Часть 21

Задыхаясь в потоке горьких рыданий, Оливия стояла в оцепенении, глядя, как гроб с телом её мужа медленно погружается в холодную землю. Время будто остановилось: тишина кладбища вторили тяжёлые удары сердца, разбитого на тысячи осколков. Студёная земля под ногами казалась проклятьем, подсыхающей раной, к которой она цеплялась руками в последней попытке удержать нечто неуловимое, навсегда ускользающее. Рядом стоял Чарли — уже взрослый юноша, на чьи плечи легла тяжесть ответственности не только за старшую сестру, но и за целую фабрику, унаследованную после трагической утраты. Его лицо было сдержанным, но в глазах прятались те слёзы, что он так старался не показывать. Обняв Оливию за плечи, он крепко сжал её в тёплом, поддерживающем жесте, будто пытаясь вложить в это прикосновение хоть частичку силы и спокойствия. Пульс его ускорялся под гнетущей тревогой, но именно он старался быть опорой и спасением для сестры. С другой стороны, меланхоличная фигура Эбби, опустившая голову, слабо боролась с природной нежностью, вырывавшейся наружу через слёзы. Её дрожащие плечи предавались невидимой боли; она чувствовала эту утрату как свою, хотя смерть мужа была чужим горем. С каждым мгновением Оливия всё сильнее растворялась в плаче — он становился всё громче, пробираясь сквозь тишину кладбища. Когда официально объявили о завершении церемонии, её ноги предали — девушка рухнула на промокшую влажную землю, цепляясь руками за холодный грунт, пытаясь удержать то, что уже навсегда ушло. Её голос взмыл в безумной мольбе о том, чтобы всё это оказалось лишь ужасным сном, но реальность была безжалостна, раня глубже всяких слов. — Оливия, — тихо позвал её Чарли, осторожно помогая подняться. Его руки обвили её, прижимая к себе с горечью и нежностью, — нам нужно уходить. — Я не хочу, — голос дрожал и ломался, — я не могу жить без него… — она уткнулась в братское плечо, вновь скрываясь в буре горьких слёз. — Журналисты, — тихо прошептала Эбби, взглянув в сторону с тревогой. Их взгляды встретились с Чарли, который молча кивнул. Когда они сделали первый шаг к выходу, осознание преследования журналистов нависло над ними тёмным облаком. Каждая вспышка камеры, каждый голос казались ударом по разорванной душе. — Миссис Вонка, что побудило вашего мужа покончить с собой? — Мистер Баккет, кому теперь перейдёт управление фабрикой — вам или Оливии? Щёлкали вспышки, голоса требовали ответов, но Чарли сурово оборвал натиск: — Никаких вопросов! Пропустите! Однако журналисты лишь сжали кольцо, загоняя их всё глубже. — Мой дорогой муж, — наконец собралась с силами Оливия, голос её дрожал и ломался от боли, — вы не представляете, как сильно я его любила. Не было ни одного намёка, что он мучается. Я не понимаю, почему он сделал это… — душераздирающий плач снова её сковал, и она оперлась на плечо подруги, терзаясь отчаянной скорбью, пока Чарли расчищал путь к машине. В пути царила гнетущая тишина — как будто даже воздух боялся нарушить священную печаль. В родных стенах фабрики, в небольшом кабинете, атмосфера была напряжённой. Чарли первым нарушил молчание, усмехнувшись: — Ты чересчур переиграла, Лив. Оливия, глаза которой сверкали упрямством, нахмурилась и медленно повернулась к брату, как актер, не желающий выходить за границы роли: — А мне кажется, что с ролью разбитой вдовы я справилась идеально. Из глубины комнаты раздался мягкий голос Эбби, озарённый искрящейся улыбкой: — Чуть-чуть всё-таки переиграла, — ее пальцы нежно скользнули по светлым локонам, а взгляд уверенно встретился с Оливией. — На землю падать не стоило. Баккет, опершись локтем о гладкий стол, бросила остроумное замечание, её смех эхом разлился по комнате: — Вы ничего не понимаете в актёрском мастерстве. Ну, что будем отмечать сейчас или ждать, пока наследство начнёт капать? В ответ Чарли, словно фокусник, одним легким движением вынул из-под стола бутылку ликёра. Янтарная жидкость внутри играла огнём лампы, от неё шёл тёплый, почти пряный аромат карамели и дуба; стекло на ощупь было прохладным, а в руках звенело от лёгкой тяжести. — Рад, что ты моя сестра, а не враг, — проговорил он тихо. Слова легли мягко, но с той невидимой силой, что держит людей вместе больше, чем просто родство: в них слышалась признательность и почти ритуальное облегчение. Эбби нахмурилась, складки на лбу добавили её лицу серьёзности. — Я всё ещё не до конца поняла, как вам это удалось, тем более так быстро, — голос звучал задумчиво, требовательно, как у человека, который хочет не просто объяснений, а проникнуть в саму схему мысли. Оливия стояла неподвижно; холодные глаза её, казалось, горели изнутри тихим, ровным огнём, удерживая вокруг себя атмосферу контролируемого напряжения. Она произнесла ровно, уверенно, с легкой усмешкой, которой она сама придавала смысл: — Скажем так, по большей части была работа Чарли, да? — и бросила на брата взгляд, полный тихой гордости и участливого одобрения. — Мне нужно было сначала отвлечь его, а затем позвонить куда надо с крикам. Затем Лив сделала паузу, наполнив грудь воздухом, и с хлёсткой театральностью бросила реплику, от которой комната на мгновение замерла: — Мой муж покончил с собой, господи, я не знаю что делать! — голос её излучал тщательно выверенную панику, на грани истинной и надуманной, глаза блеснули липкой слезой, которая была скорее реквизитом, чем болью. Баккет театрально провела ладонью по щекам, оттесняя невидимые слёзы, и в этом жесте был весь фарс: печаль на показ. Льюис же позволил себе лишь усмешку — короткую, едкую, как отражение в стекле — и казалось, что она говорит об ином, глубже: о приватном удовольствии от успеха плана. Чарли медленно налил ликёр в хрустальные стаканы. Шум падающей жидкости, звон стекла, и лёгкое затухание в комнате сделали момент почти церемониальным. Он подал напитки девушкам. — Но план изначально был полностью твой, Оливия, — сказал парень, и в голосе звучала искренняя признательность за продуманную ловкость. — Дальше что делаем? — Отпивая, поинтересовалась Льюис. Тёплый алкоголь приятно растекался по венам, согревая тело и дух — или может быть, это было осознание того, что за их спиной — целое состояние. — На людях я — разбитая вдова, замкнутая в себе и утопающая в горе, а Чарли — единственный, кто в одиночку держит фабрику на плаву, — Оливия с лёгкой театральностью вытирала воображаемую слезу. — А не на людях? — Спросил парень, глядя на сестру с нескрываемым любопытством. — Я буду стоять за твоей спиной крепкой опорой, ведь для меня ты всегда остаёшься маленьким и любимым младшим братиком, — не успел Чарли среагировать, как Оливия подскочила к нему начав трепать по волосам, под звонкий смех блондинки. Троица, словно единый механизм, казалась нерушимой — между ними не могло существовать ни одного чужака. Их мир был замкнутым кругом, созданным и укреплённым болью, доверием и тайнами. В этой слишком тесной связке не было места четвёртому — особенно такому, как Вилли. Но его появление стало вызовом всему, что они знали и как строили свои отношения. С тех пор, как Чарли официально стал наследником фабрики, в сознании Оливии тихо, но неумолимо зрелая замысел. Он медленно, как яд, проникал в её мысли: быть рядом с Вилли, проникнуть в его жизнь, усыпить бдительность — как хищница, выжидающая момент для прыжка. Неуловимый тенёк на грани между искренностью и предательством, между теплом и холодом — её планы плотно переплетались с эмоциями, с которыми она боролась каждый раз, когда глаза магната смотрели прямо в её душу. И Вонка, казалось, не был простым игроком на этой мрачной шахматной доске. Его манера, ласковая и напористая одновременно, завораживала, подталкивая забыть о предначертанном задании, окунуться в зыбкий мир иллюзий, в котором на мгновения казалось, что всё можно и нужно доверять. Вилли прикоснулся к её уязвимостям, заставляя смеяться и плакать одновременно, наполняя их встречи опасной смесью желания и сомнений. Но именно Эбби была тем якорем, который держал Оливию в реальности. Её спокойный голос, проницательные взгляды и тихие советы направляли подругу сквозь туман обмана и чувств, возвращая на правильный путь, поддерживая, когда ноги подкашивались от растущего напряжения между мечтой и долгом. Чарли всё знал с самого начала. Несколько лет он терпеливо наблюдал эту игру, этот баланс на лезвии бритвы. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово перед Вилли были частью тщательно выстроенной сети — ловушки, которую создали, чтобы погрузить в безопасную иллюзию. Усиливая иллюзию привязанности и верности, они внушили магнату уверенность, которой у него никогда не было достаточно. Он поверил, что Оливия — та, кто останется рядом несмотря ни на что, кто будет защищать и любить. Эта слепая вера разрушила его осторожность — веру, ставшую последним заблуждением, что привело к трагичному финалу. И так, в их сложной игре чувств и предательств, эмоций и расчёта, любовь и ненависть переплелись в безжалостный узел, где никто не оставался прежним, а цена ошибки была слишком высока, чтобы её забыть.