Глава 28: Детские травмы Филипа.

Филип Стоунбрайт всегда считал себя умным, непредвзятым и ответственным. В конце концов именно эти качества и помогли ему так долго продержаться на посте мэра. Однако он быстро понял, что в вопросах воспитания детей он этими качествами не обладает. Да что там в воспитании, в элементарном общении. Полжизни Филип провёл в мыслях о том, что у него ничего не осталось, и уже давно успел с эти свыкнуться и потерять надежду. Поэтому, когда он увидел своих сыновей вновь, живыми и здоровыми, двадцать пять лет спустя, он сначала подумал, что он спит. Ведь это просто не могло быть правдой! Это сто процентов чья-то злая шутка! Его дети мертвы, как и его жена. Но стоило ему приблизиться, прикоснуться к ним, взглянуть в их глаза, растерянные, испуганные, но полные жизни, как он тут же понял, что это вовсе не сон. И его израненное сердце впервые за несколько десятков лет наполнилось искренней радостью. В его голове билась мысль, что он просто обязан дать им всё, что может, окружить их любовью со всех сторон. Однако долг перед гражданами Клыки-и-Когти постоянно лишал его общения с сыновьями. А потом он открыл для себя жуткую правду о том, что нанесённые его сумасшедшим братцем Радгаром травмы не прошли даром. Увидев старшего сына взрослым и возмужавшим, Филип долго не хотел признавать себе, что ему страшно на него смотреть. Внешний вид старшего сына побуждал в нём ужасные воспоминания: измена жены, её смерть и другие злодеяния психически неуравновешенного сводного брата. Сколько бы раз Стоунбрайт-старший не говорил себе, что Радгар и Кеннет – это совершенно разные личности, подсознательно он с самого начала ждал от него подвоха. Позже, как ему показалось, он ждал не зря. Когда Филип пришёл в лес и увидел, как Кенни тащит на спине раненого Дэнни, перед его глазами тут же промелькнул эпизод из далёкого детства. Он и Радгар гуляли по лесу, Радгару было девять, Филипу – двенадцать. Они лазали по деревьям, хотя родители запретили. Им было весело, ничто не предвещало беды, пока Фил не ощутил сильный толчок в спину и не полетел вниз. Во время падения ему удалось ухватиться за сук, который потом сломался, но падение не было таким болезненным. Мальчонка отделался сломанной лодыжкой. По сей день Филип не знал точно, специально ли толкнул его Радгар или случайно. Но он точно запомнил, что он смеялся. Видя, как брату больно, он смеялся весело, заливисто, будто ему рассказали забавный анекдот. И это было страшно. Интересно, что до того дня, когда Дэнни прострелили плечо, Филип не вспоминал об этом. Несмотря на то, что Кенни объяснил ему ситуацию, он не поверил старшему сыну и уже в больнице позволил детской травме взять над собой контроль. А потом ещё раз, когда Кей ввязался в драку. И ещё раз. Вскоре, к своему ужасу, Филип Стоунбрайт понял, что он ужасный родитель: глупый, предвзятый и безответственный. Осадив его в больнице, Кеннет был абсолютно прав. Видя в Дэниэле почившую любимую жену, Филип был готов боготворить его. А в Кеннете он видел того самого монстра, что потушил свет в его жизни, и считал его источником всех проблем. И самое отвратное то, что у него всегда получалось находить оправдание своему убеждению: когда Кеннет сильно поругался с Дэниэлем в больнице, когда он подрался, когда пошли слухи о его влюблённости в девушку, намного моложе его. На подсознательном уровне Филип ненавидел себя за такое поведение. Вселенная подарила ему такой замечательный подарок – вернула его детей спустя столько лет! И как он отнёсся к этому дару? Все вокруг ему об этом твердили. Но ясно он всё понял лишь сегодня. Что ж, Господь дал, Господь взял. В свои годы Филип ещё не боялся инфаркта. Однако, когда Кенни защитил младшего брата от Гейт, оттолкнув его в сторону и получил удар ножом в грудь, мэру показалось, что у него сейчас разорвётся сердце. Не соображая от ужаса, он вскинул ружьё и пристрелил Гейт, подобравшись к ней как можно ближе. До этого он прострелил голову Сигурду и, как бы грешно это ни звучало, испытал нешуточное удовлетворение, стоило ему разобраться с этими двумя. А потом Стоунбрайт-старший стал свидетелем того, как старший сын, которого он боялся, которого считал монстром, умирает у него на глазах. Воистину, Вселенная решила его наказать жесточайшим образом, и это помогло ему окончательно разобраться в том, насколько он ужасный отец. Ведь всё это время рядом был не монстр, а его сын, которого он всячески отталкивал от себя из-за своих травм, которые того не стоили. Сейчас он сидел в приёмном покое, пытаясь унять дрожь в теле. Оскар был там же, вообще сегодня здесь собралось много народу. Шурин проявлял необычайную по своим меркам заботу: несколько раз предлагал чай и, несмотря на отказ, всё равно принёс напиток и себе заодно взял, периодически похлопывал по плечу или коленке, ловил медсестёр и допытывался, как долго ещё будет длится операция. Мысленно Филип благодарил его, но в данный момент он был не в состоянии хоть как-то это выразить. А потом в больницу заявился Уинслоу Оддфеллоу, который узнал о произошедшем со слов Горация, попавшегося ему на пути. - Ну привет, папаша, - бросил мышонок злобно, подходя к Филипу, - Доволен? Мельком взглянув на бывшего опекуна своих сыновей, Фил обратил внимание, какими красными были его глаза. Он сам сейчас едва сдерживал слёзы, вспоминая, как держал своего умирающего мальчика в объятиях, как содрогался в рыданиях Дэнни, с какой любовью Кенни смотрел на вислоухого, очнувшись после ранения всего на минуту. - Может, хотя бы сейчас ты поймёшь, какой ты осёл, - продолжал распаляться Уинслоу. - Уинслоу, лучше заткнись, - укоризненно сказал Оскар - Это ничего не исправит. Стоило отдать мышонку должное: Филип мог одним пинком отшвырнуть его к противоположной стенке, но это его нисколько не пугало. Он нисколько не смягчился даже после замечания Оскара. В любом случае, мистер Стоунбрайт не осуждал его за такие слова. Он сам считал себя если не ослом, то кем-то похуже. - Мистер Стоунбрайт? Новости для вас, - раздался женский голос. Подняв голову, Филип увидел перед собой медсестру. Она улыбалась. Пока шла операция, Пёс не находил себе места. Всё это время он был закрыт от брата занавеской и мог лишь догадываться, что там происходит. Писк аппарата ИВЛ действовал на нервы, то ускоряясь, то замедляясь. Вислоухий никак не мог отделаться от мысли, что он может в любую секунду услышать сплошной, беспрерывный писк. Это будет знаком того, что он навсегда потеряет брата. Но что от него зависело? Единственное, что он мог сейчас делать, это мысленно просить прощения за всё, молить высшие силы, к которым до этого никогда не обращался, не забирать у него Кота. Чувство вины съедало душу, он был убеждён, что на месте усатого должен был быть он. Лучше бы это случилось с ним… Пёс не мог представить жизни без Кота. Этот зеленоглазый усатый привереда был рядом с ним с того самого момента, как они появились на свет. Они вместе пережили ни одну ссору и ни одно падение. Пёс плохо помнил своё раннее детство, но он твёрдо был убеждён, что Кот был с ним всегда. Кот был неотъемлемой частью всей его жизни. В каком-то смысле, он и был его жизнью. И от одной только мысли об одиночестве, о своих задних лапах и хвосте повергала младшего близнеца в дикий ужас. Как он будет жить дальше? Кот спас ему жизнь, но зачем вислоухому нужна эта жизнь, если в ней не будет Кота? Пёс обнимал себя за плечи, пытаясь хоть немного успокоить бешено колотящееся сердце, учащённое дыхание и тошноту. Бесконечные слёзы душили его, в голове словно был белый шум. Он уже даже не обращал внимания на то, что происходит вокруг, погрузившись в ужас и отчаянье. Со стороны могло показаться, что вислоухий уже сходит с ума. Он качался взад-вперёд, дышал как при приступе паники и без конца бормотал: «Прости меня за всё. Пожалуйста, не уходи. Не уходи. Не оставляй меня. Я не справлюсь, ты мне нужен. Я люблю тебя». Их отношения никогда не были идеальными, да и сам Кот как старший брат был далёк от идеала. Но он не заслужил такого после всего, что ему пришлось вынести за всю свою жизнь. Пёс всегда заботился и любил Кота, каким бы он ни был, но он даже никогда не задумывался о том, сколько же хлопот доставлял ему, ибо просто жил в своё удовольствие, возложив все тяготы взрослой жизни на усатого. И тот покорно принял их. А какие варианты ещё были, если брат буквально ребёнок во взрослом теле? И в итоге Кот закончит тем, что умрёт, потому что в очередной раз принял удар на себя вместо Пса? Перед глазами всё ещё стояла эта ужасная картина. Гейт с размаху втыкает Коту нож в левую сторону груди. Зелёные глаза старшего брата широко раскрыты, словно он сам не может поверить в то, что произошло. Они устремлены в небо, как если бы он увидел там стаю птиц. А потом вся жизненная краска спала с его мордочки, будто её смыли сильным отбеливателем, глаза закатились перед тем как закрыться. А потом Пёс держал его в своих объятиях, ни живого, ни мёртвого, лапы и грудь были перепачканы кровью. Слишком много крови. В эту секунду Пёс понял: вот он, конец света. Пёс пришёл в себя от лёгкого тычка под ребро. Он так и подскочил на месте от неожиданности. На него глазел хирург сверху вниз. В помещении продолжал раздаваться писк аппарата ИВЛ. - Операция закончилась, - начал хирург, ободряюще хлопая Пса по плечу, - Сейчас мы отвезём вас в палату, где вы отдохнёте. - Как он? – спросил Пёс, и его собственным голос показался его чужим. Больше всего на свете он боялся услышать страшный вердикт. - Несмотря на довольно тяжёлое колото-резаное ранение, сейчас его состояние стабильно, - принялся пояснять хирург, - Да, левое лёгкое серьёзно пострадало и в будущем могут быть проблемы со здоровьем при больших физических нагрузках, но сердце, к счастью, задето не было. Скоро он придёт в себя. Смысл сказанных слов дошел до Пса не сразу. А когда дошёл, у него неожиданно сильно заболела голова, а в ушах зазвенело от пережитого стресса. Но потом он испытал такое облегчение, которое нельзя было ни с чем сравнить. Будто тяжёлые цепи, сжимающие и тяготящие его сердце, резко спали. В следующую секунду он повис на шее хирурга и зарыдал в голос.