День 2? Год тот же

Я не жру. Еда — для живых, а я давно сгнил внутри. Не сплю. Сон — ловушка, где память режет острее кинжала. Не дышу. Воздух — яд, пропитанный пеплом прошлого. Я даже не знаю, моя ли тень таскается следом… Может, я украл её у кого-то, кто ещё умел жить! Украл у… Илана?! Хуй знает! К шлюхам тоже давно не хожу, так как боли и без них хватает. Теперь на тумбочке лежит голодный клинок и жаждет крови круглосуточно. Притаился, чертов любовник, уверенный в своей власти! Он точно знает: я сам приползу и буду умолять его забрать мою плоть! Сколько ночей прошло с покупки дневника? Хрен знает! Я сбился со счету уже давно. Голос в башке постоянно орет: Боль поможет открыть истину! Режь! Режь, сука! Режь, чтоб вспомнить! И я режу. Медленно и нежно режу… неглубоко режу… ровно настолько, чтобы впустить тишину прошлого в свои вены… Иногда я вырезаю имя на руках. М О Й И Л А Н Буква за буквой, капля за каплей… Когда я отключаюсь, в дневнике всякий раз вижу одно и то же послание… Я твой. Я здесь, Селлар. Я с тобой. Мне совсем не больно. Мне хорошо. Неужели он истекает болью за меня? А еще я таскаюсь на работу, ведь гильдия не терпит слабаков. Сегодня, например, были в Мракори, в тухнущих, как мои мысли, погребах. Это фабрика дешевого дерьма, один из тех заводов, где из химии клепают все подряд, от жратвы до машин. Там дохнут люди, как мухи. Чаще на них насрать, но сейчас сдох менеджер – правая рука этой мрази, что тут заправляет. Именно поэтому нас вызвали, чтобы вытащить тайну смерти из мокрой, вонючей плоти. Крагнар торчал рядом. Без его рожи, сшитой из шрамов и каменного похуизма, ни один мой ритуал не обходится. — Ты дёргаешься, как будто тебя режут, — прогундосил он, когда дело было сделано. — Я сам себя и режу, — выплюнул я. — Ха, — оскалился он, — главное, не клиентов. Убийц я сам порублю, уж явно лучше, чем ты рубишь свою шкуру! Потом он заржал, противно заржал, как лезвие гильотины. А вот Теф молчала. Хотя бы она лишний раз не болтает. Лишь волосы ее шипели змеями, извиваясь, а болотная жижа глаз смотрела прямо в глубину старых грехов, которые мне никто не простит. Когда разобрались, почему менеджер откинулся — оказалось, от передоза, и рубить было некого, что почти заставило нашего садиста разрыдаться, — мы свалили. Крагнар откупорил мне флягу с дрянным бухлом, разъедающим печень, как кислота, и сунул под нос. — Похер, пейте без меня, — бросил я. — Сдохнешь, так и не расслабившись, идиот, — рыкнул он. — И что с того? Тебе-то на кой я сдался? — я развернулся и свалил.