Часть 19

— Мне казалось, кто-то говорил, что если он и проявляет знаки внимания, то это точно не банальный букет с заезжанной запиской, — усмехнулась Оливия, не оборачиваясь, прекрасно зная, что магнат стоит у неё за спиной, внимательно наблюдая за каждым её движением. — От меня это всё равно смотрится в сто раз лучше, чем от Джереми, — спокойно ответил Вилли, голос его был тих и ровен, но в нём проскальзывала едва заметная ирония. — Ты же знаешь, что я ненавижу розы, — выдохнула она, ощущая, как шаги мужчины становятся ближе. — И меня ты тоже ненавидишь, — прошептал он, всё ещё не осмеливаясь нарушить пространство между ними прикосновением. — Для меня розы — это не цветы. Это цепи, — её голос стал мягче, уязвимее, словно тонкое шелковое покрывало, скрывающее раны. — Шипы — это защита, холодная стена, не позволяющая дышать, не дающая свободы… — глаза её чуть заблестели от сдерживаемых слёз. — Как и ты. Ты пытался загнать меня в клетку, перекрыть воздух. Но я — птица, Вилли. И птицы должны летать. Она медленно повернулась, и их взгляды встретились. Он уже не был одержим ею. Уже не было в нём того жестокого желания заточить её, сделать пленницей, скрыть от всего мира. Теперь в его глазах жила вина и сожаление — понимание того, что он разбил всё, что между ними было. Но невидимая нить, связывавшая их, осталась неразрывной. Разбросанные по разным уголкам планеты, они всё равно будут тянуться друг к другу, как два полюса одного магнита. Это не просто связь — это одновременно и страсть, и игра, теперь выросшая в проклятие, в тяжесть невозможности отпустить. Но оба знали: отпускать не захотят. Оливия всматривалась в него, пытаясь понять, почему именно он фигура, столь особенная для неё. Вокруг было множество мужчин — более внимательных, нежных, готовых не просто делить с ней постель, но и жизнь. Даже Стивен ни разу не скрывал, что готов отказаться от состояния отца, лишь бы быть рядом. Его слова могли звучать пустыми обещаниями, но хоть что-то было — надежда, иллюзия. А она выбрала именно его — холодного, расчётливого магната, который душит, но при этом держит рядом. Она не знала, было ли его нынешнее появление искренним шагом или новой игрой, но больше не желала бежать. Раньше ей казалось, что бегство — спасение. Теперь она была готова поддаться ему полностью. Пусть всю жизнь проживёт в золотой клетке, пусть он ограничит любое общение, но ей хотелось лишь быть рядом. Это было нездоровой привязанностью, медленно пожирающей изнутри, но ей это нравилось. Когда-то ей нравилось видеть в его глазах восхищение, страсть, желание быть рядом. Но потом оно превратилось в одержимость — пугающую и завораживающую одновременно. Запретный плод, который лишь сильнее притягивал Баккет. И вот они стояли друг против друга, в мире полного молчания, не зная, что будет дальше. — Я остаюсь здесь, — твёрдо, но тихо произнесла Оливия, не отводя пронзительного взгляда от Вилли, ловя каждое его движение. После всего произошедшего он явно не ожидал такого ответа. — Оливия… — голос Вонки был наполнен сомнением и тревогой, но девушка перебила его. — Молчи, — её голос едва дрогнул, и по щеке скатились тихие одинокие слёзы. Она медленно поддалась вперёд, будто пытаясь заглушить всю боль в долгом, жгучем поцелуе. Но этот поцелуй лишь усиливал рану, разрывая её душу на части. С каждой секундой слёзы стекали всё горячее и гуще, а желание раствориться здесь и сейчас — раствориться в нём, забыть всё — становилось почти нестерпимым. Её дрожащие руки крепко вцепились в ворот его рубашки, будто тот воздух, что он давал, вот-вот мог быть отобран. Вилли сжал её талию, не желая отпустить ни на миг. В этот момент они оба жаждали слиться воедино — сделать боль общей, разделить её на двоих. Одну — для них, одну зависимость, одну жизнь без посторонних, без лишних глаз и сердец. Их мир был сложен и болезнен, но именно он принадлежал только им. Лишь они понимали, что скрыто за этим пламением. Поцелуй был пропитан всей той болью, что пережила Оливия. Она хранила её в сердце, будто раненный зверь. В то же время в его глубине вспыхнула забытая страсть — жаркое, дикое пламя, пробуждающее новые чувства, отзывающиеся внутри, в самом низу живота. Баккет цеплялась за него, отчаянно хватаясь за спасительный воздух. Только Вилли мог вернуть её к жизни, которую сам же однажды отбросил в бездну. Она толкнула его в сторону кровати, нависая сверху, глаза её горели неутолимым желанием. Магнат позволял ей контролировать ситуацию. Сегодня он готов был отдать себя полностью. Сегодня и навсегда. Он прикрыл глаза, протяжно вздохнул, когда почувствовал её руку, осторожно скользящую под резинку его трусов, сжимающую его вожделенное тело, заставляя каждую мышцу вздрагивать. Его рука впилась сильнее в её округлую ягодицу, оставляя белые отпечатки пальцев — скоро они станут пурпурными следами, картой их страсти и борьбы. Шёлковый халат соскользнул с её тела, унося с собой последние барьеры и оставляя её совершенно уязвимой перед ним. Она наклонилась ближе, исчезая в атмосфере, где между ними почти не оставалось воздуха. Его руки скользнули по изгибам её тела, желая заново изучить каждый сантиметр и узнать заново. Лив чувствовала его пульсирующее желание и будто случайно дернула бедрами, поджигая их страсть до предела. — Я тебя ненавижу, — прошептала она, царапая его грудь острыми ногтями, оставляя тонкие красные следы. — Ты уже говорила это, — хрипло усмехнулся Вонка, его пальцы запутались в её распущенных волосах, сжимая затылок с лёгкой силой. Баккет поддалась, выдавливая из себя едва слышный стон. Терпеть было невозможно — желание нарастало внутри, сжимало грудь теснее, требовало скорейшего слияния, полного, окончательного, без остатка. Она опустилась к его шее, оставляя за собой багровые следы — теплые, раскалённые отметины, которые только разжигали его дыхание, сделав его сбивчивым и острым. Вилли давно жаждал перевернуть темноволосую под себя, взять контроль, но сдерживался из последних сил, позволяя ей вести эту игру. Каждый новый укус словно кричал всему миру: он принадлежит только ей, и никому больше. Вонка безоговорочно принимал её правила, отдавая своё тело на растерзание, словно хищнику, наконец достигшиму своей добычи в тихой обстановке и готовый наслаждаться каждым сантиметром. Мужчина медленно приподнялся на локте, поднял подушку выше к изголовью и откинулся, позволяя телу расслабиться. Оливия продолжала ритмично двигать бедрами на его эрегированном члене, одновременно наслаждаясь его губами: она сминала их в поцелуях, кусала, аккуратно зализывала едва видимые ранки, из которых проступали капельки крови — следы её страсти и боли. Затем язык её ворвался в его рот, взаимные поцелуи становились почти отчаянными — будто последний раз. Магнат тихо шипел в ответ и крепко обхватывал её упругие ягодицы, прижимая к себе так, будто боялся потерять её навсегда. Пока она продолжа‌ла мучить его своими движения, его руки нежно сжимали её грудь, стараясь не причинить боли, только ласкать, дарить тепло и покой. Оливия задыхалась в собственных стонах. Его прикосновения такие аккуратные, и одновременно возбуждающие — сводили с ума, заставляли закрывать глаза, таять в его ласках. Он был настолько осторожен, что хотелось закричать, чтобы стал грубее, сильнее, напористее — но не сейчас, не в этот тихий миг. Лив опустила руку между их телами, провела ладонью по его члену — гладко, с нежной настойчивостью, прижавшись к головке, вызвав приглушённый стон. Улыбнувшись, она приподняла бедра и направила его внутрь себя. С губ сорвался громкий стон — медленное, волнующее движение, которое дарило радость и боль одновременно. Горячие складки обхватывали его плоть, словно пытались удержать, сжимая каждую дрожащую клеточку Она начала медленно двигать бедрами, сначала невидимыми, почти застенчивыми движениями, внутри сжимаясь от удовольствия. Потом, упираясь рукой в его напряжённый торс, стала поднимать их всё выше — мучительно медленно, не давая ему и себе выскользнуть. Спина Баккет выгибалась, ноги крепко сжимали его таз, не желая отпускать. Вскрик вырвался из её горла, когда ритм стал чуть сильнее и чаще, но всё ещё оставался размеренным, погружая их в бесконечное наслаждение. Левая рука мужчины надежно поддерживала Лив за бедро, предохраняя от падения. Он жаждал помочь, увлекая её своим ритмом, но каждый раз, когда желание забрать инициативу брало верх, она останавливалась. Слегка приподнимая брови и глядя на него исподлобья, она словно бросала вызов — её взгляд говорил яснее слов, заставляя его притихнуть и раствориться в пленительной тишине момента. Он понимал эти безмолвные знаки, отдавался им, сдерживая порывы, и просто наслаждался каждым движением. Но желание становилось невыносимым. Оливия уже не могла сдерживаться, ускоряя движение, поднимаясь почти до предела, а затем едва отпуская его. Его тело напрягалось от каждого резкого толчка, охваченного страстью и желанием забрать контроль. Желание взять её крепко за бедра, отвечая встречными движениями, нарастало, но она не позволяла. Не выдержав, он легко приподнял её над собой, словно та была невесомой, и начал двигаться резко, почти больно, но с такой страстью, что казалось, само пространство вокруг разрывается. Ритм становился всё быстрее, сильнее, властнее — магнат отдавал телу свободу, требовал от неё ответной страсти. Он хотел слышать её громкий крик — его имя, вырвавшееся из уст в пылу. И Баккет кричала — от страсти, от бешеного ритма, от силы его властных рук, которые держали её с невиданной жесткостью и нежностью одновременно. Каждый стон Оливии становится для него утвердительным криком — она принадлежит ему. Ей нравилось, как Вилли решительно забирал у неё инициативу, доводя до предела наслаждения — когда кончики пальцев постепенно немеют, руки предательски дрожат, а дыхание становится частым и прерывистым. Мужчина сделал ещё несколько резких, но отточенных движений, чувствуя, как напряжение достигает апогея. Он слушал, ждал — ждал, пока её хватка ослабнет, и в момент, когда тело расслабилось, толкнулся в последний раз, быстро выходя из неё, оставляя на её подтянутом животе след своего присутствия. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь их тяжёлым, громким дыханием, которое словно заполняло всё вокруг, окружая их своей интимностью и близостью. Вилли осторожно убрал прилипшую к виску прядь её волос, нежно заправляя за ухо. Его губы коснулись её кожи, отдаваясь мягким, деликатным поцелуем, в котором было столько заботы и трепета, будто она была самым ценным и хрупким в его жизни сокровищем. Этот поцелуй нес нежность и любовь. Он говорил о преданности и безграничной бережности, сокрытой за жаром их общей ночи.