто… и, как потом выяснилось, септум всё равно не подошёл бы моей форме носа. Сейчас уже даже не могу представить себя без этих украшений — как будто с ними родилась. Когда приходилось снимать серёжку из хряща — то ли на соревнования, то ли на съёмки — чувствовала себя как-то неполноценно. А когда надевала обратно, было ощущение, что мне вернули часть самой себя. Возможно, странная привязанность, но меня она не тревожит. То же самое и с татуировками — ощущение, будто они всегда должны были быть на мне. За два года ни разу не пожалела, что решилась. Больно, кстати, почти не было, а для меня это не просто украшения, а нечто ценное и сокровенное. — А вот тату… — я слегка повернула голову, показывая заушную зону. — Это китайские иероглифы. Этот переводится как «семья» или «род», — рука автоматически потянулась к коже, будто нащупывая знакомые линии. Офелия, видимо почувствовав мою тоску, погладила плечо. — А та, что на руке — строчка из, кажется, китайского романа. Переводится как: «На небесах мы будем птицами, летящими бок о бок, а на земле — двойниками, цветущими веточками на одном дереве», — кончики пальцев медленно скользнули по левому предплечью, повторяя изгибы линии и очертания символов. — А цветы? — Офелия наклонилась ближе, внимательно вглядываясь в тонкие линии трех соцветий. — Если не ошибаюсь, им приписывают довольно… мрачное значение. Или на Земле у них иная символика? — Красная паучья лилия… да, вы правы. У нас она тоже символизирует разлуку и смерть. В азиатских мифологиях её ещё называют могильным цветком или цветком, показывающим путь душам в загробный мир. — Но зачем? — брови Офелии удивлённо дрогнули. — Почему именно этот цветок? Ведь есть столько других — красивых, и с куда более… жизнеутверждающим значением. Я только усмехнулась. — Они мне нравятся. И, знаете, в татуировках, как по мне, важнее не сам символ, а то, что ты в него вкладываешь. Для меня эта строчка — напоминание о реинкарнации, в которую я верю. О родственных душах, которые встречаются из жизни в жизнь — будь то здесь, в физическом мире, или где-то там, в пространстве после смерти, — я легко улыбнулась, вспоминая людей, чьи души хотела бы встречать в каждой жизни. — А цветы… это напоминание, что всё когда-нибудь заканчивается. Каждая жизнь обрывается. Но за ней всегда приходит новая. И в ней я снова встречу тех, кого люблю, тех, чьи души связаны со мной. Тех, кому суждено быть в моей истории — и с кем суждено её прожить. — Очень… захватывающий смысл, — врач улыбнулась мягко, встречаясь со мной теплым взглядом. Я смутилась и отвела глаза. Не ожидала такого повышенного внимания к своей скромной персоне, да ещё и к попыткам вывалить наружу столь сокровенные вещи. Всё-таки отсутствие общения и минимальная социализация берут своё. — А здесь… подобные способы выражения — частое явление? Как к ним относятся… в этом мире? — неловко спросила я, пытаясь перевести разговор в другую сторону. Но, если честно, и правда стало интересно: королевства, фэнтези-мир, все дела. Может, бодимодификация тут встречается только у определённых слоёв общества? — В высшем свете тату и пирсинг не приветствуются, — спокойно пояснила мадам. — Так уж сложилось по давним протоколам и строгим правилам этикета. Но есть исключения: кланы магов, и светлых, и тёмных, а также паладины и эльфы. Только для них это не личный выбор и не украшение, а символ принадлежности к семье или роду. Кроме того, существуют магические татуировки: их наносят, чтобы усилить поток маны, закрепить заклинание или защитить носителя от проклятий. У паладинов подобное часто служат печатями клятвы. Она чуть помедлила и добавила: — Есть и менее очевидные случаи. Тайные государственные подразделения и некоторые подпольные организации тоже используют татуировки — как шифры, коды или метки верности. Но это уже другая, куда более опасная сторона вопроса, — мадам махнула рукой, как бы невзначай, будто не желая вдаваться в подробности. На миг она замолчала, подбирая слова, а затем продолжила: — Если же говорить не о высшем обществе, а о простом народе… молодёжь теперь куда смелее. Всё чаще экспериментируют с образом, и рисунки на теле с проколами постепенно перестают считаться чем-то неприличным. Особенно ведьмы к этому тяготеют. — Офелия чуть скривилась и мотнула головой, словно отгоняя какие-то образы. — Они предпочитают более вызывающее: проколы бровей, перегородки носа или губ, септум, язык, штанги, целые каскады серёжек. А татуировки у них реже, но чаще связаны с тёмной магией или символикой. — Феи же, напротив, редко решаются на роспись кожи. Да и украшения выбирают скромнее и изящнее: мочки ушей, максимум пупок или крыло носа, как у Вас, — она снова взглянула на меня с лёгкой улыбкой. Хм, интересно… Всё-таки здесь бодимодификации носят больше родовой или магический вес, чем просто способ выразить себя или стиль. Магические символы… — А мне могут сделать татуировку для… ну, стабилизации магического ядра? Это поможет? — спросила я вдумчиво и с какой-то надеждой посмотрела на доктора. Логично ведь: если такая практика существует, то почему мне сразу её не предложили? Уж я-то потерпеть могу. Мадам удивлённо посмотрела на меня и заметно замялась. — Понимаете… подобное не сделаешь в обычном салоне, или где там у вас их принято набивать, — осторожно начала она. — У магической росписи есть строгие правила. Символы должны не просто красиво выглядеть, они должны соотноситься с основной стихией носителя и создавать с ним симбиоз. Это не рисунок, усиливающий энергию, это часть самой энергии. Даже руны — и те должны не только выполнять задуманную функцию, но и откликаться на энергетическом уровне. Родовые метки устроены по такому же принципу: они работают за счёт родовой магии и уникальной энергетики, присущей только определённому роду или клану. Она чуть вздохнула и покачала головой. — Поэтому… на данном этапе для вас это невозможно. В лучшем случае метка просто не сработает. В худшем — вызовет ещё большую дисгармонию в ядре и в жизненной энергии. Я лишь огорчённо выдохнула, запрокинув голову к потолку. Облом. Хотя… чего я ожидала? Если это действительно работает так, как объяснила мадам, то всё упирается в родословную и специфику магии. А кто у меня там в предках и точно ли были эльфы — никто не знает. Теория о том, что они всё прекрасно понимают и именно поэтому так терпеливо меня выхаживают, отпадает. Тогда зачем им всё это? Либо догадываются, но не уверены, либо снова лукавят. Сложно. Ладно. Не стоит забивать этим голову — всё равно запутаюсь, а результат, как всегда, будет нулевой. — Мадам Офелия… расскажите, пожалуйста, что со мной? — голос прозвучал тише, чем я рассчитывала. Я всё так же смотрела в потолок, но потом перевела взгляд на неё. — У меня ухудшения? В палате на миг стало слишком тихо. Тиканье настенных часов прозвучало непривычно громко. Не думаю, что правда повредит моему состоянию. За время пребывания здесь, а особенно после разговора с Фарагондой, я уже успела принять любой плот-твист от судьбы. Сил, рвения и желания бороться с обстоятельствами у меня нет. Мне нужна только правда. Потому что устала жить в неведении. Оно куда страшнее. Мадам Офелия чуть качнула головой. Но не с привычной строгостью — иначе. Будто искала слова и не решалась. — Александра, я не… — начала она. — Алекс, — тихо перебила я её, улыбнувшись. — Прошу, зовите меня Алекс. Знаете, меня каждый раз передёргивает, когда обращаются полным именем, — усмехнувшись, пояснила я. Полное имя звучало слишком официально, слишком серьёзно. Да и я не привыкла в такому. Хотелось чего-то простого. Хотя обычное сокращение здесь явно не впишется — на фоне Офелий, Палладиумов или, упаси боже, Гризельд, прозвучит несуразно. А выделяться совсем не хочется. Тем более в своём положении. Врач кивнула, слабо улыбнувшись. — Алекс, я не могу рассказать. Ты же понимаешь, что… — Мадам, прошу, — перебила я, стараясь удержать спокойствие. — Что бы то ни было… мне нужно знать. Клянусь, не стану кричать и сокрушаться. Если только совсем чуть-чуть. Офелия вздохнула, качнула головой. На миг её взгляд зацепился за меня — и я увидела в нём не строгость, не усталость, а что-то иное. Сочувствие, смешанное с сомнением. Как будто она пыталась решить: стоит ли открывать ли правду человеку, у которого и так весь мир рушится. Но, встретив моё упрямое и почти отчаянное выражение лица, мадам будто смягчилась. Она поднялась с койки и вышла из палаты. Я уже готова была побиться головой обо что-нибудь от фрустрации, но доктор вернулась… с новым бутыльком зелья. Ну ясно. Я без вопросов приняла его и выпила. Язык и губы почти сразу онемели. — Печать, что сдерживала поток… начала слабеть и рушиться раньше предназначенного срока. Поэтому я молчала, — тихо, с сожалением произнесла она. — Ты и так в постоянном стрессе, а он только ускоряет изнурение метки. — Но… я же иду на поправку. И особых изменений не чувствую. Почему? — Препараты. Это не только успокоительные и седативные. Там и сильные обезболивающие, и восстанавливающие. К тому же, по периметру палаты установлен барьер. — И… когда печать совсем исчезнет… я умру? — слова вышли тише и медленнее, чем планировалось. Без эмоций, будто сама мысль уже обожгла и сожгла всё внутри. Осталась только нарастающая сонливость. Веки тяжелели, дыхание становилось размереннее. Зрение слегка помутнело. Офелия усмехнулась уголком губ, но в этой усмешке не было ни капли лёгкости. — Мы и до этого искали способы гармонизировать тело и ядро. Один нашли. Но хотим проверить и другие — ищем лучшее решение. В ближайшие дни Фарагонда сама расскажет, какой метод выберут. А пока… — она помогла устроиться на подушках, уложила обмякшее, ватное тело, аккуратно накрыв лёгким одеялом. — …просто верь. В себя. И в то, что мы делаем. Голос её звучал уже расплывчато и невнятно, будто издалека. — Спасибо… — успела прошептать я, прежде чем снова утонула в пустоте без сил и чувств. Спасибо, что рассказали. Этого достаточно.