День… Начинаю отсчет заново, так как опять потерял себя.

Я в очередной раз ночевал в театре. И вовсе не потому, что мне некуда было идти и даже не потому, что моя черная метка – связь с договором гильдии – молчала и не сжирала мои запястья, а значит, меня никто не ждал. Все это было бы лишь поводом… истина же крылась глубже: я сам хотел остаться. Хотел лечь на старые доски сцены, закрыть глаза… и увидеть в грезах Илана. Неожиданно для себя я перестал страшиться чертовой нежности, а ждал нашей встречи… Мне на удивление легко удалось уйти в грезы… и он, конечно, был там. На этот раз он стоял в том же самом помещении, в полумраке у колонны, только теперь Илан еще больше вырос. Он выглядел лет на восемнадцать, почти одного роста со мной, серебристые волосы уже доросли до колен, плечи стали шире… он все такой же стройный, вены все так же светились, глаза все те же — прозрачные. И для кого я так подробно это пишу, черт бы меня побрал?! Может… может я просто тащусь от того, что описываю Илана?! Настолько тащусь, что, завидев его, я задумался: он слишком красивый для нашего мерзкого мира… и для гнилого ублюдка меня! Неужели он правда мой? На этот раз я не сказал ни слова. Просто дрожал, как идиот, когда он подошёл и обнял, прижав к себе… в этот момент я понял, что даже объятия холодных рук могут дарить тепло… Я вцепился в него, как утопающий, вдыхал его аромат… льда, грез, детства, лунного сияния… Илан казался таким хрупким, точно иней на мху в лесу, однако что-то подсказывало мне: это иллюзия, Селлар, он куда устойчивее, чем ты сам… Безумно хотелось поцеловать его, сказать, что скучал, что не понимаю ни черта, но всё равно люблю… в тот миг я уже, черт возьми, точно понимал это… Но я не решился ни на что из вышеперечисленного. Боялся… что стоит мне начать действовать, как он моментально рассеется, подобно дыму… и не вернется никогда… — Хочешь вспомнить меня? — вдруг отстранился он и посмотрел прямо в глаза. Я кивнул, и тогда он наклонился к уху… — Ты подошёл близко к краю пропасти, Селлар. Если ты готов… давай начнем с того, что я приведу тебя к своему дому. Я стиснул зубы. Сердце грохотало… — Я помню… — вдруг, сам не зная почему, прохрипел я. — Дойду сам. Он улыбнулся с грустной нежностью, от которой перехватило дыхание, а потом провел тонкими пальцами по моей ебаной щеке… — Хорошо, любимый. Я вздрогнул от того, что слово «любимый» резануло не менее яростно, чем мой родовой кинжал… Это было так странно! Я слышал это раньше? Или… Почему мне кажется, что он звал меня брат? Или это снова игра моего разума? Снова – шиза?! Глюки?! Смешались реальности, ощущения, лица… И тут я проснулся с кислотой в глазах… Я опять рыдал, как последний сентиментальный кретин! Изо всех сил пытался внушить себе, что не рыдал, а просто лицо мокрое, что глаза жжет просто от хуевого воздуха нищего квартала… внушение удалось с трудом. И снова одиночество… Чтобы прийти в себя, я резал кожу ржавым клинком отца, что я всегда таскаю с собой. Резал по запястьям, по плечам, по бедру… резал вдоль вен, резал неглубоко… только чтобы ожить, чтобы снова оказаться здесь… не в грезах, а в реальности. А потом уверенно пошел наружу, так как сердце мое действительно знало, куда направляться. По порезанным, пульсирующим венам-улицам ноги привели меня к его дому… стоял он в очередном дохлом закутке, однако тут не было ни вони, ни воплей, только мрамор и запустение. Дверь из черного дерева украшена гербом с луной и звездами, стекла все расколоты, но продолжают цепляться за былую гордость. Память внутри меня раздирала на части все нутро. Не моя. Или… моя?! Но она жрала меня, а я в ней тонул… Вспышка Я в холле. Потолок — выше небес. На стенах портреты с сияющими глазами. Изящные колонны ледяные, как и воздух здесь. Да и вообще дом красивый, но мертвый. Передо мной возвышалось громадное зеркало, в котором я увидел себя… мальчика с тонкой светящейся кожей и прозрачными, глубокими глазами…  Глаза Илана?! Или… мои? Я ощутил в себе тогда что-то огромное, древнее, но абсолютно ненужное для мира… Я — последний «чистый эльф», из тех, кого списали со счетов, точно изуродованный труп бездомного, что не годится для вторичного использования. Вспомнил, что мать-полукровка давно сгинула… по слухам ее поймали охотники на светлую кровь. А отец… отец постоянно закрывался в библиотеке и тонул в вине. Слуги и вовсе разбежались, чертовы крысы, уносящие ноги с тонущего корабля. Особняк дышал остатками былого, но я уже знал, что это — агония. Еще вспышка Я сидел в комнате, где вместо потолка ночное беззвездное небо с огромным ночным диском-светилом, и читал вслух чужие стихи. Рука старухи-гувернантки, единственной живой души в доме, гладила мои волосы… — Вы помните, как поют деревья под вечно полной луной, господин Илан, — с трепетом молвила она. — Храните это в душе. Даже если мир забудет, вы должны помнить. И тогда я поклялся не забыть. Поклялся выжечь это в себе навсегда! Смерть. Очередная вспышка Тело отца-эльфа сползло с кресла. В руках его кубок, вино смешалось с кровью и пеной на губах, но выражение лица совершенно спокойное, будто он наконец сбежал в рай… почти так и было, ведь это я остался в аду, а мир продолжал рушиться, как наш проклятый дом! Я — один. Мальчик из умирающего эльфийского рода среди книг и портретов, последний осколок того, что уже никому нахрен не нужно… Конец. Я стоял у ворот дома. Он наяву меньше, чем в моей памяти… разглядываю забитые окна, снесенный этаж… Меня колотило, в горле пустыня… слезы уже давно перестали течь, они впились в мои кости, в каждую трещину проклятой души! — Что это, чёрт возьми?! — прохрипел я тогда. — Почему я помню это, как своё прошлое? Почему я чувствую, будто потерял отца, которого никогда не знал? Я сел у забора, люди шныряли мимо и даже не оборачивались… слава богам! Не хватало еще в такие минуты быть объектом чужого смеха! Открыл дневник и ожидаемо увидел его послание… Это была моя память, любимый. Я — последний. Моя светлая эльфийская кровь — проклятье в мире, где свет растоптали. Ты же помнишь не только свою боль, но и мою. Когда мы соединяем эти воспоминания, мы становимся чуточку ближе друг к другу. Я не хочу быть один. А ты? — И. Я молчу. Внутри — тишина, но сердце орёт… Нет, совершенно точно я больше не хочу отгораживаться от него! Я хочу быть с Иланом… быть вместе в этой агонии былого… В этом проклятом «мы».