Запись невнятная. Не знаю, сколько времени прошло. Может, минуты, может, дни. Всё смешалось.

Были еще вспышки, после одной из которых я очнулся и увидел очередную запись от Илана. Я помню, где ты жил, и могу тебя туда отвести. Там остались обрывки прошлого. Я покажу путь, если пойдёшь. Насильно действовать не стану. — И. Я не знал, что сказать. Только кивнул, хотя никого рядом не было. А потом меня накрыла темнота. Не такая, как в грезах… скорее, будто вырвали из мира живых и швырнули обратно. Открыл глаза я уже на грязной мостовой, лежа на камнях. Вокруг вонял старым мясом квартал, черные кирпичи цвели плесенью… воздух в империи нигде не благоухает цветами, но тут он казался особенно мерзким. Моментально стало ясно, что здесь давно никто не живет… вернее, никто из тех, кто желает походить на разумное существо! В глубине переулка сиял расплывчатый силуэт, похожий на дым, подсвеченный луной. Узкие плечи, острые уши… меня ждал Илан. Я приподнялся, сделал шаг… один, второй… И тут — вспышка. Наша тесная комната. Смрад гари и мокрых тряпок. В углу болтается простыня, заменяющая занавес… подобие сцены, где репетировала мать. Тени облизывают её фигуру, пламя свечей хватает лицо своими жадными пальцами. Редкие длинные волосы пахнут дешевыми духами. Хриплый голос что-то шепчет… на матери чужое, старое платье, отжившее свой век. И глаза… мои глаза… у нее мои глаза! Не кошачьи, не глаза дроу, нет! Ее глаза были карими, а свои зрачки я заполучил в наследство от отца. Я сейчас вовсе не об этом… о моей боли… моей тяжести… я сразу ее узнал. Потом ее рука легла на мое плечо… слишком теплая рука… и я словно опять стал ребенком. Вжался в нее, как звереныш, настолько не хотел отпускать, не хотел терять… Никогда, черт возьми! Никогда! Но уже знал, чем всё кончится… Очнувшись, я долго не понимал, где нахожусь. Я сидел на мостовой, изо всех сил обняв себя… так, как мог сделать это кто-то другой… …например, Илан. Камень под моей задницей был ледяным, но я горел и трясся, меня лихорадило… Губы — в крови. Не помню, когда разгрыз… даже не заметил. Глаза жгло, точно туда плеснули кислотой… все оттого, что я рыдал как ненормальный! Рыдал я еще очень, очень долго… выл, не ведая, как успокоиться… да и нужно ли… Тут дневник выпал из внутреннего кармана и шлепнулся на мостовую, раскрываясь в нужный момент на нужной странице. Кривая запись его почерком… казалось, сделана на коленях… Извини, Селлар. Я не хотел причинять тебе боль, но если бы ты не вспомнил, ты бы так и думал, что никто тебя не любил, что ты не заслуживаешь этого… А теперь ты знаешь правду. Ты не просто был любим, ты по-настоящему жил. Ты смеялся и плакал. Ты не ходячий труп. Если хочешь, пойдем дальше по лабиринтам памяти. Например, на заброшенное кладбище, где работал твой отец. Ты знаешь, где оно. Уверен, что знаешь. Я жду там. – И. Я смотрел на строчки, как на следы, которые заметает снегом… да, черт возьми, я мог не идти! Я мог, блядь, свернуть в любую сторону, чтобы вновь заблудиться в себе. Но я действительно знал дорогу. Кладбище, где уже давно не хоронили никого, встретило меня тишиной, которую едва ли назовешь покоем… скорее, задушенной реальностью. Деревья скребли серое небо костлявыми пальцами, а вороны молчали. Даже они заткнулись, когда я плелся по прогибающимся под ногами подобно ребрам старым ступеням, а затем брел по выжженной пятнами траве… Я не просто знал эту дорогу. Я слишком хорошо знал ее, блядь! В детстве мы постоянно приходили сюда к отцу. Мать смеялась, что на работу он спускается словно в преисподнюю, только без понтов, в отличие от дьявола. А сам отец любил говорить: «Смерть — не конец, а лишь новый уровень существования». Когда я дошел до надгробий в самой древней части некрополиса, случилась вспышка. Яма и мел. Мрак. Грязь. Песок в горле. Я снова ребёнок. Отец — внизу, в яме. Он стоял по колено в земле, одетый в старую длинную мантию из затертой до дыр черной кожи. Сальные волосы, собранные в низкий хвост, острые уши, серая кожа… я похож на него, блядь! Больше, чем я думал, чем я помнил сам… Его руки испачканы в крови и меле… песнь багряного и белого… и под эту песнь он лепил что-то из мяса и костей. Он не удивлён. Он знал, что я приду. — Некромантия — не чудо, Лар, — молвил он, посмотрев на меня. — Это возможности.  Например, возможность воскресить память и с ней вернуть боль. Или придать новую форму забвению… Я сжал кулаки, хотел закричать, что мне плевать на трупы… что я не такой, как он… — Я Селлар, — лишь огрызнулся вслух. Он улыбнулся… слишком мудро улыбнулся для того, кто пахал на грязной работе за гроши. — Ты ещё не понял, кто ты, но уже выбрал смерть вместо жизни. И это тоже выбор, сын. Я открыл рот, а слова не шли. Меня душил не только песок, но и истина, произнесенная отцом. Душило то, от чего не сбежать никогда! Я стоял на краю ямы и смотрел вниз… смотрел и знал, что фактически я уже там, внизу… Я остался. Не хотелось возвращаться в дом, что давно стал склепом… туда, где слушают только стены, где всем плевать на тебя… Не хотелось опять, чтобы Теф сверлила своими глазами и вопрошала с лживой заботой: «Где ты был, Селлар?», а Крагнар — ломился кулачищем в дверь и орал, будто я что-то должен, кроме своей тени на дрянной работе. Нет! Нет, блядь! Не сейчас! Я не желал, чтобы этот хрупкий мир — мир театра, запаха пыли и эфемерного света моего прошлого — был растоптан. Я не желал возвращаться в их сраную «реальность», где память — слабость, а любая боль — материал для допроса… Я жаждал тишины. Я жаждал остаться с матерью и отцом… и с записями Илана в дневнике… Театр. Я долго бродил по нему, трогал щербатые стены, поцарапанные временем, отыскал тот самый занавес, в который когда-то прятался, пока мать репетировала... Или это не он, а просто бомжи притащили укрываться какую-то тряпку?! Но мне хотелось, так хотелось верить, что от простыни воняет не только плесенью и мочой, но и чем-то родным… Бродил я, бродил… пока не вымотался настолько, что присел прямо на пол и не заметил, как ушел в мир грез… Илан, как всегда, явился. Но в этот раз он был старше, уже не мальчик, а юноша… лицо его чуть вытянулось, волосы струились ниже талии, а вот глаза оставались теми же… полные света, как озеро лунной ночью. Он присел рядом и гладил меня по голове. — Ты красивый, Селлар. Даже когда плачешь, — сказал он тихо. Я дрожал от этой сраной нежности, от которой успел отвыкнуть, дрожал и молчал… — Родителей не вернуть, я знаю… Но у тебя всегда есть я. Я здесь… Я моментально сорвался, вскочил и замахнулся на него кулаком. — Но ведь тебя нет! — заорал я. — Ты, блядь, ушёл навсегда! Я тебя убил! Я сам тебя, сука, прикончил! Он исчез, растворившись в дыму, но голос его остался, продолжая шептать… — Неправда. Не успел я удивиться, как он очутился сзади и обнял меня, так ласково и тихо обнял, будто совсем не боялся моего бешенства. — Я здесь, с тобой… — молвил он. — Если ты захочешь… мы можем вернуться туда, где ты жил. Я помогу вспомнить, как ты потерял родителей. Всё до конца… всё, что ты вновь вытеснил. Не бойся, пожалуйста. Я тебя люблю… Я стоял, сжав зубы, трясясь, как последний кретин… но не вырывался. Я очнулся в театре. Щека ныла… видимо, отрубился, вжавшись в кирпич. В горле саднило, словно я кричал как резаный. Может, и правда кричал. А вот резаным я точно был, ха-ха… Но внутри воцарилось странное спокойствие. Нельзя сказать, что стало легко… боль никуда не исчезла. Однако состояние выровнялось… Снаружи всё ещё царила ночь, моя стихия, ведь глаза дроу видят сквозь мрак. Я привык жить в темноте, поэтому смело пошел наружу, туда, куда позвал меня Илан. И сейчас я уже знал дорогу. Мое тело вспомнило, как ходить домой. Мне показалось, что путь короче, чем был в детстве. Или я просто вырос? И вот, наконец, трущобы… разлагающиеся, как кости без покоя. Я шел, шел по этим узким улицам, шел и помнил, как когда-то держал мать за подол… как когда-то мы несли хлеб в тряпке и хохотали над разбитыми фонарями… а еще как отец когда-то тащил меня на плечах и пел похоронные гимны, меняя слова на дурацкие, чтобы я ржал. А сейчас… сейчас всем похер. Я иду один… никто не узнает меня… слава богам, никто не спросит: «Как ты?» И это… облегчение. Я дошёл, наконец, до перекрёстка с ржавым люком… там был тайный лаз, где с отцом мы прятались от дождя, дожидаясь, пока мать закончит в театре. Я остановился, чтобы выдохнуть. И тогда случилась вспышка. Ночь. Последний смех. До сих пор не могу успокоиться от этой блядской нежной вспышки, что кромсает меня на куски!!! Мне было… девять? Кажется, так… Ночь. Холодно и тесно. Мы втроем с родителями лежим в одной постели, нищие и измотанные от голода. Мать читает мне своим мягким голосом, отец рисует на стекле какие-то символы… а я улыбаюсь, лежа между ними… Мир… мир другой… совсем другой… не гниющая туша… Почему-то, черт возьми, я тогда думал так… я правда, блядь, верил в это… — Пока ты смеешься, Лар, мы живы, — мать целует меня в макушку. — Ведь мы с папой ради этого стараемся, ради твоих улыбок! Не забывай радоваться! И я хохочу как ненормальный… Вспомнил до конца ночь пожара. Я не хотел вспоминать ни пламя, ни крики… клянусь, не хотел… но это нарыв, вскрытый тупым ножом… и гной памяти просочился наружу… Сначала — запах. Злая вонь копоти и жира, вонь чужих тел… он просачивался в щели, в легкие… он разбудил меня своими щупальцами… Когда я проснулся, вся комната была в огне. Нет, не сразу. Сначала угол. Потом потолок. Потом — всё. Мать уже кричала. Отец — тоже. Кто-то долбил в стены, надеясь вырваться из этого заколоченного гроба… Я вскочил и тотчас подпрыгнул… пол был горячим, как адская печь. Доски трещали, судьбы ломались… Кричать я не смог — горло сжало дымовой веревкой, потому я просто метался обезумевшей крысой, думая только о том, как хочу к матери и отцу… Я слышал их, слышал их крики… но не видел. Почему?! Не знаю, блядь! Потом я кинулся к двери, надеясь вдохнуть хоть немного нормально… но было закрыто. Я колотил, колотил по ней… кулаками, ногами, башкой… даже орал… точнее хрипел… Тут мать где-то сбоку молвила простое: — Сынок… И всё. Потом — хлопок. Стена пламени. Я не знаю, как выскочил. Прыгнул в окно? Вылетел вон сквозь стену? Меня выкинули родители? Не помню, черт возьми! Помню только, что на улице их не было рядом. Только я, вонючий поджаренный хлам, валялся на мостовой. Один. Никому не нужный. Я бежал хуй знает куда, бежал, не разбирая дороги… слезы уже высохли, но я почти ничего не видел… бежал, бежал… а потом отчего-то вновь очутился у дома. Вот только дома уже не было. Кругом — сажа. Я копался в ней, раздирая обожженную кожу до крови, но даже костей не нашел. Отыскал лишь ожерелье матери из дешевых бусин да кинжал отца с выгравированным знаком гильдии некромантов… этим кинжалом я и поныне пользуюсь… Тогда я молча, как в трансе, забрал все. Потом пришли патрульные. Явились, как всегда, поздно. Им, конечно, было похуй на все. Еще бы… мы же жили в трущобах! Они спросили имя, я назвал. Потом задали вопрос про родню, я инстинктивно сказал: «Всё сгорело». Они переглянулись. Один хмыкнул: — Очередной. И вот меня увезли в телеге для мусора вместе с остальными выжившими. На портальный транспорт для таких, как мы, золото не выделялось… даже трупы и то лучше доставляют на некросклад! Так я оказался в вонючем приюте, полном чужих рук и безразличных взглядов. Я не сопротивлялся, даже свалить не пытался. Нахрена, если всё, что звал своим, сгорело у меня на глазах?! Там я перестал быть сыном… точнее, перестал быть человеком вовсе. Вместо этого стал ржавым гвоздем в гнилом гробу проклятой системы! Но все это лирика… Главное, что я вспомнил… вспомнил, что они не просто умерли… а как именно умерли… и еще важнее… вспомнил, что у меня была семья… нахер никому не нужная в нашей чертовой империи, но зато необходимая мне… Я, сука, правда жил! Я любил, меня любили… (Строки растекаются от слез, следующая запись кровью дрожащим почерком.) Прости, что не могу обнять тебя. Если бы мог, ты бы не кричал так, когда вспоминал их… Тогда ты тоже не хотел их помнить. Ты ходил в приюте весёлый, щебетал, придумывал про них истории. Говорил, что мама — великая актриса, а папа — маг в императорской гвардии, поэтому им некогда с тобой возиться, вот и отдали… Но я видел: ты играл. Ты врал себе… И тогда я помог тебе вспомнить, помог прожить боль. Я помогу и теперь… Потому что люблю тебя. – И. Очнулся я на полу театра… валялся в паутине, как кусок сраного мяса… с горлом, саднящим от крика… Как тут оказался? Хрен знает… наверное, Илан принес… Наверняка я рыдал на всю улицу… стыдно… и хорошо, что тут никому до меня дела нет… слезы и сейчас текут, словно меня выжали, как ебаную тряпку… Правда… правда, блядь… я вспомнил… все вспомнил… мать, отец… Все. Но, чёрт возьми, там мне девять. Я уже знаю точно… Девять. А после… пустота. Почему, мать твою?! Если не пожар меня сломал, если не смерть родителей, то что?! Что, сука, могло быть хуже этого?! Что такого случилось, что выдрало мне годы из головы, как гнилые зубы? Тринадцать. Мне было тринадцать, когда я… когда очнулся в лесу… что, блядь, было с девяти до тринадцати?! Что творилось в проклятом приюте?! Страница мокрая, как будто кто-то плакал до меня, но моими глазами. Я смотрел на строки, написанные Иланом, и не знал, продолжать рыдать еще и еще или разбить себе башку об стену. Ты уже тогда был со мной… уже тогда… Был со мной, когда я рвал душу в клочья и делал вид, что все хорошо… Очевидно, это моя вечная проклятая привычка строить из лжи себе щит, чтобы не сдохнуть…  Но ты понимал, что за этим щитом я разрушен до основания… и ты не бросил меня… ты не оставил меня одного. Наверное, поэтому я всё ещё жив…