Запись следующая. День тот же. Точнее, ночь.

Я снова таскался к этому сраному приюту. Слепой старухи с посохом не было — и слава демонам! Зато была новая вспышка. Я вспомнил в деталях, как, блядь, я сюда попал… Везли меня на телеге с другими ребятами через город, под взглядами таких же нищих, как мы, жителей, только еще с иллюзией, будто не на самом дне. Я сидел, сжимая мамино ожерелье и папин нож, и уже не рыдал, не мог… Наконец, перед нами возникли тяжелые ржавые ворота, как для скота, которые два мальца открыли с усилием… И вот он. «Дом святой Миледиз Шавиньон для обездоленных мальчиков» Так он назывался официально. А рядом кто-то дописал углем: «Дом без снов» И это было ближе к правде. Мадам Шавиньон вышла сразу. Тощая, прямая, как палка, бабища с волосами, стянутыми настолько туго, словно скальп с лица вот-вот сойдет. Уши оттопыренные. Губы тонкие, синие, трупного цвета. Глаза — выпученные, отвратительные, как у дохлой рыбы. И голос… голос ее был равнодушный, негромкий, но от него все тотчас замирали. Она всех, кого выгрузили с телеги, изучила, будто товар. — Стой смирно, мелкий ублюдок, — ткнула в меня пальцем, когда я вертелся. — Я – Селлар, — сказал я. — Больше нет, — отрезала она. — Ты – номер 47, запомни это, мразь. Нарушишь — ремень. Дважды – палка. Трижды – погреб на пять суток без жратвы и света. Так я стал цифрой. А еще я вспомнил, что бабка-страшила с посохом раньше убиралась в комнатах… и она была, блядь, права насчет меня! Да-да, она правда пахала в сраном приюте, вот только не знаю, какого хрена она сожалеет о такой дерьмовой профессии… возможно, так как в нашей империи нет никакой работы для тех, кто старше 40, и хуй устроишься, если потерял место… разве что в этом дело… Отбросим демагогию! Так вот! Я не только, сука, умел смеяться в этом аду. Я еще и сам, сам, черт возьми, других веселил! Нет, сначала я молчал, ходил как тень, только ел и спал… даже улыбаться было страшно. На удары мне было похуй… мне просто казалось, что радость тут абсолютно неуместна. Даже завет матери забыл… она ведь говорила, что я должен быть счастливым… Но в один из вечеров у костра на заднем дворе кто-то начал дразнить меня: — А он говорил во сне! Сказал: «Волшебный театр»! Ребята захохотали. А я вдруг не обиделся. Я… продолжил. — Ну да, — сказал. — Наш театр правда был волшебным, потому что мой папа маг. А мама — великая актриса. Они спасали мир, но притворялись нищими, чтобы никто не знал. И вообще они не умерли, а сдали меня сюда из-за новой важной миссии! А однажды… И я начал рассказывать свои сказки, которые придумал на ходу. Про драконов в подвалах, про таинственную библиотеку в выгребной яме. Про живых кукол с огромными бантами, что танцуют на чердаке. Про девочку-призрака, что по ночам приносит яблоки только тем, кто смеётся. И мальчишки слушали. Слушали и громко хохотали. Ржали абсолютно все, даже те, кто раньше трясся от страха в темноте, стуча зубами! Это был мой первый зрительный зал. Мой первый театр, который стал моим способом дышать… С тех пор я больше не забывал о словах матери, о том, что она желала моей улыбки на лице… Но мадам Шавиньон быстро заметила нашу радость. Однажды она услышала слова одного из малышей: — Селлар говорит, что у него мама была феей! Эта сука подошла, вначале врезала ему: — Нет никаких Селларов, мразь! Он – сорок седьмой! А потом выдернула меня из круга и прошипела: — А ты, ублюдок, врешь! Помнишь, как пахнет огонь? Хочешь обратно на пепелище? И хлестнула по губам хворостиной. Второй раз она ударила меня за громкий смех на обеде. Третий — за дурацкую песенку. На четвертый она достала ремень, спустила при всех с меня штаны, выпорола до кровавых рубцов и кинула в тёмный погреб, где воняло плесенью и ссаниной (это не потому ли такой смрад мне родным показался в старом театре?). Мадам не спиздела, держала меня там ровно пять суток без еды. Доставалось, конечно, всем, но мне больше других. Однако я не остановился, нет! К тому же я, такой больной кретин, вдохновился! Мне уже тогда нравилась боль? Черт его знает! Но именно в том вонючем погребе, прямо на земле, я стал писать стихи. Потом — на стенах под кроватью и на клочках бумаги, что удавалось стащить у персонала, на чердаке и даже на заднем дворе на земле. Стихи были тупые и абсолютно детские, но с рифмой и юмором, чтобы ребята оценили. Их все наизусть выучили, повторяли и хохотали в голос, а мадам злилась все больше, больше… — Смех — слабость, мрази мелкие! — Идиотские фантазии — путь к аду, ублюдки! — Сказки — ложь, кретины малолетние! Но я понимал: её бесит не ложь. Её бесит, что нам тепло и хорошо. Сейчас полагаю, что она просто завидовала! Сама ни черта не умела радоваться, ходила с кислой миной и всех раздражала! Пыталась нас выстроить, но не вышло! Я продолжал, продолжал… — Ещё, Селлар. Расскажи ещё… — пока мадам не слышала, просили меня. И в те мгновения, когда я творил для других, я ощущал себя живее всех живых… только тогда, ведь я впервые умер еще в ту ночь пожара, вместе с родителями. Вот почему я стал носить маску клоуна. А еще я сам придумывал праздники. В приюте не было никаких торжеств, даже дня рождения. Нет, вернее сказать, особенно — дня рождения. В этой дыре дата твоего появления на свет считалась ошибкой, которую наше проклятое общество предпочло бы забыть… Но мне хотелось сотворить для всех хотя бы один торжественный вечер, где не было бы ни палки, ни страха, ни каши на воде… Только смех и счастье. Я назвал этот праздник Ночь смешных теней. Сказал, что есть старинный обряд из долин Забытых холмов (которые, конечно, я выдумал). Заключается он якобы в том, что если много боли, то нужно её выстебать, чтобы она отступила… а сделать это помогут тени на стенах, ржущие вместе с нами. Дети верили. Хотели верить… И я сам, черт возьми, хотел… Я стащил из камина уголь, нашёл в заброшенной прачечной старые наволочки и смастерил маски, расписав их как мог вместе со всеми. Потом мы нарисовали забавных духов на стенах двора: с кривыми носами, с ушами, как у мадам, с глазами, как у вонючего повара Брадо с нашей кухни, который готовил отвратительную рвоту вместо пищи. А еще я написал для всех роли, даже крохам достались. Мы репетировали украдкой, по ночам. А когда мадам уехала в город, мы устроили представление на заднем дворе, натянув между бочками драный занавес и поставив жалкие огрызки свеч, чтобы тени выглядели ярче. Мы смеялись до колик, до слез! Я читал вслух с выражением и строил дурацкие рожи: Вышел старый ужас в стужу В грязной шляпе после лужи! Он пошел пугать пьянчужку… Но упал на мыльной стружке! Все визжали, просто катались по земле от этого стихотворения! В тот вечер я видел, что мы все еще не сдохли, мы не разучились чувствовать кайф… и был счастлив от этого осознания. На следующее утро мадам вернулась и, конечно, увидела остатки праздника. Она не закричала… она вообще никогда не кричала. Вот и в тот раз эта мразь молча сняла перчатки и взяла свою любимую тонкую палку из тисового дерева… — Кто начал, ублюдки? — бросила она в толпу. Я вышел сам, не дожидаясь, что начнут пиздить других. Она рванула на мне рубашку и хлестнула по спине. Потом стащила штаны и ударила по ногам. Следующий удар пришелся по гениталиям и заставил меня невольно скривиться… А после она схватила за ухо, швырнула на колени и потащила меня, как щенка, прямо по земле. — Думаешь, если эльф — то особенный? — шипела она. — Вас, вонючих остроухих мразей, надо в клетки сажать! И лживые грезы ваши — грязь! А жизнь ваша – мусор! — Я не эльф, — прохрипел я, едва не теряя сознание от боли. — Я полудроу… — Какая, к бесу, разница? — отрезала она, остановившись на секунду. И снова — хлест, уже по лицу. Но я тогда все равно не заплакал. Я, скривившись, смотрел ей в глаза и молчал, пока она меня колотила… а когда она ушла, дети подползли ко мне, как к герою. — Ты ведь не сдался, правда? — вопрошали они. — Однажды будет новая ночь? Новый праздник? Я уверенно кивнул… а потом, в темноте, когда меня кинули в погреб вместо завтрака в одной залитой кровью рубахе, я сел и написал на земле: Бабка злая, нос крючком, Дерет уши, бьёт ничком. Но не знает: под кустом Будет сожрана козлом! Кажется, там было больше строк, но я вспомнил только эти… Когда меня выпустили, я прочитал новые стихи, заставив детей опять хохотать. Праздник, блядь, с тех пор нас никогда не покидал! Потому что он был не на календаре, а в нас… В наших сердцах.