Глава 6

Я сидела одна за столом, на своём месте. Кухня была просторной: строгая серая гарнитура в минималистичном стиле, окно с гирляндой-дождиком. За стеклом сгущались сумерки. Часы, висевшие на стене на против, над дверью, ведущей в коридор между бойлерной и зимним садом, показывали половину девятого. На кухонном островке стояли высокие вазы с цветами: огромный букет белых пионов, яркие жёлтые хризантемы и чуть ли не метровая корзина с композицией в бордовых тонах. Их сладковатый аромат смешивался с тёплым запахом специй и готовой еды. Тёплый свет люстры заливал комнату тем самым уютным сиянием, которое я помнила по нашим долгим посиделкам на кухне. Стол был накрыт на восемь персон: салаты, горячее, серые матовые тарелки, серебряные приборы, шесть хрустальных бокалов и два металлических — для детей. Но привычного весёлого гомона не было. Ни подшучиваний, ни разговоров, ни криков мелких за игрой или за очередной ссорой. Даже Дастин — рыжий пушистый комок — не носился под ногами, клацая коготками по плитке и не выпрашивал кусочек еды лаем. Всё застыло. Лишь тишина, холод и давящая пустота — вместо жизни. Я встала из-за стола и повернула на право. Прошла мимо аквариума длиной в полтора метра, вмонтированного в стену между аркой коридора и аркой в зал. В коридоре тоже горел свет. Справа — бордовый пуф, обтянутый мягким бархатом, над ним высоко висел тёмный бюст: то ли какой-то богини, то ли женщины натурщицы. Слева — широкая поворотная лестница из красного дерева с такими же лакированными перилами, ведущая на второй этаж. Дверь в гардеробную была закрыта, а рядом с ней на стене висело двухметровое зеркало в массивной черной деревянной раме. На мне был мой обычный домашний наряд: чёрный мешковатый свитер, из-под которого выглядывали такие же тёмные шорты, пушистые тапочки и очки. Волосы собраны в низкий хвост. Я прошла в короткий коридор к входу на крыльцо. Может, все вышли подышать? Но чем ближе подходила, тем больше давила тишина. Ни голосов, ни лая, ни привычного смеха или шуточной перепалки. Рука нащупала холодную металлическую ручку, я потянула дверь на себя. Свежий тёплый ветерок обдал лицо — и я оказалась вовсе не на крыльце. Передо мной тянулась аллея парка — та самая, что ведёт к университету. Солнце светило ярко, спасали только длинные тени от раскидистых ветвей деревьев по бокам тропинки. Воробьишки прыгали по траве, оживлённо чирикали, а вороны притаились на верхушках деревьев, изредка каркая. Доносился гул машин с трассы неподалёку, голоса студентов, переговаривающихся между собой, шелест листьев над головой. Группка китайских студентов по обмену прошла рядом, ухо уловило быструю экспрессивную речь и пару знакомых иероглифов. В воздухе пахло нагретым асфальтом и пылью, вперемежку с лёгким ароматом цветущих одуванчиков. Взглянула под ноги — серый гравий дорожки хрустел под черными кроссовками. Всё это было до боли привычно… и оттого ещё более странно. Я осмотрела себя: через плечо висела светлая тканевая сумка с парой тетрадей, ручкой, студенческим пропуском и паспортом. На мне — широкие джинсы, голубая кофта, открывающая плечо. Волосы собраны в высокий хвост. Очков нет, но я вижу ясно: значит, в линзах. Недоумение только нарастало. Я повернулась, чтобы найти хоть какой-то намёк на дом или крыльцо за спиной… и в этот момент впереди раздались знакомые голоса и смех. По тропинке, в нескольких метрах от меня, шли девчонки. Юся и Лиза — впереди, вечно громкие, захлёбывались от смеха, то ли шуточно спорили о чём-то, то ли вспоминали локальные шутки. Они то и дело оборачивались, подкидывали реплику в разговор позади и снова скатывались в свои шутки. Чуть сзади шагали Алина и София. Разговор у них тише, чем у предыдущих: про листы, которые нужно подписать и сдать в деканат, сообщения в беседу группы и расписание экзаменов. Софа заметно напряглась, когда речь зашла о зачёте по методике преподавания иностранных языков. Алина только фыркнула и с сарказмом парировала. София усмехнулась в ответ — нервно, но всё же. Настя держалась чуть в стороне, как всегда скромная и будто не совсем здесь. В телефоне экран мигал быстрыми сообщениями, пальцы ловко бегали по клавиатуре. Она отвечала легко и сдержанно, изредка включалась в общий разговор, когда к ней обращались. Мои глаза расширились от удивления. На мгновение я забыла про пустой дом и мёртвую тишину. Про накрытый ужин, про дверь, которая вывела меня сюда. Всё это перестало иметь значение. Я сделала шаг, и по телу будто разлились лёгкость и облегчение, граничащая с радостью. Обычный день. Ни лекарств, ни капельниц, ни запаха трав и стерильности. Ни чужой речи Магикс, ни правил волшебного мира. Я ускорила шаг, почти перешла на лёгкий бег. Никакой смерти. Никакого забвения. Рот у меня сам приоткрылся — хотела крикнуть им что-то, но звук застрял в горле. Настя вдруг оторвалась от телефона, резко повернула голову. Её взгляд вонзился прямо в меня. Брови взлетели вверх, рот приоткрылся в немом удивлении. Я замерла на месте, не ожидая такой резкости. Нога зацепилась за гравий, чуть не споткнулась. Настя шевельнула губами. — Саш?.. — её голос дрогнул. Я поспешно кивнула, попыталась натянуть улыбку, но вышло не очень, смутившись её реакции. — Но… ты же умерла, — выдохнула она ещё тише, и, пятясь назад, прикрыла рот ладонями. Что?.. И в тот миг мир осел. Все звуки оборвались. Воздух стал вязким, тени под деревьями сгустились. В груди разверзлась пустота — липкая, холодная, жадная. — Прими это, — голос Насти прозвучал внутри моей головы, искажённый эхом и отрешенным тоном. Я поморщилась, схватившись за виски. Острый удар боли пронзил череп, и мир на секунду рассыпался рябью. Я подняла взгляд, щурясь на Настю, но та спокойно шагнула вперёд и… будто ничего не произошло. Она продолжила идти за остальными, листая телефон и улыбаясь в разговор. Резкий удар в грудь вышиб воздух. Я согнулась, хватая ртом пустоту, падая на колени. Боль расползалась под рёбрами, словно что-то внутри начинало трескаться и вырываться наружу. А девочки… они смеялись, переговаривались, Настя посмеивалась вместе с ними. Ни обернулась, ни остановилась, словно и не видела меня секунду назад. Мир плыл, сжимаясь в пелену. Лёгкие жгло — дышать стало невозможно, словно весь кислород выкачали. И только слова подруги звучали эхом в голове.

***

Я вздрогнула всем телом, веки медленно приоткрылись. Сердце гулко било в ушах. Лёгкий холодок прошёлся по позвоночнику. Сон. Всего лишь сон. Привычный запах трав и зелий витал в комнате. Свежий порыв ветра из приоткрытого окна колыхал тюль. Писк монитора под левым боком, далекий гул голосов во дворе и в коридоре. Судя по всему, уже обед. Я протяжно выдохнула, пытаясь сесть. Ладони легли на лицо, прогоняя остатки сна и мелкий тремор. Очки с тумбочки перекочевали на нос и мир снова обрел резкость. После умывания и визита в уборную — всё с капельницей под руку — я взяла расчёску, заботливо выделенную вместе с другими вещами первой необходимости. Волосы лезли всё больше с каждым днём. Скоро совсем облысею, ура. Взгляд скользнул по зеркалу. Кожа — бледная, вены проступают синевой, под глазами тени, глубже, чем вчера. Волосы утратили густоту, свисали тусклыми прядями. Губы сухие, лишённые цвета. Фигура потеряла объём и мягкость линий, угадывалась лишь под лёгкой тканью молочной сорочки. Серо-зелёные глаза сильнее выделялись на фоне покрасневших сосудиков. Я поспешно отвела глаза. Не хочу. Вернувшись в палату, попутно прихрамывая, я прошла к окну, придерживая стойку капельницы. На улице девушки сидели у колодца на лавочках и прямо на траве газона — щебетали, листали конспекты, хихикали, перекусывали. Рука потянулась к ручке окна, с трудом открыла настежь. Воздух хлынул внутрь, и я, с ловкостью кошки и грацией картошки, вскарабкалась на подоконник, поджав ноги и обхватив колени руками. Капельница осталась стоять рядом. Я вдохнула свежий, чистый воздух с улицы. Лёгкий тремор во всём теле постепенно уходил. В голове — пустота. Только прохладный ветерок под тенью козырька, запах скошенной травы с газона и звонкие голоса поодаль. Прикрыла глаза, удерживая это хрупкое «здесь и сейчас», выталкивая отголоски кошмара за грань сознания. Когда студентки во дворе поспешили удалиться на занятия, послышался скрип двери. Я лениво открыла глаза. — Алекс, доброе утро… хотя скорее уже добрый день, — с мягкой усмешкой поздоровалась мадам Офелия, внося в палату поднос. На нём звякали пузырьки с зельями и стояла тарелка с салатом и картофельным пюре. — Тебе не прохладно? Уже успела размяться? — осторожно поинтересовалась она, ставя поднос на недавно поставленный столик в углу. — Добрый, мадам Офелия. Да, успела пройтись. Благодарю, — ответила я, кивая в сторону подноса. Она подошла ближе, её пальцы скользнули в воздухе, накладывая диагностические чары. Вздохнув, мадам поправила стойку капельницы, сняла пустой раствор и помогла мне спуститься с подоконника, подстраховывая за локоть. — Алекс, выпей дополнительно вот это, — сказала она и протянула маленький флакон с прозрачной жидкостью, пока я усаживалась за стол. Взяла флакон, бросила быстрый взгляд на знакомую вязь рун на стекле и залпом выпила. Горечь и резкий привкус обожгли язык, скользнули по горлу. Лицо невольно скривилось. Мадам Офелия удовлетворённо кивнула и, не произнеся ни слова, удалилась. Взяла вилку. Мозоли на пальцах неприятно заныли от сжатия. Решила перебить остаточную горечь едой. Аппетита не было вовсе — лишь лёгкая тошнота подкатывала к горлу, но организм требовал хоть какой-никакой энергии. Прошла неделя с того момента, как было принято решение остановить разрушение печати. Фарагонда предложила единственный достоверный вариант — ритуал. Его суть проста: тело и организм полностью перестраиваются, адаптируясь под объём магического ядра. Каждая клетка, каждая жилка. По сути — некое перерождение. И именно здесь скрывалась проблема. Моя родословная в Магиксе неизвестна. Ни клан, ни раса, ни особенности наследия не были известны на сто процентов. Без этого ритуал превращается в русскую рулетку и захватывающую лотерею. Фарагонда объяснила это предельно ясно: «Если мы будем знать, чья кровь течёт в тебе, мы сможем направить перезапись правильно. Но без этого — риск полной перезагрузки. Без исключений». Они пытались понять природу моего существа через диагностику ядра, чтобы хотя бы определить, полукровка кого я, и какие родовые особенности могут у меня скрываться. Но печать с каждым днём слабела, а ядро выжигало тело всё сильнее, как делало это ещё до моего попадания сюда. Сейчас же держали в узде препараты, которые я принимала пачками, — поэтому боль почти не ощущалась. Но лишний раз тревожить ядро было запрещено. Тем не менее, неделю назад они решились. После долгого разговора о рисках Фарагонда, Офелия и ещё двое, представившиеся посредниками Совета, всё-таки провели диагностику. Я тогда уже была в полубессознательном состоянии — нервы мне противопоказаны, — но даже в таком виде заметила их лица: удивление, тревога и растерянность. Мне крайне повезло оказаться обладательницей блеклого голубо-синего ядра, внутри которого кружили холодные завихрения. Что это значит? Понятия не имею. И никто не торопился объяснять. Да я и не рассчитывала, если честно. Они только долго рассматривали диаграмму, нахмурившись, затем закрыли её и вышли за дверь, увлечённо обсуждая между собой. Классика. Так что сейчас всё просто: без точных знаний о моём происхождении есть риск, что ритуал сотрёт не только прежнее неподходящее тело, но и личность, воспоминания, всю прошлую жизнь. Полная перезагрузка. Без тормозов. Я сильнее сжала вилку в руке. Мой взгляд упал на прикроватную тумбочку. В ящике лежала пачка измятых листов, исписанных корявым почерком. Последние дни я пыталась собрать себя по кусочкам. Давалось это тяжело: руки дрожали, моторика подводила, лекарства делали меня вялой и сонной. Но я всё равно писала. Хоть что-то. Я закрыла лицо ладонями. Очки неловко съехали на лоб, локти упёрлись в край стола. Трусость? Да. Я боялась. Физическая смерть — понятная, ясная. Мозг воспринимает её проще. А вот смерть собственного «Я»… менее ощутимая, ускользающая, но оттого страшнее. И всё время мучила мысль: если я решусь на эту авантюру, то предам саму себя. Парадокс: умереть полностью звучало честнее, чем позволить стереть себя и стать… кем? Обузой? Невеждой в собственном теле? Но при этом физически живой и здоровой. Это вызывало чувство предательства — себя, своих принципов, своего будущего, всего, что во мне было. И самое ужасное — никто не даст мне ответа. Никто не скажет, как правильно. Решение — только за мной. Сколько бы я ни боролась за жизнь, итог один: мне оставалось лишь выбрать, какой смертью умереть. Что ж… такого хэппи-хауса и плот-твиста я точно не ожидала. Десять из десяти. Конечно, есть вариант, что они успеют выяснить или хотя бы предположить по диагностике ядра, кто я и что во мне. Или — вдруг чудо. Может, ядро само решит не чистить память подчистую. Может, удастся избежать худшего. Хочется верить, но верится с трудом. И всё-таки… они уже давно кое-что предполагали. Что-то же навело их на мысль, будто я «предположительно эльфийской расы». Но то ли подтвердить это никак не могут, то ли просто не хотят торопиться с выводами. В любом случае… вчера я дала согласие на ритуал. Сообщила Мадам Офелии, а та тут же передала Фарагонде. Было ли это решение обдуманным? Конечно нет. Просто наступил момент, когда уже не хочешь быть наблюдателем. Когда идёшь на риск не ради азарта, а потому что иначе нельзя. Когда бездействие кажется способом убежать от реальности и от того, что происходит. Пора бы уже взять ответственность, пусть и иллюзорную, за себя и свою жизнь, хотя бы здесь. И всё равно — во мне ещё теплится эта глупая искорка надежды, и вера в то, что Бог меня не оставил. Самонадеянно? Абсолютно. Моё самобичевание оборвалось стуком в дверь. Я тяжело выдохнула, пригласила нежданного гостя и нехотя подняла голову, поправляя очки на нос. На пороге стоял Палладиум. Его взгляд скользнул по мне, задержался — слишком внимательный. — Добрый день, Александра. Как… Ваше самочувствие? — мягко поинтересовался он, входя в палату и невольно задержав взгляд на почти нетронутой еде. — Добрый, Палладиум. Всё хорошо, спасибо, — кивнула я, стараясь вежливо улыбнуться. Получилось натянуто, ну и ладно. — Всё благодаря вашим наработкам. — Я махнула рукой в сторону батареи флаконов и зелий, что удерживали меня на плаву: а) не давали сойти с ума и б) позволяли не слишком задумываться о том, что ядро продолжает методично разрушать организм. — Ну что вы. Не стоит, — покачал он головой с тенью улыбки. — Это меньшее, что я могу сделать. Он подошёл ближе. Глаза сами нашли его уши — заострённые, эльфийские. Всё ещё трудно поверить, что этот мягкий, обаятельный юноша — столетний эльф, если не старше, ещё и профессор Алфеи. Уверена, что 80% студенток посещают его занятия явно не ради знаний. Подросткам же подобное нравится, правда? Особенно если это их препод. Да что уж таить — и я грешила подобным в своё время. Поймала себя на том, что уже слишком откровенно пялюсь. Щёки мгновенно запылали. — Прошу прощения, — смутилась я, поспешно отводя взгляд и поправляя очки, которые и так нормально сидели. Некультурно же. Профессор лишь слегка покачал головой с понимающей улыбкой. Ну хоть понял. Предложила ему второй стул — он присел. Всё-таки полдня на ногах, преподавание выматывает. Знаю. Как-никак, в каком-то смысле коллеги. Мы немного поговорили о мелочах: погода, занятия, скорый конец учебного года, экзамены и зачёты в Алфее. После этого наступило молчание. Я снова нырнула в мысли об учёбе. Как я буду сдавать сессию? Как защищать курсовую? Скажу Наталье Юрьевне: «Извините, я была в волшебном мире среди фей, пыталась выжить, совсем не до особенностей эмоционального интеллекта в разных стадиях онтогенеза». Да уж. Не до тысячи способов использования 了 в китайских предложениях тоже. Хотя… может, попросить кого-то наколдовать мне курсовую и зачёты автоматом? Наглость — второе счастье, знаю. Я мотнула головой, отгоняя абсурдные фантазии о своих попытках оправдаться перед преподавателями, и подняла взгляд на собеседника. Профессор задумчиво смотрел в окно, переплетя пальцы в замок. Вот же ш… вместо того чтобы пойти в учительскую, попить чаю в окно, он решил навестить не слишком разговорчивую меня. — Ах да… возьмите, — опомнившись, профессор достал из внутреннего кармана жилета мой телефон. — Связь работает стабильно, но возможны перебои. Только, пожалуйста, пользуйтесь под наблюдением мадам Офелии и с её разрешения, — мягко добавил он. — Спасибо, — я приняла гаджет. На вид он ничем не изменился, но в руке показался тяжелее, чем прежде. И потресканного защитного стекла не было. Отложила его на край стола. Хмыкнула: сейчас точно не время проверять сотни пропущенных. Да и вообще есть ли в этом смысл? — Вы не боитесь? — внезапно спросил он. Я даже растерялась от прямоты. — Конечно боюсь, — призналась я, выдохнув. Перевела взгляд туда же, куда он смотрел в окно. — Но у меня и выбора как такого нет, не так ли? Палладиум опустил взгляд, на секунду сжал пальцы. — После… если всё пройдёт без осложнений… что собираетесь делать? — он отвёл глаза, как только наши встретились. — Вернусь, — коротко ответила я. А что ещё мне нужно делать? Он медленно кивнул и, наконец, повернулся ко мне. — Не хотите остаться здесь? — тихо, почти неуверенно спросил он. — Всё-таки… лучше продолжить наблюдение за здоровьем. Да и… может, вам захочется научиться управлять этим? — его голос был мягким, но внимательным. Я поперхнулась воздухом и закашлялась. Вот это поворот. Мне становится всё интереснее, как я вообще докатилась до жизни такой. Предложение — конечно суперзаманчивое, но… нет, ни хрена не заманчивое! Палладиум тут же поднёс стакан воды. Отпив, я уставилась на него с недоумением: — Что?.. Простите?.. Вы… предлагаете мне… серьёзно? — слова с трудом вырвались, я всё ещё пыталась переварить этот абсурд, пост-иронию, надуманный сюрреализм или неудачную шутку. — Я на полном серьёзе, — спокойно ответил он. — Ваше состояние требует наблюдения, чтобы исключить рецидив. И потом… вы не думали, что стоит хотя бы научиться основам? Хотя бы ради того, чтобы случайно не навредить окружающим. — Простите, — я откинулась на спинку, — мои мысли сейчас… не об этом. — Слова вышли сухо. Навредить? Я об этом как-то не задумывалась. До этого момента все мои мысли крутились только вокруг двух вариантов: либо я все-таки в дурке (ведь не так-то просто в одночасье принять, что магия и мифические существа существуют, а я нахожусь в другой части вселенной, знаете ли), либо о том, как бы не сдохнуть. Ну и по мелочи — переживания о ближайшем будущем и дальнейшей жизни дома, на Земле: как объяснить своё исчезновение и справиться с последствиями. И зачем спрашивать меня о таком сейчас, какой смысл в этом? — Да и вообще… — добавила я, встретив его взгляд в упор, — какая гарантия, что я хоть что-то вспомню? Что тогда? Меня не покидало навязчивое чувство: если исход ритуала окажется не в мою пользу, что они со мной сделают? Слабо верится, что со мной возятся исключительно по доброте душевной. Ещё и держат в четырёх стенах, а на мои просьбы выйти подышать воздухом или хотя бы прогуляться по школе отмахивались стандартной фразой о «пограничном состоянии здоровья». Версия логичная, но отчего-то всё равно кажется, что меня показывать никому не хотят. А этот медперсонал как посредники Совета. Что за Совет вообще? И почему обо мне должна знать какая-то серьёзная структура? Хотя, скорее, дело даже не во мне самой, а в самом факте моего пребывания здесь. Вдруг, я искажаю им баланс вселенной. А может, это действительно просто паранойя и недоверие с моей стороны. Может, они правда бескорыстно заботятся обо мне, пусть и не самыми понятными способами. Думать и так тяжело, а я ещё метаюсь из стороны в сторону по дуновению ветра… Тяжело. Профессор вздохнул, прикрыл глаза и провёл рукой по волосам. — Я… понимаю, мисс Александра. Но, честно говоря, я думал, что… — его голос звучал заметно менее уверенно, чем минуту назад. — Вас могло заинтересовать моё предложение. И… — он поднял на меня глаза, словно ища подтверждения своим мыслям или надежду на ответ, — насчёт гарантии. Мы делаем всё возможное, чтобы исключить неблагоприятный исход. Я прикрыла глаза, стараясь собрать мысли в кучу. Заинтересовать?.. — Палладиум, я пока не уверена, что могу дать Вам взвешанный ответ. Но я подумаю, — всё же есть в этом что-то здравое — по крайней мере, с точки зрения моего дальнейшего здоровья. Надо будет обдумать. Чёрт… и дедлайн моего возвращения снова переносится на попозже. Здесь я уже недели три где то, да? Но уж лучше так, чем сдохнуть где-нибудь под забором на Земле — от какой-нибудь магической недостаточности или что там может случится. Профессор кивнул и с облегчением выдохнул. — А ведь Вам что-то известно? Может, всё-таки посвятите и меня? С чем именно придётся иметь дело? — мой голос прозвучал уже мягче, без прежней резкости. Эльф лишь покачал головой, с виноватой тенью улыбки. — Сейчас я не могу сказать многого с полной уверенностью. И не хочу дезинформировать. — Дезинформировать? — я прищурилась. — Но у Вас ведь есть догадки, не так ли? И именно на их основе собираются проводить ритуал адаптации? — в голосе зазвенела ирония. — Получается, я для вас эксперимент. Проверка ваших теорий и наработок, да? На слове «эксперимент» он заметно напрягся. — Нет, что Вы! — поспешно возразил он, словно боялся, что я окончательно уверюсь в худшем. — Конечно нет. Просто… — он отвёл взгляд, — мы ещё в процессе. И… Вы пока не готовы. Я закатила глаза и скрестила руки на груди. — Вот как, — сняла очки и медленно протёрла линзы краем сорочки. — Ладно. Я Вас услышала. Делайте так, как считаете нужным. Всё равно даже при всём желании я ничего не могу изменить. Может, мне и правда пока не стоит знать деталей. До поры, до времени. Разобраться бы с бардаком в голове и перестраховаться на любые случаи — вот моё дело на ближайшее время. Профессор подсел ближе, чуть наклонив голову в мою сторону. — Александра, послушайте, — его голос стал мягче, тише, привлекая внимание, — Я не хочу причинить Вам вред. Есть вещи, которые легко понять неправильно, если услышать их не в то время. Да, я не могу сказать то, о чём Вы просите. Но это пока. — Карие глаза снова встретились с моими. — И я лично сделаю всё возможное, чтобы Вы не забыли. — А Вы самоуверенны, Палладиум, — я чуть усмехнулась, наклоняясь к нему навстречу. — Вы же понимаете, что я могу и не вспомнить Ваше обещание? И тогда это будет на Вашей совести. Он задержал взгляд, но уменьшение дистанции, похоже, смутило его: в следующее мгновение он резко отпрянул назад, откинулся на спинку стула и почти сразу поднялся, поправляя жилет. — Понимаю, — наконец сказал он, улыбнувшись сдержаннее. — И потому… постараюсь, чтобы моя совесть не мучила меня по ночам. Вскоре профессор удалился — ему нужно было готовиться к следующей паре. Попрощавшись, я встала из-за стола, суставы недовольно похрустывали. Засиделась. Бросила взгляд на поднос: к еде так и не притронулась толком, а зелья всё равно придётся принять. После лекарств, лёгкой разминки и обхода я достала ручку и чистый лист. Хотела написать напутствие себе будущей: воспоминания, мысли, лица, ощущения. Сегодня выходило сумбурно и хаотично. Да и тело затормаживало процесс: то кисть немела, то сводило судорогой, то ручка выскальзывала. Впрочем, самое важное было написано днями раннее. После разговора с профессором стало как-то легче, спокойнее. Мадам Офелия по-прежнему обходила тему адаптации стороной, боясь потревожить нервы, а медсестра Венера со мной почти не разговаривала: в самом начале она приходила обтирать меня, потом лишь молча приносила лекарства и меняла капельницы, если Офелия была занята студентками. Сейчас же началась сессия, так что приходят почти каждый день: у одной голова болит, у другой бессонница от нервов, у третьей жопа отваливается… в общем, полный букет всего того, что бывает у добросовестных студенток, которые учатся и готовятся. А Фарагонда или Гризельда, как деловые и занятые женщины, заходили проведать редко. Полагаю, Офелия и так ежедневно отчитывается им о моём состоянии. Так что общение у меня сводилось к минимуму, а времени для терзаний и самокопания — хоть отбавляй. Но, в конце концов, меня здесь не развлекать должны. Хотя порой кажется, что ещё немного и я правда сойду с ума от одиночества или единственного собеседника в своем лице. Пусть милашка-обаяшка профессор и произнёс, по сути, банальность (а если точнее — неуверенно поддержал и пообещал невозможное), но этого оказалось достаточно, чтобы хотя бы на время поверить его заверениям. Простое тепло человеческого общения, искренность в голосе и взгляде перевешивали форму и содержание самих слов. Неудивительно, что меня отчасти отпустило: именно этого так не хватало всё это время. Иногда куда лучше заурядно успокоить, напрямую обсудить то, что гложет, или хотя бы показать свою причастность, чем тактично умалчивать, обходя тему стороной. И всё же их предложение «остаться» не выходило из головы. С одной стороны, разумно: пройти наблюдение, научиться управлять тем, что мне, возможно, станет доступным. «С большой силой приходит большая ответственность» — так ведь было в «Человеке-пауке»? Но с другой… это усложнит мою жизнь дома. И кто вообще знает, насколько долго затянется это «необходимое наблюдение»? Я уже и боюсь представлять в каком объёме придется разгребать всё. Вспомнила про оплату учебного кредита за семестр. А потом, по цепочке, и про ученика с моим репетиторством. Да ну твою ж мать… Я простонала откидываясь на спинку стула. Ну только нейронные связи словили умиротворение… Будто и правда проще свалить в туман, чем разбираться со всем этим. Но… нельзя. Боже, ну откуда во мне этот чёртов инфантилизм, прокрастинация и боязнь ответственности? Взгляд упал на телефон. В самом начале я была уверена, что при первой же возможности оповещу о своём нахождении. Только это было в первые дни, когда я думала, что лежу в обычной, пусть и странной больнице. Сейчас же знания о настоящем останавливали. А ритуал с двойным исходом только осложнял ситуацию. Я тихо цыкнула, взяла телефон, нажала «выключить» и бросила его обратно в тумбочку. Он глухо стукнул по стенке ящика, упав рядом с наушниками. Не сейчас. Не могу. Хотелось просто убежать от всего. Да, я знаю — неправильно, плохо, безответственно, и как это ещё можно назвать. Но это давило. В голове и так непонятно что происходит, и ладно бы это был мозговой штурм — так он ещё и медленный, сложно сконцентрироваться на одной задаче, а моментами просто залипаешь, будто после отходняков. Состояние и так ни к чёрту: мозг работать отказывается, эмоции притуплены, а проблем слишком много. Но я могла поблагодарить успокоительные: они держали мои эмоции в узде. Без них очередной резкий шаг к разрушению печати был бы обеспечен.И моей, и без того расшатанной, нервной системе пришёл бы конец. Посмотрев в окно и заметив надвигающиеся сумерки, я поняла, что снова залипла в свои мысли почти на весь день. Передо мной на столе стоял новый поднос с остывшим ужином и батареей зелий, таблеток и порошков. Видимо, мадам Офелия заходила. Она привыкла к моим отходам/побочкам от лекарств и, скорее всего, провела обход и диагностику путем чар. Что ж… на сегодня хватит душевных терзаний. Решила сначала закинуть что-то из еды перед тем, как принимать лекарства. Их много, а мой желудок один и менять его я не планирую. Особо не разбирая ни вкуса еды, ни её консистенции, съела пару ложек того, что было, а потом уже пошли в ход и препараты. Нет, я, конечно, и до всей этой заварушки не могла похвастаться идеальным здоровьем. У меня как минимум зрение севшее, спортивные травмы, вылезающие в неподходящее время, низкое давление, метеозависимость, иммунитет не самый сильный, плюс психосоматика вполне развита… Ладно. Такое чувство, что мне под восемьдесят, а по факту ещё и двадцати нет. В страшное время живём, товарищи. А теперь, после комы и всех этих танцев с бубном вокруг ядра, я нахожусь в одном из самых ущербных состояний — беспомощности. Причём как в физическом, так и в моральном плане. Ну ладно, передвигаться и обслуживать себя могу — и то чудесно. Хотя бы не овощ, не мёртвая и не паразит социального порядка, и на том спасибо. Как говорится: «Кто не встанет, тот не ляжет». А… блин, там ведь по-другому было. Оговорка по Фрейду. Единственным, что более-менее возвращало меня к себе и давало возможность вдохнуть — хоть не полной грудью, а то и утонуть недолго, — был душ. Настоящий ритуал очищения: не только тела, но и головы, и души. И как же я рада, что могу заниматься своей гигиеной сама, без участия Венеры с её влажными полотенцами. Интересно, у кого-нибудь от такого «ухода» могла бы развиться травма?.. Я умылась, почистила зубы, приготовила чистое бельё и больничный комплект — сорочку с шортами. Сбросила с себя одежду, закинув её в некую импровизированную корзину с грязным бельём. Повернула вентиль — и горячая вода обожгла кожу, пока тело не привыкло и не позволило ей прогреть кости. Я осторожно потянулась за шампунем, боясь поскользнуться, вдохнула мягкий травяной аромат геля, растворившийся в паре. Вода стекала по плечам и спине, струилась по рукам и ногам, согревая и смывая вместе с усталостью и остатки тревоги. Какое-то время я сидела на корточках на полу кабины, обхватив колени. Потоки падали на макушку, впитывались в волосы, струились по телу. Ни мыслей, ни жалоб, ни тревог, ни внутреннего нытья — только пар и ощущение горячих струек на коже. Вытерлась медленно, пытаясь растянуть эту часть рутины. Накинула чистую, мягкую ткань одежды, волосы лишь слегка промокнула полотенцем — не хотелось проверять, сколько ещё выпадет на ладонь. Добившись более-менее сухого состояния, собрала их в низкий свободный хвост. Прихрамывая, добралась до койки и юркнула под одеяло, стараясь удержать тепло после душа и поскорее провалиться в сон — пока сознание оставалось чистым, не засорённым мыслями.

***

Следующие дни тянулись однообразно. Ко мне почти никто не заходил — пару раз заглядывал Палладиум, один раз Фарагонда с Гризельдой. Самочувствие, по ощущениям, оставалось примерно на том же уровне, если не считать регулярного повышения температуры к обеду, что, разумеется, настораживало врача. Хотя… один день всё же скрасил мои серые будни. Во время последнего занятия перед обедом где-то неподалёку раздался хлопок — явно похожий на взрыв, — за ним послышались крики студенток и пожарная сигнализация. Это мгновенно выдернуло меня из мыслей и упражнений для укрепления мышц. Опешив, я осторожно подошла к окну и приоткрыла тюль. Через внутренний двор, в противоположном крыле школы, из окна на первом этаже валил густой чёрный дым. С порывом ветерка в комнату ворвался запах гари и чего-то горького. Я поспешно захлопнула окно, чтобы не надышаться этой жуткой смесью. К счастью, последствия взрыва быстро локализовали: дым рассеяли, угрозу пожара устранили. Народу вокруг собралось так много, что разглядеть детали с моего места было невозможно. Позже мадам Офелия рассказала: в лаборатории произошёл взрыв прямо под конец зачёта по зельеварению. Виновницей оказалась студентка по имени, кажется, Стелла. То ли она была слишком рассеянна, то ли попросту проигнорировала технику безопасности и инструкцию по приготовлению зелья — результатом стало фееричное завершение экзамена, а заодно и разрушенная лаборатория. И смех и грех. Лично я её не знаю, но всё же стало как-то жалко. Мне почему-то кажется, что она могла просто переволноваться. Сама такая: могу знать весь материал, а на зачёте встану как истукан, хлопаю глазами и несу несусветную чушь. А ведь Стеллу ещё и отчислить могут после этого… Офелия, правда, уверила, что девушка не из робкого десятка и дело явно не в неуверенности. Ну, не мне судить. К тому же мадам упомянула, что Стелла — принцесса Солярии, так что вероятность её отчисления минимальна. Максимум оставят на второй год, а её родители оплатят компенсацию за оборудование и ремонт лаборатории. Деньги и связи, как ни крути, по-прежнему решают многое — даже в магическом мире. Эх… никакой тебе утопии и коммунизма. Плюс новая головная боль для директрисы и администрации. Формально меня это не касается, но почему-то стало тревожно за преподавателя. А им оказался знакомый мне милашка-эльф. Всё-таки он тоже отчасти ответственен за инцидент и вполне может получить по шапке. Надеюсь, здесь всё-таки будут разбираться по сути, а не давить авторитетом и статусом, если мадам Офелия права насчёт репутации и характеристик Стеллы. Да, казалось бы, меня это не касается… но всё равно хочется видеть справедливость и адекватность в решении ситуации. Как человек, связанный с педагогикой и работавший в детских учреждениях, я не раз становилась свидетелем отвратительных историй, где провинившийся ребёнок оставался в стороне, а «крайними» оказывались воспитатели или учителя — ни за что, просто потому что так проще. Так что очень надеюсь, что профессора не уволят из-за этого. Своих не бросаем! Боже, и откуда взялся этот профдеформированный коллективный разум? Или как это вообще назвать? Коллективная солидарность педагогов? А может, уже и вправду шиза тихонько подкрадывается… Я так и не решилась ни открыть входящие уведомления, ни разблокировать телефон — боялась собственной реакции. И, честно говоря, уже не знала, как объясниться и стоит ли вообще это делать. В худшем случае я представляла, как тревожу их нервы и довожу до белого каления рассказами про невероятный бред: волшебное измерение, Алфею, своё состояние и положение… И уж тем более — упоминание о сектантском ритуале с его рисками. Ещё больше пугали мысли, что выйдя на связь после, даже не узнаю этих людей, и какие же мысли их могут посетить… Так я окончательно запуталась. Решила, что свяжусь позже. А пока продолжила заполнять и исчеркивать листы бумаги своими заметками, ремарками и наказами на будущее. Не знаю, правильно ли поступила, оставляя их в неведении, но старалась выбрать из двух зол меньшее. Дату для грандиозного мероприятия под названием «сдохни или умри» изначально назначили после конца учебного года и сдачи всех экзаменов, когда студентки разъедутся по домам. Но позже перенесли на более ранний срок — несмотря на инцидент с лабораторией (хотя как я поняла именно он и ускорил окончание сессии для многих обучающихся). Видимо, опасались, что я, несмотря на все ухищрения, до того момента просто не дотяну. Спасибо, очень мило. В итоге ритуал назначили на несколько недель раньше, в один из ближайших выходных. Совсем скоро. Ночью, перед сном, или во время коротких передышек за писаниной, когда сводило кисть, я молилась про себя, сжимая в ладонях серебряный крестик. Он не был церковным — всего лишь простая бижутерия, подарок от старшего брата на Новый год лет шесть назад. Но именно поэтому он был для меня самой ценной вещью и последней ниточкой, напоминающей о доме. Так и в ночь перед ритуалом я лежала на боку: одной рукой сжимала крест, другой касалась пальцами иероглифа 家庭 за ухом, и в молитвах — к Богу, к вселенной — вдруг почувствовала: нервы спокойны, голова ясная, а внутри только одно желание — чтобы всё это наконец закончилось. Так и уснула, представляя себя за кухонным столом, в кругу семьи. В шумном, бесконечно родном кругу.