День пятый. Поздняя запись.

Я не хотел туда лезть! Клянусь всеми чертовыми богами, не хотел!!! Но ноги предали, сами потащили меня, как будто кто-то дёргал за нитки, как будто я — марионетка в чужом спектакле. А половицы… казалось, они уже скрипели подо мной в другой жизни, которую я забыл… Или придумал себе?! Сраные ключи от кладовой валялись где попало: одни я нашел под полом, другие вообще вернула мне та сучка, что сдает комнаты и прячет свою мерзость за фальшивой вежливостью. Заклинания снял. Хоть их ещё помнил — уже праздник. И я поперся в кладовую с забитыми окнами, похожую на гроб. Там даже пыль дохлая. Зеркало, накрытое белым саваном, поджидало меня. Я застыл перед ним… сколько стоял — хуй знает. Может, минуты, может, полдня… время в те мгновения уснуло. Внутри всё орало: «Беги, идиот!» Но руки сами рванули ткань… и вот я увидел себя. Вроде себя. Я, блядь, даже в этом не уверен! Изможденная рожа, круги, сальные патлы… Когда я последний раз мыл голову? И вдруг оно… оно посмотрело. Прямо в душу! Глаза — мои… но не мои…  Слишком прозрачные! Кажется, мои – ярче. Что, черт возьми, смотрело на меня тогда?! Улыбка… кривая улыбка точно не моя, клянусь! И тут оно моргнуло. Не со мной вместе. Само по себе. Я моментально психанул!!! Ударил кулаком в стекло… хруст, кровь, осколки… Я бил, пока кожа не стала куском мяса, пока кости не зачавкали, пока осколок не вгрызся в сустав. Кровь текла рекой, заливала пол, а я всё бил, бил… Зеркало разлетелось, лицо в нём превратилось в кашу из ебаной плоти!!! И тогда я почувствовал, будто что-то внутри меня ликует, глумясь над моей яростью. (Строки растекаются от багряных клякс) Я кое-как обмотал руку тряпкой. Кровь и сейчас всё ещё сочится, капает на страницы. Руки трясутся до сих пор… то ли от злобы на свою тупость, то ли от какого-то больного облегчения. Да, мне легче. Вот что правда жутко. Отражение разбито, но я изнутри слышу его дыхание. Оно во мне. (Внизу страницы другим почерком, написано кровью) Не глумилось, а радовалось, Селлар. Ты наконец посмотрел на себя. Ты очень красивый и всегда был таким. (Строчки зачеркнуты, страница изрисована странными изображениями повешенных птиц с открытыми клювами, будто кричат или поют) Кто ты, мразь? Что ты такое?! Что ты, блядь, забыло в моем теле?! Я — красивый?! Что за бред?! Ты же видел мою отвратительную рожу! Зачем врёшь? Зачем остаёшься? Зачем… … зачем живёшь во мне? Немного позже. Тот же день. Сон — роскошь, которой я лишён. Опять не могу уснуть. Стоит закрыть глаза, как мир ломается на осколки, как все становится липким и густым, словно тухлая кровь. Пространство бьётся, будто я в брюхе умирающего чудовища… а еще я слышу чужое сердце. На пятый день с этим проклятым дневником я, кажется, сломался. Зеркало вот расколотил, на крики прибежала эта сука, что владеет всем тут… пришлось отстегивать бабки за испорченное, блядь, имущество. Благо, золото быстро решило вопрос. Все вопросы у нас в империи давно решают только так. Я уже писал, что полиция осталась просто суррогатом?! К чертям! Все, блядь, забываю, в голове путается. Было, не было… Со мной или нет… И вот я схватил перо, макнул в чернила… но они стали гуще и теплее. Оказалось, что вместо них кровь. Моя. Когда?! Как?! Не помню. Ею, зуб даю, ту запись выше и оставили… Но я решил снова писать сам. Вначале рисовал, а потом уже писал. Клянусь, писал!!!! Где те слова? Их нет! Наверное, не слова я писал — выплёвывал кишки. А дневник жрал их и урчал, как зверюга, вот что было! Страницы вздувались, буквы текли, как жир с падали, складываясь в знаки, которых я не ведал, но чуял нутром. Все-таки боль помнит меня лучше, чем я сам… Кто же оставил запись?! Ясно одно: он совершенно точно был. Он есть. Имя его — острый кинжал, который кромсает меня изнутри... оттого и выводит буквы этим багряным дерьмом, наполняя чернильницу из порезов. Дожили... Я — не я. Я — просто рука. Просто мясо, которое пишет... Наступила ночь. Весь день просидел в своей комнате. Писал! Писал! Писал! Больше никто не приходил, всем на меня насрать, и слава демонам, что я забыт, как никому не нужный мертвый щенок в подполье. Меньше свидетелей — меньше криков, когда начну сам себя резать, и вовсе не ради ритуалов… (А разве не начал уже?) Только сейчас заметил, что стены в комнате исцарапаны. Посмотрел на руки и увидел под ногтями кровь. Что за херня произошла? Когда это было? Что я хотел вырвать из стен, мать его?! Вдруг ветер распахнул окно и страницы зашевелились сами… в сознание прокрался нежный шепот, похожий на слизь с лепестков дохлой розы. — Зачем ты забыл? Ты же обещал, что не забудешь… Я отшвырнул дневник. Он упал, но не заткнулся, страницы продолжали корчиться в агонии, одна раскрылась и явила моему взору новую запись кровью. Свежее некуда. Я скучаю… Я здесь, только посмотри… Я бросился прочь, бежал со всех ног, бежал как тварь, которую загнали в ловушку её же собственные мысли. Бежал, бежал… задыхался… остановился… И понял: я не бежал. Я валялся в углу все это время. Где был чертов страх?! Где ебучий бег?! Что было на самом деле, блядь?! И тогда я увидел его… мальчика в дверях моей комнаты. Он казался чужим и странным, но до дрожи знакомым. Тощий, практически бестелесный, с прозрачным льдом сияющих глаз, с мраморной кожей, с переплетениями тонких светящихся вен… Кажется, что он разлагался… но не сдох. Выглядел он слишком уж чистым для настоящего! Таких не бывает! Волосы… Я не помню волос. Кажется, длинные, колыхались, как серебро лунных лучей. (Колочу сейчас по столу. Пишу и сам думаю: галлюцинации, бред, ШИЗА! Выбирай, Селлар, что это было!) Черт с ним! Все равно это дерьмо никто, кроме меня, не прочтет. Продолжим. Мальчик был в рваной мантии… Но главное, что он заговорил! (Да, заговорил! Первый во всех моих грёбаных снах! Или это тоже были глюки?) — Ты опять пишешь стихи? — сказал он с такой проклятой мягкостью, что кровь застыла. — Дашь почитать? Я отшатнулся, закашлялся… глаза заслезились, сердце застряло в горле! — Кто ты, демон?! — едва выдавил я. — Я не пишу стихов! Никогда не писал, черт возьми! Ты путаешь! Ты…! Он подошел ближе, ближе… Я же отпрянул назад, но бежать было некуда, потому я вдавился в стену у окна, а ноги-предатели приросли к полу. Я уже тогда догадался: он явно помнит то, что я забыл… и в этот миг пальцы мальчика коснулись моего лба. Случился, блядь, разрыв в кишках памяти! Вспышка. Я… не один. Грудь прижата к чьей-то спине, а внутри царит такое странно-теплое ощущение… не от лихорадки, нет! От чувств… Потом я опускаю лицо в чужие волосы, которые пахнут как гнилые фиалки, источая сладкую, тошнотворную вонь. А тепло становится все гуще и гуще, липкое, словно кровь…  — Не смей меня забывать! — твердит мой голос на уровне шеи. И тоже мой голос — но не мой, клянусь, не мой — хрипит в ответ: — Я выжгу это в себе навечно! Клянусь, я не забуду! Но это не я! Не я, блядь! Это что-то во мне отвечает, из глубин моего нутра! Кто же из двоих я?! Еще одна вспышка. Моя рука сжимает чужую. А потом – снова кровь. Все в крови. Мои губы — сами, без меня — бормочут: — Прости… прости, я не хотел… Дикий, нечеловеческий крик раздирает воздух. Мой. Точно мой. Это я орал, пока лёгкие не треснут! Потом меня тошнит. Желчь, кровь… всё смешалось. Я падаю. Колени — в грязь, лицо — в ледяной камень. Сердце колотится в груди… и ещё где-то под кожей. Оно бьётся не в такт. А потом я увидел себя снаружи. Два меня. Один — я. Другой — кто? Я не знаю, блядь, кто из нас живет! Я ни черта не знаю! Моя память — давно сгнившая плоть, оживить которую способна только боль, и то не до конца. И каждая вспышка будет ударом, каждая картина прошлого — раной. Очнулся я хрен знает когда, ведь часов у меня никогда не было. Утро совершенно точно не наступило. Но мне какого-то дьявола полегчало окончательно! Я даже не резал себя больше. И к шлюхам не пошел. Мальчиков никаких, само собой, не было в комнате. Зато дневник все еще валялся рядом, и страницы его все еще корчились в агонии. Одна открылась, демонстрируя очередную свежую надпись кровью. Спасибо, что не забыл. Я рядом. Я вновь услышал чужое дыхание внутри себя… и оно ликовало.