Третий день с момента покупки. Снова в холодной, как некросклад, комнате.

Я вернулся в город. Первые записи сделал еще там, на Фестивале, ибо бабка в подарок дала чернила… а вот потом три дня ни черта не писал в дневник. Чернила кончились быстро, новые я не покупал, только шатался безо всякой цели как оживший труп в очередных попытках понять, кто же я все-таки такой. Бордели, переулки, чужие окна — куда я только не заглядывал, надеясь найти себя. Даже в лицах шлюх, что бьют за монеты, я искал себя! Вот до какого бреда довела меня жизнь! Я даже пытался спать, целых два раза силился отправиться в грезы, но кошмара не было, и у меня ни хрена не вышло. Похоже, та гребаная ведьма правда забрала его… и только сейчас, черт возьми, я понял, что скучаю по своему лесу с дохлыми птицами слов! Да, бродить там было больно, но эта боль была знакомой, привычной! А теперь мне осталась лишь пустота. И дневник, что лежал на столе, как мертвый младенец, которого забыли кремировать. На третью ночь, когда и золото, и терпение на поиски себя кончились, я всё-таки открыл его… И обнаружил внутри новую запись чужим почерком! Специально оставил ее как есть, благо до этого отчего-то пара страниц оставалась незаполненными. Там было всего три слова кровью: Я люблю тебя. Всего три, а мир моментально перевернулся, сжигая меня изнутри. — Кто, мать твою, это написал?! — крик застрял в глотке, сожранный зловещей тишиной. И в это мгновение меня сразила агония, ударившая сразу в позвоночник, в сердце, в глаза… агония, от которой я согнулся и захрипел. Следующей была вспышка памяти. Я — ребёнок. Босой стою в крови в лесу, бормочу что-то, но слова слипаются, приклеиваются к языку, не желают идти наружу. Наконец – полная темнота. Потом дневник выпал из рук, стукнулся о пол и открылся вновь. Страницы задергались, словно плоть умирающего зверя… именно тогда я услышал, как он зашептал: — Подари мне буквы… Накорми меня болью… Подари мне душу, Селлар… если она ещё твоя… Я схватился за голову, стал рвать волосы на башке, уши пылали, сердце сбивалось с ритма… я задыхался… И тут я завидел перо, лежащее чуть поодаль. Острие его было багряным, вокруг растекалась кровь… картинка сложилась… именно ею и писали те слова, то дурацкое признание… Это, блядь, моя кровь?! Я тотчас стал изучать руки, судорожно задирать рукава… И вот оно! Свежий порез на руке. Ровный, прямо над веной. Я был в полном шоке. Неужели я это и писал? Я, мать его, писал?! Не помня, чужим почерком, я?! Но я же три дня шатался! Или… не я?!