Часть 5

      Инес опустила взгляд. На груди — чужая кровь, руки покрыты ссадинами.       Она изо всех сил пыталась стянуть края разорванного корсета, пальцы плохо слушались.       Он подошёл ближе.       Младенческий плач то, прерывался, то раздавался снова.       — Дети в подвале, — прошептала Инес.       Он кивнул, будто уже знал. Спросил:       — Дойдете?       Теперь кивнула она.       — Марианелла, это я! Не бойтесь, — сказала Инес, перед тем, как потянуть крышку входа в подвал.       — Хвала Иисусу, сеньора! — послышалось в ответ.       Инес спустилась вниз, заставляя себя шагать. Тело ныло, в ушибах проступал жар, внутри сохранялись отголоски пережитого лёгкой, трудно выносимой дрожью.       Он спустился следом.       — Сеньора, — плакала Марианелла, прикрывая рот пальцами. — Сеньора, простите…       — Всё хорошо, — сказала Инес, хрипло, но твердо.       Родриго молча смотрел широко раскрытыми испуганными глазами.       — Все хорошо, сынок. Ты справился, ты очень хорошо играл, — свободной от удержания корсажа рукой Инес погладила сына по голове.       Солдат молча осмотрел подвал — взгляд задержался на кувшине с водой, на корзине еды, на детях. Долорес после истерики исходила соплями на руках Марианеллы. Родриго, видимо уловив сходство формы с отцовской, уставился на солдата в ответ.       Тот кивнул.       — Оставайтесь здесь.       И поднялся наверх.       Влажной тряпкой она терла грудь, смывая запекшуюся кровь. Молоко потекло, и она торопилась очистить себя, потому что не хотела прикладывать дочь к запятнанному телу.       Марианелла нашла ей шаль, и измученная Инес, завернув в нее себя и Долорес, с прижавшимся к боку Родриго попыталась хоть немного поспать. Без детей было бы удобнее, но она понимала, что нужна им сейчас — в виде тепла, касаний, ласки. И молока для Долорес.       Страх ушел. Теперь, когда она знала, что он наверху, охраняет их, что она в этом не одна, натянутые с пробуждения под канонаду нити душевного напряжения отпустили.       Инес заснула.       И проспала без снов до следующего утра.       Крышка со скрипом поднялась. В подвал проник свет — тусклый, пыльный, дневной.       Инес привстала, пытаясь разглядеть что-нибудь. Марианелла вжалась в угол, прижимая к себе Долорес.       — Инес?! — послышался голос.       Она вскочила на ноги.       — Хуан!       — Папа! Папа! — закричал Родриго.       — Хвала Господу! Выходите!       Инес выбралась из подвала, и глаза тут же занялись осмотром мужа — кираса помята, на лице — копоть и щетина, под глазами — серые круги.       Он в это время делал то же самое. Брови сошлись на переносице при виде ее разорванного корсажа.       — Почему ты ушла из церкви? — спросил Хуан. — Я же велел быть там!       Следом вылез Родриго и бросился к отцу. Он подхватил ребенка на руки, но все еще ждал ответа.       Она смотрела на него, не сразу находя слова.       — Потому что… я думала, мы успеем вернуться.       — Думала, — Хуан раздраженно поджал губы. — А в итоге… это, — он глазами указал на корсет. — И хорошо еще, что дети целы.       Инес не чувствовала вины. Она боролась, она делала, что могла, она защищала детей. Но Хуан, видимо, ждал извинений. Или хотя бы сожалений.       — Кто это был? У них… получилось?       Инес покачала головой.       — Они пытались ограбить дом. Долорес заплакала… Я взяла твою шпагу.       Хуан возвел глаза к потолку, и Инес перешла к основному.       — Нас спас один из твоих солдат. Убил их.       — Один из моих солдат?       Инес кивнула.       — Тела в спальне.       Оставив Родриго с Долорес на попечение Марианеллы в патио, Хуан пошел в спальню. Инес вошла следом. На полу и вещах была кровь — подсохшие лужи, брызги, следы волочения. Тел не было.       — Они лежали тут, — Инес показала рукой. — Он, видимо, вытащил их после того, как я вернулась в подвал.       — Кто он?       — Я не знаю, как его зовут.       Инес запнулась. А ведь она и правда не знала имени.       — Он плыл с нами на корабле. Наполовину индеец. У него… шрам на лице. И на руках… татуировки.       — Эрнандес, — прищурившись, кивнул Хуан, и Инес разглядела тень на его лице.       Эрнандес… имя не ложилось на образ в ее голове.       — Он видел тебя в таком виде?       В Инес поднялась злость.       — Он застрелил того, кто порвал мне платье, и мачете зарезал еще двоих. Мне кажется, ему было некогда… разглядывать.       Хуан посмотрел на нее внимательно, с разочарованием, словно пытался найти ту женщину, с которой плыл сюда на корабле. Которая бы сейчас сгорала от стыда и вины.       Только вот Инес себя ею больше не чувствовала.       Город смердел жуткой смесью пожарища, порохового склада и скотобойни. Зрелищем Санта-Мария де Эспаньол был ещё более удручающим — форт, разрушенный канонадой почти до основания, дыры в стенах, сгоревшие дома, вещи и трупы, валяющиеся как попало в домах и дорожной пыли.       Сначала хоронили. Испанцев, «их», индейцев, полукровок, всех, кто погиб защищая или грабя.       И сразу же начали восстанавливать. Промедление было смерти подобно — стоило индейцам прознать, в каком состоянии сейчас форт и стены, те могли прийти и взять город голыми руками.       Инес благодарила бога не только за то, что они выжили, но и за то, что сохранили крышу над головой, чего многие лишились.       Пришлось потесниться, чтобы временно приютить у себя семью одного из сержантов Хуана — их дом выгорел дотла.       Дети играли вместе с Родриго в патио, а их мать — Хуана — вместе с Инес и Марианеллой готовила еду, которую они затем относили на площадь — накормить работающих над восстановлением стен и разбором завалов.       Пираты отступили, когда подошёл ещё один отряд с приисков. Они успели перегрузить на корабли часть золота, хранившегося в форте для отправки в Испанию, и все, чем смогли поживиться при грабеже в городе, включая церковную утварь. Укрывшихся в церкви ограбили, но не более. Из тех же, кто остался в своих домах, многих не пощадили.       Хуан все ещё был сердит на Инес, за ослушание, за то, что подвергла опасности детей. А у нее все ещё не было ни желания, ни сил оправдываться.       Она прислушивалась к себе — почему так… тихо? Он… жив?       Инес всматривалась в мужчин, что приходили на площадь за едой. На лицах — грязь, пот, усталость. Она не узнавала их. Точнее, она не видела среди них его.       — Ты нашел этого солдата? — спросила Инес после ужина, укладывая Родриго.       — Какого?       — Эрнандеса.       — Нет, — голос был полон усталости и раздражения.       Весь день, как и большинство мужчин, Хуан проводил на стенах, и в переполненном доме жаждал обрести хоть немного покоя и тишины.       Но Инес и так уже несколько дней старалась его не беспокоить, насколько это было возможно в одной комнате с трехлетним мальчиком и младенцем.       — Он спас меня и детей. Мы должны поблагодарить.       — Он дикарь больше, чем наполовину. Такие служат короне пока им выгодно, но не понимают ни смысла, ни величия конкисты. Ни благодарности в том числе.       — И все же, — не отступала Инес. — Найди его. Поблагодари. Пригласи к нам на обед.       — Это уж слишком — сажать его с нами за стол.       — Тогда я отнесу ему корзину с выпечкой и фруктами в знак благодарности, — ответила Инес.       Хуан вздохнул.       — Ладно. Неси, если хочешь.       Инес взяла с собой Родриго. С корзиной в одной руке и ладошкой сына в другой, она пришла к башне форта, где работал отряд Хуана. В корзину, груженную доверху, она сложила обед для Хуана и — отдельно — выпечку и фрукты.       Отдав мужу обед, Инес спросила, где искать Эрнандеса.       — Он в отряде Лопеса.       Отряд Лопеса — тот самый, что вернулся с приисков во время штурма — чинил стены чуть дальше, за пристанью.       — Я ищу человека по имени Эрнандес, — обратилась Инес к одному из солдат.       — Сержант Эрнандес вон там, — взмах руки показал куда-то на стену.       — Вы не могли бы попросить его спустится?       Инес наблюдала как один из мужчин быстро и умело соскочил по лесам. Горячей волной кровь прилила к сердцу — она узнала манеру двигаться из своих снов.       Он подошел к ним с Родриго. Да, кажется она запомнила его именно таким еще с корабля — бронзовая кожа, шрам на щеке, темные волосы заплетены. Эта внешность испугала ее тогда, да и сейчас казалась непривычной.       Она собирала образ, как мозаику — имя, внешность, сны.       — Сержант Эрнандес… Это вам. В знак… — Инес на мгновение замялась, — нашей признательности.       Он не ответил. Но взял корзину.       Инес почувствовала, как напряглось всё внутри. Он не отвернулся, не ушёл — и всё же это было отсутствие.       Родриго, заметив за поясом у Эрнандеса мачете, спросил:       — А можно посмотреть?       Эрнандес взглянул на нее.       Инес кивнула.       Одной рукой он снял с пояса грубые кожаные ножны, выгоревшие на солнце до светло-коричневого оттенка, и передал мальчику.       Родриго заворожённо ухватился за рукоять, покрытую полустершимися узорами — то ли змеи, то ли волны.       — Он же очень острый?       Эрнандес кивнул.       — Смотри, не порежься, — предупредила Инес, опасаясь, как бы сын не начал тянуть мачете из ножен.       — А у папы есть шпага. И пистолет.       Молчание. Слишком неловкое, потому что Инес старалась не смотреть на руки. Ни на ту, в которой он держал корзину, ни на ту, которой забрал у Родриго мачете. Она слишком хорошо помнила узоры и шрамы на них. Из снов.       — Мы очень благодарны, — повторила Инес. — Я… очень благодарна.       Слова повисли в жарком и пыльном воздухе.       Не те слова.       Эрнандес подвесил ножны обратно на пояс.       — Вам лучше идти, сеньора. Здесь пыльно.       Он не сказал ничего лишнего. Ни слов вежливости, ни обычной оговорки про «службу» или «долг». Только короткое: идите.       Он прав. Здесь жарко, пыльно, и некоторые уже удивленно косятся на жену капитана, разговаривающую с полукровкой.       Инес развернулась, но остановилась.       — Сержант…       Он смотрел на неё. Спокойно. Словно знал, что именно она хочет спросить.       Имя. Настоящее. Не прозвище, не звание. Не маску.       Она не спросила.       Просто повторила:       — Спасибо.       И ушла, уводя за руку Родриго.       Маятник качнулся в обратную сторону.       Испанская половина его натуры отрезвляла, напоминая правила своего мира.       Замужняя женщина. Жена капитана.       Город, где все друг за другом наблюдают.       Он выбрал остаться, но он не знал, что с этим делать.       У индейцев достаточно было уйти из общего жилища. У испанцев брак разрывала только смерть.       Благодарить должен был де Сильва. Но капитан опуститься до такого не смог. И потому что быть обязанным дикарю было ниже его испанского достоинства, и потому что они оба уже презирали друг друга.       Почему она так чувствует Эрнандеса? Они ведь виделись всего один раз перед тем, как начались сны. Это из-за того, что в своей гордыне она не поблагодарила его тогда, на корабле? А может… Может он что-то такое сделал? Ну, что-то из индейских штучек. Что-то вроде колдовства.       Инес передёрнула плечами.       Нет, это слишком. Их связь не была опасна. Не в этом смысле — лишь с точки зрения приличий и ее замужества. Она не должна была так много внутренне знать о постороннем мужчине. Чувствовать так остро.       К тому же после штурма джунгли ей больше не снились.       Ничего не снилось.       Она просто падала без сил.       Это была усталость. Тревога за Хуана. Беременность.       Сержанта Эрнандеса она поблагодарила. Всё уладилось.