Часть 20

Небесный корабль плавно разрезал плотные слои облаков, которые в свете заходящего солнца казались разлитым по небу золотом. Но на корме, где у самого края палубы стоял Хао Чень, царил холодный полумрак. Юноша неподвижно замер, вглядываясь в горизонт, где суровые пики гор Перевала Рыцарей окончательно растворялись в сизой дымке. Его руки, всё ещё покрытые тонким слоем пепла, который не смывался даже ледяной водой, судорожно сжимали резные поручни. Дерево едва слышно стонало под его пальцами. — Они уехали всего пару дней назад, — его голос был настолько тихим, что едва перекрывал гул магических двигателей. Он был ломким, сухим, лишённым той божественной чистоты, которой его учили годами. — Они отправились на Перевал Убийц. Просто проведать старых друзей. Обычная поездка. Короткий отдых от вечной войны. Цай Эр подошла со спины. Она не спешила окликать его, давая ему возможность высказать ту боль, что копилась в нём с момента отлёта. Она чувствовала, как от Хао Ченя исходит волна такого густого, осязаемого одиночества, что оно, казалось, физически давило на плечи. Девушка осторожно положила свою ладонь на его кулак, и Хао Чень наконец разжал пальцы. — Знаешь, я ведь не виню их, — он горько усмехнулся, и эта улыбка была болезненнее любого крика. — Совсем не виню. Прошло шестнадцать лет, Цай Эр. Шестнадцать долгих лет, в течение которых они даже не знали, жив ли их сын. Мама и папа… они ведь не призраки, а живые люди. Они имеют право на свою жизнь, друзей, на моменты тишины и радости, в которых нет места памяти о потерянном младенце. Они не обязаны были сидеть у окна в ожидании чуда, которое могло и не случиться. Хао Чень наконец повернул к ней лицо. В его глазах, обычно сиявших безупречным золотом, сейчас отражалась бездонная, почти детская тоска. — Но это так странно, - прошептал он, и слеза, которую он так долго сдерживал, медленно скатилась по его щеке. — Осознавать, что для самых близких людей на свете ты лишь далекая тень. Пустое место в семейной истории. Цай Эр придвинулась ближе, обхватывая его руку обеими ладонями, пытаясь согреть его ледяную кожу. — Но ты не был один, Чень-Чень. Боги… они ведь любили тебя? Хао Чень посмотрел на свои ладони. — Да. В Божественном мире меня лелеяли. Боги окружали меня заботой, которой не знал ни один смертный. Они смотрели на меня с такой нежностью, словно я был их самым ценным сокровищем. Они учили меня всему с такой любовью, что иногда мне казалось, что я и есть часть этого вечного света. Он на мгновение закрыл глаза, и перед его внутренним взором пронеслись бесконечные залы небесных чертогов. — С раннего детства меня обучали наукам, о которых в Альянсе даже не слышали. Фехтование, этикет, искусство дипломатии… Но больше всего Боги любили музыку. Они учили меня играть на гуцине и флейте, говоря, что через струны я смогу говорить с душами людей. Я часами сидел в садах, где цветы никогда не вянут, и перебирал струны, стараясь достичь совершенства. Юноша шмыгнул носом, и в его голосе прозвучало горькое признание: — Знаешь, зачем я так старался? Я думал… когда встречусь с мамой, я сыграю ей. Я покажу ей, что её сын вырос достойным. Что я не просто рыцарь в доспехах, а человек, способный чувствовать красоту. Мне хотелось увидеть её улыбку, когда она услышит мою мелодию. Я так мечтал об этом мгновении все шестнадцать лет… Цай Эр замерла, её аметистовые глаза расширились от удивления. — Ты играешь музыкальных инструментах? — тихо переспросила она. — Я и представить не могла. Ты… сыграешь мне когда-нибудь, Хао Чень? Не Альянсу, не Богам. Только мне? Хао Чень посмотрел на неё, и в его взгляде на мгновение промелькнула искра того самого чистого света, который всегда жил в его сердце. Он нежно коснулся её щеки, стирая её собственную слезу. — Обязательно. Когда этот запах крови и гари наконец исчезнет… когда мы найдем правду и мир станет хоть чуточку чище. Я сыграю для тебя лучшую песню из тех, что слышали небеса. Обещаю тебе, Цай Эр. Девушка не выдержала. Она рванулась вперед, обвивая руками его шею и прижимаясь к нему всем телом. Цай Эр чувствовала, как под холодным металлом нагрудника отчаянно и быстро бьется его сердце. — Тебе не нужно быть совершенным для меня, — прошептала она ему в шею, сжимая пальцы на плаще. — Боги любили тебя за твой свет, родители не знают тебя… но я люблю тебя за то, что ты — это ты. За твою боль, за твою доброту, за то, как ты дрожишь, когда тебе страшно, но всё равно идёшь вперед. Хао Чень судорожно вздохнул, его плечи наконец опустились, и он спрятал лицо в изгибе её плеча. В этот момент всё остальное перестало существовать. Не было команды, не было Линь Синя с его бесконечными жалобами, не было Ян Хао Ханя, ждущего их в столице. Были только они — двое людей, затерянных между небом и землёй на летящей палубе. Хао Чень медленно отстранился, ровно на столько, чтобы заглянуть ей в глаза. Он видел в них такую безграничную поддержку и преданность, какую не могли дать все Боги вместе взятые. Он медленно склонился к ней. Их губы встретились сначала осторожно, почти невесомо. Это был поцелуй, в котором смешались соль его слёз, холодный ветер и обещание тишины. Но через секунду Хао Чень ответил с такой отчаянной, пылкой нежностью, словно в этом касании он пытался найти всё то, чего был лишен шестнадцать лет: дом, семью, принятие. Цай Эр прижала его к себе крепче, отдавая всё свое тепло, всю свою силу, становясь для него тем самым якорем, который не даст ему раствориться в божественном свете или захлебнуться в человеческой тьме. Когда они наконец отстранились друг от друга, Хао Чень выглядел иначе. Тяжелая тень всё ещё лежала на его лице, но взгляд стал тверже. Он больше не был один. — Пора возвращаться, — тихо сказал он, поглаживая Цай Эр по волосам. — Скоро мы прибудем в столицу. — Да, — она кивнула, не выпуская его руки. — Пойдем.