День? Хрен его знает. Я давно сбился со счёта.

Сегодня я сделал то, чего не позволял себе никогда! Я вернулся в этот гниющий город, прилипший к краю Пустоши. Город, окруженный лесом, где жизнь моя сдохла, оставив лишь пустую оболочку. Именно там меня нашли жрецы темного культа, после чего утащили в Подземье — прокачивать проклятье… Ну да, дар, мать его, я именно о нём! Я хотел вернуться как раз в лес, выяснить, наконец, всю правду о себе, о чертовых вспышках памяти… но не пошёл. Что-то внутри удержало, словно еще не время. Помню, как стоял у кромки, где высятся деревья-хищники, как земля готова была сожрать меня вместе с ними, как дневник в руках звал назад, в ту ночь, которую я замуровал в себе… Я одновременно и хотел, и не хотел туда. Однажды я непременно зайду в эту чащу… А пока… Пока я просто бродил по улицам, что, очевидно, помнят меня лучше, чем я их. Не просто же так я в том лесу валялся, блядь! Очевидно, моя жизнь с этой дырой и связана! Город встретил привычной грязной рожей, похожей на сотни других таких же мест, как два черепа, лишенные плоти. Холодный, безжизненный труп с пустыми глазницами улиц, как и все города империи. Мостовые-шрамы, дома-коробки с залатанными трещинами на морщинистых фасадах, прохожие с ржавыми гвоздями взоров, впивающимися в мою и без того истерзанную кожу. Узнали? Да и хер бы с вами. Я — чужак в этом проклятом, блевотном месте, и оно отвечает мне аналогичным отвращением. Бродил, конечно, я не просто так. Я снова и снова думал, думал, думал… Все эти дни голос в чертовом дневнике орал без умолку, вцепившись в мозги, вспышки колотили по нервам, колотили все ярче, все больнее… я понимал, что обязан найти, кем был! Иначе кто-то другой вытащит это из моей башки и займет мое место! Вот что пугало больше всего. Отчего-то я не желал отдавать свою шкуру так просто! Не на того напали! Куча вопросов колотилась внутри. Кого я боюсь? Этот кто-то лезет в меня или уже давно внутри?! Я убил кого-то? Чья кровь в этих вспышках, что жгут глаза? Что, чёрт возьми, со мной произошло тогда? В попытках найти ответы я обошёл всех, кто показался мне хоть немного живее камня: жирного лавочника, тощего портного, пьяного старика, воняющего перегаром… Выдавливал из них слова, словно гной из раны. — Где тут мог ошиваться беспризорник тринадцать лет назад? — выспрашивал я. Не на улице же, чёрт возьми! В нашей дьявольской системе каждый щенок имеет своё место, свою клетку. Но ответы были абсолютно пустыми. Чаще я ловил одни лишь косые взгляды и густую тишину, иногда — отборный мат. И вот, наконец, удача. Одноглазый нищий орк с рожей, будто вырезанной топором, буркнул: — Приют мадам Шавиньон, блядь! И все, уполз в темноту переулка. Я пытался расспрашивать еще, возвращался к тем же ублюдкам, с которыми уже довелось болтать, но стоило притащиться повторно и заикнуться о приюте, как их морды перекосило. Они смотрели на меня так, точно я выкопал скелет прокаженного! — Ты серьёзно, парень? — шипел один. — Зачем тебе это место? — цедил другой. — Его давно закрыли, остались только кости да пыль. — Ты из культа? Из следствия? Я молча кивал, предпочитая свой язык-клинок держать в ножнах, а затем сваливал. Мало ли куда на меня настучат! В итоге никто ни хрена не сказал. То ли врали, то ли правда не знали, то ли вообще зассали чего-то… В конце концов я сам нашел нужное место с полустертой табличкой. Остов серого обугленного здания, забитые досками окна, сломанная дверь, двор, заваленный дохлыми листьями… я пролез на территорию, шел, шел по этим чертовым листьям, они хрустели подобно костям… и вдруг — вспышка, от которой череп взорвался! Вспышка. Моя?! Или нет?! Я валяюсь в этом проклятом дворе, в этих вонючих листьях. Грязь липнет к телу, холод грызёт кости, раны на спине жгут, грудь сдавлена, словно ребра раздробили кувалдой, кровь сочится… Руки в синяках, и в трясущихся пальцах я сжимаю мокрый, измятый клочок бумаги, на котором уже и буквы хуй разберешь. Это были слезы, которые я пролил?! Или… не пролил?! Или пролил… не я?! Из толщи времен раздавались грубые, наждачные голоса: — Опять он с писульками трясется! Щенок, бля! Сдался тебе этот Селлар! — Псих твой Селлар! Ты сам едва ползаешь, долбоеб, а всё туда же! — Мы вернемся, и вы оба сдохнете. Понял, тварь?! Голоса исчезли, тогда я попытался встать. Тело казалось совсем чужим, еще более чужим, чем обычно. Мышцы напоминали рваную резину, кости разваливались… но я поднял голову и увидел фигуру, стоящую у стены. Я. Но моложе. Я стоял весь в крови, с книгой, прижатой к груди, как с ребёнком, которого не отдадут. Глаза-омуты, желтые, с кошачьими зрачками, глаза, в которых отродясь не водилось никакого страха… Вот они точно мои. Глаза-омуты уставились на меня так, будто ждали. — Спасибо… спасибо, что сберёг их. — прошептал тот я, другой, у стены. Каждое слово разрезало на части изнутри, листья крушились в прах, стены казались надгробьями… Кто он?! Кто я?! И почему эта агония — моя, хотя я не помню ни черта?! …Я внезапно вынырнул из прошлого и обнаружил, что валяюсь на земле, ногти — в крови, ободраны о ржавый забор, а кожа на руках порвана в клочья. Тогда я даже не понимал, зачем там нахожусь… память — дырявая тряпка, и я в ней запутался. Надо мной стояла старуха, до того страшная, будто вылезла из кошмара, где боги забыли своё ремесло и научились клепать только уродов. Глаза — мутные ямы без зрачков… наверняка слепая. В руках бабка держала треснувший, как надежды нашего сраного мира, посох. — Ты кто, мать твою? — выдавил я. — Это ты кто?! — оскалилась она, ткнув своей палкой мне в бок. — Меня тут все знают. Я тут вкалывала когда-то на полставки, ублюдок… Старуха театрально взмахнула ладонью. — А теперь вот уже тринадцать гребаных лет рою землю, понимаешь, какая трагедия?! Все ушло, все в прошлом… А теперь… теперь вот монеты, кости, всякое дерьмо нахожу… но иногда и ценное что бывает… глаза не видят, но посох заменяет мне их… Пока она в красках рассказывала свою биографию, точно нахуй никому не нужный одинокий актер, наконец нашедший своего зрителя, я хватал ртом воздух, силясь прийти в себя. — Меня… меня зовут Селлар. — наконец выдавил я, — Кажется… Я… я отсюда, из этого ада. Ты… ты могла меня знать? Тогда, давно? Она уставилась и слишком долго пялилась на меня для слепой. Так долго, что я почувствовал, как холод ползёт по позвоночнику. Позвонок за позвонком, позвонок за позвонком, захватывая все естество… В те мгновения в башке творилось безумие из риторических вопросов! А вдруг она впрямь знает? А вдруг выплюнет правду, от которой я сдохну? Я успел подняться на ноги. Хотелось рвануть оттуда, но все же я заставил себя стоять, пока бабка не подаст голос вновь. Или кто-то другой держал меня за шкирку? — Помню, как из приюта ты сбежал, щенок, — в итоге хмыкнула она. — Тогда всё выло — даже стены. Мадам Шавиньон озверела, всех лупила. Думала, болью любовь заменит. Хрен бы там! Любовь ничем не заменишь, тем более… — Сбежал? Я?! — горло сдавило веревкой фраз, но я перебил ее словесный понос. — А то! Помню тебя, сопляк! Хохотал, как бес, в этом аду. Стихи орал, словно в театре! На завтрак орал, в драке, в сортире… Ты жил, сукин сын, будто не в приюте, а на сцене с чертовыми ангелами! — ЧТО?! — все пошатнулось, я едва не грохнулся. — Мадам тебя не выносила! — старуха загоралась все сильнее, продолжая взмахивать руками и едва не задевая посохом по моей роже. — Но колотить тебя не помогало! Радость из тебя даже палкой не вышибить было! На сто таких ушлепков хватало! Во-о-от такая радость! — Ты ебнулась, старая! Какая, к чертям, радость?! Посмотри на меня! Я — ходячий труп, вырытый из могилы! — Да пошёл ты нахрен! — рявкнула она, брызжа слюной. — Не веришь? Спроси у мадам. Только она сгорела вскоре, как ты свалил! Сгорела вместе с теми, кто мог бы вспомнить тебя! — Расскажи толком, что со мной творилось здесь, старая дрянь! Скажи мне, блядь!!! — я заорал, срывая голос, схватив ее за грудки. — Откуда мне знать, идиот? — оскалилась она. — Ты вечно талдычил, что хочешь вдыхать жизнь, как твой отец. Если ты и правда был тем пацаном, так вдохни ее, ублюдок! Узнай правду у мадам, раз такой умный! Старуха отшвырнула меня с нетипичной для ее возраста силой и захохотала, заколачивая гвозди в мой разваливающийся череп. Я врезал кулаком по забору, и как только кожа на костяшках лопнула, а кровь хлынула вином из разбитой бутылки, мне полегчало. С помощью боли я вернул себе способность здраво соображать. Узнай правду! Вдохни! Ну и хуйню она порола! До сих пор бесит! Да, блядь, без трупа даже память не вышибить! Чего я могу узнать?! За столько лет в сраном приюте даже пепел раздуло! Я свалил. Меня тошнило, шатало… потому больше не тратил время на бабку. Все равно я почти ничего не узнал. Только то, что я — не я. И, может, никогда им не был. Руки полдня тряслись, как у алкаша, хоть я ни хрена не пил. Ночью я уже был в своей съемной халупе и только тогда решился открыть дневник… на первой странице красовалась новая надпись кровью: Я чувствовал, как ты бродил под моими окнами. Я ждал, что ты вспомнишь, но ты прошёл мимо. Я замер. В глазах потемнело, воздух стал гнилым и тяжелым… и тут дневник взорвался холодным серебристым светом! Страницы зашлись в судорогах, как крылья подыхающих птиц. Одна. Другая. Десятки других… И вот на последней странице, поначалу совершенно чистой, проступило имя… Илан Я грохнулся на колени, рассыпаясь на части. Внутри бушевала буря, орали голоса мертвых, руки рвались по швам, кровь, чертов метроном, отстукивала ритм капля за каплей из вспоротых лезвием свежих порезов… Блядь! Кажется, опять не заметил, как писал, как резал себя! — Кто это, мать вашу?! — я заорал, срывая глотку. — Кто такой этот проклятый Илан?! Старая карга не говорила ни о каких Иланах! Никто не говорил! Это Илан чувствовал, как я бродил под его окнами?! Тогда я должен, обязан вернуться в этот сраный город! Вырвать правду из этого ебучего приюта! Я найду все, что нужно! Или сдохну, пытаясь…