День? Чёрт его знает!

Я снова вернулся в город на краю Пустоши, чтобы ковырять эту рану дальше. Голос Илана зудел и зудел в башке… «Там правда», блядь… Посмотрим, черт возьми, какая такая правда! Спросил у древнего старика возле торговых ларьков: — Театр где-то тут был? Старый. Может, сгоревший… Он посмотрел как на дебила, плюнул в сторону. — Тут всё старое, парень, даже я! — бросил мне дед тупую шутку-подачку. — А театров у нас теперь два: один — с трупами, другой — с куклами. Выбирай, если хочешь обоссать штаны от веселья! Поржал и пошёл. Дальше — то же самое. Бабы с корзинами, подростки на углу, пьяный работяга у сточной канавы… все они нихуя не знали! — Театр? Ха-ха! Может, ты про тот, где некроманты устраивали представления? Где ожившее мясо заставляли читать стихи? Он как раз сгорел еще лет двадцать назад, вместе со всеми нашими надеждами! — Ты про балаган шапито, куда детей продавали, а потом строили из себя героев? Хе! Нахер он тебе сдался? — Все театры с людьми сдохли, придурок! Остались только куклы… впрочем, и те давно сгнили! Я оставил эту тупую затею. Хуже, чем мёртвый город, может быть только мёртвый город, который притворяется живым! Потом я долго шлялся безо всякой цели. Плевать на все я хотел, заебало! Ноги сами несли по узким переулкам, где стены потеют плесенью. Шел я, шел… и всё размышлял: а может, все это просто шиза? Ну, театр из грез, похожий на череп… Может, это я всё себе нарисовал в башке, чтоб было, за что цепляться? Или вообще я все придумал, даже сраную бабку-ведьму, и свихнулся напрочь, начав писать в простой тетрадке разный бред?! Но потом… Я вышел на окраину, где заканчиваются дома, где лес уже виден вдалеке, но до границы с Пустошью еще не доходит. Ветер там орет, как безумец, а трава сдохла еще до моего рождения… и вот за провисшим забором увидел я обугленное здание с раскрытой пастью, то самое, куда привела тропа среди руин. Перепутать было невозможно: выглядело оно точь-в-точь, как в грезах! Стены — в трещинах, как шрамы от хлыста шлюх на моей проклятой спине. Двери — перекошенные, будто их только и делали, что пинали ногами. А над входом — доска. Слов на ней почти не видно, но, если вглядеться, можно разобрать выцветшие буквы: «Сцена света». Мне стало холодно, как в тот миг, когда Илан сказал: «Внутри — правда». Я стоял, как идиот, и смотрел. Стоял и смотрел, но сердце уже узнало! Старый барабан… бух-бух, бух-бух… рвалось наружу, глупое! Тело раньше разума узнало, что это действительно он, театр из моего прошлого. Оставалось только войти внутрь. Дверь, словно глотка долго молчавшего мертвеца, скрипнула и поддалась, впуская меня в свои недра. Пахло гнилью, гарью, сыростью… смесь, от которой у нормального человека вывернет нутро, а у меня только защемило душу в предвкушении. Казалось, я шел домой! Пол проваливался под ногами, каждая доска была нервом, рвущимся под тяжестью былого… и вот я увидел сцену, кривую и жалкую, над которой на трех набитых досках висела древняя простыня. Тусклый свет вечно затуманенного солнца сквозь дыры в крыше бил полосами, озаряя дохлые, как все вокруг, подмостки… Но почему-то это место, несмотря ни на что, казалось живее всех живых. Хрень пишу какую-то, правда? Да и вообще… вспоминаю все это и думаю: а правда я все это видел? Или это снова сон? Снова – шиза?! Впрочем, похер. Я считаю, что это было. Как минимум, так как тело моментально откликнулось на правду! Едва я вошел и завидел сцену, башка закружилась, я пошатнулся и уцепился за стену. В этот миг я услышал шепот подсознания: «Вспомни, ублюдок! Вспомни, мразь, кем ты был!» И я вспомнил. Не всё сразу, конечно. Урывками. Как будто кто-то понемногу отклеивал пленку с глаз. Мать. Я вспомнил мать, стоящую на этой сцене. Она не была великой актрисой. Её голос срывался, платье дыбилось мешком, а грим размазывался от пота… но когда она выходила на доски, все вокруг замирали. Даже я. Маленький и сопливый, с дырами на коленях я сидел на ящике в первом ряду. Однако знал я мать не только как одну из последних живых актрис. Я знал ее как луч света, единственный луч света в моей мрачной вселенной! Вспомнил я, впрочем, не только это. Я вспомнил, где мы тогда жили… Чёрт! Даже не жили — гнили! Гнили мы на краю города, в районе, куда даже крысы забегали со страхом. Среди ссаных тряпок, досок и плесени, на крошечной площади с низким потолком ютились я, она… И он. Отец. Его я тоже вспомнил. Некромант третьего круга. Не герой и не чудовище, а просто человек, который слишком много знал о смерти и слишком мало — о жизни. Он пахал при городском морге, отбирал трупы для работы на фабриках, у кого руки целые, а потом оживлял. Говорил, что это ремесло, а не искусство, в отличие от того, чем занималась мать. Вот такая, блядь, странная пара: женщина, что умела оживлять эмоции, и мужик, что умел оживлять трупы. И плодом их союза стал я, их крошечная надежда, их зритель, их поклонник… Еще я вспомнил, как мы приходили в «Сцену света» по вечерам. Театр уже тогда был полуразваленный, бабки от государства на восстановление не выделялись, спектакли не окупались… народу его посещало мало, но мать все равно репетировала. Она твердила, что подмостки скучают по твоему голосу и чувствам, что ты вкладываешь в выступления. А еще говорила, что боли не нужно бояться, ведь она необходима не меньше, чем радость. — Слушай внимательно, Лар, — улыбаясь, вещала мать. — Даже если зрителей нет, ты должен играть и дарить себя! Иначе зачем дышать? Игра – это жизнь для актера! Я тогда думал, что она чудная. А теперь… теперь уже сомневаюсь… теперь я скорее считаю чудным себя. Не того, старого, а нынешнего. Ходячего трупа без эмоций. Не просто чудным, нет! Ебанутым, бесполезным, пустым… Хорошо, что я вспомнил все… вспомнил ее голос, ее запах… Вспомнил, черт возьми, себя прежнего! До тринадцати! Еще я вспомнил, как отец в углу что-то рисовал на полу мелом. Я тогда не понимал и думал, что он играет вместе с матерью. А он на самом деле, как сейчас понимаю, пробовал ритуалы по связыванию душ, которые нахер не нужны были на его грошовой работе… однако он мечтал, что когда-то поднимется выше. Я долго-долго стоял, даже залезал на подмостки. Колени тряслись, как будто я только что сыграл главную роль… только это вовсе не игра была, а истина… Моя истина. Моя мать. Мой отец. Моя жизнь до… Были вспышки. Много вспышек. Наша комната, ее голос, его мел, их тепло… А после я очнулся с запотевшим лицом и окровавленными руками. Сижу сейчас у стены, в пыли, сижу и смотрю на сцену… сижу и пытаюсь прийти в себя, выводя эти строки.  Я помню! Помню, дьявол бы меня побрал! Когда-то я был ребенком, и я умел смеяться! Клянусь, умел! Это было до сраного приюта мадам Шавиньон! И, видимо, до Илана. Совершенно точно тогда не было никаких Иланов! Или я чего-то еще упустил?! Дневник, само собой, был открыт. Стоит ли упоминать, что там красовалась новая надпись кровью? Ты вспомнил хоть крупицу, и я счастлив. Я был с тобой в старом театре, ты водил меня туда. Я слышал твой смех и завидовал, так как ты умел жить, а я — только учился. Мы можем вспомнить всё, если дойдёшь до конца. Не забудь: ты не один. Я люблю тебя. — И. Завидовал?! Черт! Мне?! Бред… не иначе…. Как сильно, блядь, мечтаю я опять услышать голос матери… увидеть руку отца с мелом… но, кроме тишины, никого нет рядом… никого, с кем можно было бы обсудить свои чувства… Я один. Совсем один… (Страница исчеркана невнятными изображениями, залита кровью и слезами.) Нет! Нет, мать твою! Я теперь знаю: это «один» — ложь. Он здесь. И Л А Н В О  М Н Е И он не отпустит!