Кровоточащая пустота. День следующий.

Я один! Один! Всегда один! Только я и дневник. Схватил его в руки, обложка жгла, на страницах, прямо в плоти чертова дневника, были вырезаны новые слова: Ты дал мне жить, а теперь дай мне говорить. Дай мне слышать… Я тоскую по твоим стихам и по твоему смеху… Я не знал, плачу ли я, или это кровь хлещет из глаз. Всё вокруг, сука, мокрое и липкое! Слёзы?! Кровь?! Всё смешалось, жгло лицо, текло по шее, струилось расплавленным металлом… Илан… Кто он, чёрт возьми? Я не знаю! Не знаю, блядь! Но тело явно знает. А душа воет… Он — не просто кто-то из прошлого. Он — ядро, сердце, вырванное из моей груди, стёртое памятью, но всё ещё бьющееся внутри. Он – суть всего, что я забыл! Я чую его крик в мёртвой комнате, я чувствую холод в костях от понимания, что не один… Он здесь. Он во мне. Скалится изнутри… (Несколько страниц вырвано, еще две залиты кровью и подпалены.) Под вечер за окном снова гремел этот чёртов Праздник Смерти. Каждый год — одно и то же дерьмо, вонючий шабаш в нашей проклятой дыре. Все ржут, заливаются бухлом, танцуют, будто не сдохли внутри, а живут, черт возьми! Как это тупо. Сморщенные рожи натянули облезлые, лживые маски, откуда торчат пустые глаза и заплесневелые улыбки. Эмоции — фальшивая монета. Это не веселье, это разложение под фанфарами, блядь! Ничего глупее этих мерзких торжеств придумать невозможно… Гильдия жрала и орала, захлёбываясь в своём угаре. Ни дать, ни взять свиньи: кто-то уже блевал под стол, кто-то трахался в углу… Я с ними сегодня не был, но знаю, как проходит это дерьмо. Наверняка даже начальство приползло, мерзкие твари! Бесит этот главный, этот старый сухой урод, точно кожу натянули на скелет, и его сучка с остекленевшими глазами, пошлыми губищами и искусственными патлами, выдранными с трупа! Они, кажется, у Теф упарывались. Я их не только слышал, но и чуял, воняло изо всех щелей их отвратительным смрадом лживого веселья, отчего меня тошнило. Очень скоро весь город взорвался в безумии. Все стало вакханалией. Понять, откуда всё пошло, — всё равно что искать сердце в туше, которую уже неделю жрут крысы. Всё слилось: противный смех, ублюдочная музыка, танцы-конвульсии… Бутылки били… Или черепа об асфальт? А хер их знает! И тут — удар в дверь. Кто-то ломился в мою крышку гроба. Оказалось, Крагнар. Конечно, блядь, Крагнар! Кто еще, блядь, это мог быть?! — Эй, тень! — проревел он, точно бык на бойне. — Вылезай, долбоеб, будем пить за твою сраную удачу! Хули ты опять с трупами обнимаешься?! Тебе работы мало, гнида?! Я не ответил. Да пошел он! Даже если бы я и пил… с таким пировать — всё равно что жрать стекло, надеясь не порезаться. Вместо этого я захлопнул ставни, отрезая город от себя, как гниющую конечность, а затем зажег свечу. В комнате завоняло железом и воском. Из стен сочилась кровища? Или мне чудилось? Похуй! Безумно хотелось писать и писать! Дневник, этот дьявольский зверь, требовал жратвы, требовал правды! И я писал, писал, писал… писал на грани между словом и криком… писал в надежде добраться ближе к вырванной истине! (Страницы исписаны невнятными фразами, изрисованы птицами с отрубленными крыльями и залиты чем-то мокрым.) Я не помню, как вырубился. Просто провал. Пальцы до последнего сжимали перо, будто это верёвка, на которой я ещё висел над пропастью. Свеча давно потухла, оставив только тьму и восковой смрад. Даже город замолчал… все вокруг заткнулось, придавив меня своим тяжелым могильным камнем тишины. Когда я открыл глаза, дневник лежал распахнутым, показывая свежую запись кровью, еще не застывшей. Но это, блядь, совершенно точно писала не моя рука! Это не мои каракули. Но… Я узнал строки, черт возьми! Там были мои стихи! Моментально мелькнула вспышка… Я писал их еще тупым мальчишкой в том проклятом приюте! Как только увидел, тотчас вспомнил, как прятал листки под грязной пожелтевшей подушкой, думая, что они — мусор, никому не нужный, даже мне… Но они вдруг вернулись. И вовсе не я их вытащил из чертогов памяти. Кто-то другой… (Вложен отдельный вырванный лист)

Мои стихи

Я вскрывал ледяными ладонями

Пустоту в твоих глубоких глазах.

Мы друг друга, конечно, не поняли,

Отпуская придуманный страх…

По ножам своей бесполезности

Я бежал за тобою вдаль…

Псевдолживою глупою нежностью

Становилась моя печаль.

Острие насквозь. Я опять не умер.

Целься в сердце мне — там провал.

Пребыванье в пожизненной коме…

Я не умер. Я просто пропал.

Пара глаз глубиной наполнены.

Я живу в своей темной норе.

Руки скованны, мысли проколоты,

Я пропал. Ты остался во мне.

(Под стихами — подпись, похожая на клеймо) Я помогу вспомнить, если ты забыл себя. Я люблю тебя. Когда я прочитал все, на горле моем затянулась петля, стало тяжело дышать… Кому я писал эти строки?! И чей все-таки это почерк, блядь?! Он знал меня. Знал мою душу, мое сердце, мои сраные стихи лучше, чем я сам!!! И я разрыдался… разрыдался от того, что впервые в этом гнилом мире кто-то, мать его, помнил меня. По-настоящему помнил… Значит, я правда жил… Спустя несколько часов Я снова пытался спать. Я знал, что кошмара с птицами не будет, но, блядь, не ведал, что придет нечто совсем иное! Мне удалось уйти в грезы и увидеть там его… Хрупкий мальчишка, который уже приходил ко мне в комнату… я тотчас его узнал. Тогда я думал, что это глюки, теперь же он явился прямо в сны. Или это сейчас был не сон?! Или это и тогда был сон?! Или и сейчас – шиза?! Или вся моя грёбаная жизнь — чья-то шиза?! Впрочем, черт с ним! Он стоял спиной у реки, где вода была чёрной, как нефть, и текла назад, в прошлое. Стоял полностью голый, лишь длинные серебристые волосы струились по спине подобно паутине, запутавшейся в лунном сиянии. Вены под тонкой кожей мерцали, блядь, точно в них текла не кровь, а звезды, перемолотые в пыль! Я смотрел на него, и сердце грохотало от моментального узнавания. Нет, разум его не помнил, нет! Его вспомнила душа… Он повернулся, и тогда я разглядел его уши… заострённые, как у меня, но он совершенно точно не похож на дроу и их полукровок! Скорее – на тех, про кого в нашем мире давно не говорят вслух: на светлых эльфов, за которыми охотятся, которых презирают. А этот вдруг сам явился в мои сны. Чертовщина, не иначе! Его глаза были прозрачны, как лед, и в них — отражение меня. Только не сегодняшнего, а какого-то другого меня, того, кем я был до гнили, до момента, как стал ходячим трупом. — Я — Илан, — молвил он полушепотом. — Ты помнишь меня, Селлар? — Нет, — солгал я. Ведь уже тогда я чувствовал, что знаю… знаю не кто он, а то, что он мой. И что он — то, от чего я трусливо сбежал! Я смотрел на него в упор и не мог оторваться… в этом прозрачном взгляде не было упрека, только печаль и что-то невообразимо нежное. Настолько нежное, что стало, блядь, страшно! В этом дерьмовом мире, полном садизма и грязи, где каждый день – нож в спину, нежность пугает сильнее любого кошмара! Потом он подошел ближе и протянул руку, почти касаясь моего лица… как свет, который нельзя удержать… — Неважно, помнишь ли ты. Главное, что я тебя помню и люблю, — сказал он. И тогда сорвало замок с двери в моей груди, за которой хранился водопад из воспоминаний, из образов, из ощущений… все это хлынуло наружу, затопив меня с головой! Мох под пальцами. Холодный воздух, щекочущий щеки. Вкус инея на губах. Голоса леса. И его руки, тонкие руки, обнимающие меня… Я проснулся в ледяном поту, будто выбрался из болота, хватая пересохшим ртом воздух. Сердце запертым зверем бухало в груди, окно было распахнуто, и ветер, сукин сын, нагло лез в комнату. Кто распахнул проклятое окно? Зачем?! Да плевать… От правды меня трясло! Явно же, что он — не просто эльфийский мальчишка с лицом ангела и венами из света! Кто же все-таки он?! Кто такой чертов Илан?! Он — я?! Тот, кем я был до всего дерьма, до тринадцати?! Или… он тот, кого я… убил?!