День... какой-то. Работа, кровь и стихи.

Метка, блядь, дала о себе знать, и вот я снова по зову гильдии в гниющем городе, где власть воняет хуже падали. Заказчик — жирная свинья, глава этой дыры. Ебало лоснится, кольцо на каждом пальце… отвратительно смотреть, хоть глаза вырезай! — Любовница убита, — процедил он, будто о дохлой собаке. — В моём особняке. И добавил с тухлой тоской: — Она была дорога… Я смотрю на эту тушу в золоте и думаю: сколько таких «дорогих» ты сам закопал? А скольких трахал, как бессловесное мясо?! Любая власть — это грязная ложь, что сидит на троне из собственной гнили, смердящей сильнее, чем у остальных! А шлюхи этих «господ» с деньгами — просто куклы, которых дергают за кишки, а они ещё и улыбаются… Во я ввернул! Философ, не иначе! Короче, мы с Теф и Крагнаром спустились в погреб особняка. Там на полу валялась она, совсем юная девочка. Глаза еще не остыли, смотрели в пустоту, пока я готовился к ритуалу, а наш садист с радостной улыбкой разрубал череп почти не глядя, как арбуз на летнем фестивале. Потом я коснулся ее мозгов… и тут — вспышка. Ад в венах. Вначале раскаленная кислота принялась пожирать кожу, вгрызалась в кости, сжигала саму душу! Вонь мокрой земли душила, пропитывала лёгкие, словно чертова могила раскрыла свои объятия для меня… как в те далекие времена, когда трупы еще закапывали, а не отправляли для вторичного использования на некросклады… Тело колотила дрожь, страх-зверь разрывал на куски, когтями выдирал сердце и издевался, мучил каждый нерв, каждую клетку, пока в глазах не потемнело… Тени сгущались, вились, чужие шаги гремели ударами пульса, гремели с такой проклятой силой, что заложило уши! Я не видел, не слышал… но все равно чувствовал, что кто-то здесь. Кто-то огромный, как сама смерть, навис надо мной, тяжело дыша, источая тухлый смрад… Липкая, вязкая тишина обволокла горло, не давая закричать, и тогда меня настиг тотальный, всепоглощающий ужас! Ужас от понимания истины: сейчас я умру, сейчас, блядь, меня совершенно точно уничтожат… и это будет не просто погибель, а настоящая пытка! В это мгновение адское, невыносимое жжение вспороло мои кишки, выворачивая нутро, как если бы в мою задницу вогнали ржавый шипастый прут и тысячу раз с наслаждением медленно провернули… Это, сука, не просто боль, это агонизирующий кошмар, это полный пиздец! Я пытался закричать, но удавалось лишь стонать, да и этот стон утонул во мраке… И тут я очнулся, тотчас отшатнувшись от тела, как прокаженный, упал на колени, зарыдал… Меня трясло, лихорадило, я блевал, ничего не замечая… — Что с тобой, мать твою?! — заорал Крагнар. — Сдохнуть надумал посреди ритуала, тень?! — Он белый, как мертвец, — зашипела Теф. — Наверняка его опять жрёт изнутри собственная ненависть ко всему… — Отвалите! — захрипел я. — Мне… мне выйти надо! Срочно, блядь!!! Не дожидаясь ответа, я побежал прочь… Страх, стыд… все смешалось в башке. Я едва дышал, спотыкался каждую секунду, падал, вставал… потом снова бежал… колени тряслись… И вдруг я увидел Илана, стоящего в проулке. Острое лезвие-силуэт, сотканное из лунных лучей… волосы текли назад, в прошлое, уши — еще два лезвия, не порезаться бы… хотя чего мне, мазохисту, страшиться… ха! Глаза… а вот глаза сразу пронзили меня так, что я едва не закричал снова. — Это была не твоя боль, Селлар, — молвил он с тоской, точно только что рыдал. — Это моя агония… но ты несёшь её, потому что впустил меня. Прости… — Скажи нормально, блядь! — заорал я, ничего не понимая. — Почему я все-таки чувствовал это дерьмо?! — Потому что ты позволил мне остаться. Теперь мы одно целое, но ты боишься это признать… Боишься вспомнить все… Я снова и снова падал. Колени уже давно были в мясо, кровь текла, но мне похер… Не знаю, как дошел, что делал после… Ни хуя больше не помню! Ночью открыл дневник, страницы которого уже кровоточили словами… Ты пока не готов дойти до конца… Я чувствую, как ты дрожишь, любимый, и как хочешь спрятаться… Ты много раз думал о том, что тот светлый мальчик по имени Селлар в твоих воспоминаниях — лишь сон. Но я помню его… И прекрасно помню, как ты писал серьезные стихи в приюте, где все требовали веселья, а ты не мог его дать, ведь боль этого мира уже росла в тебе, не давая покоя… Я был рядом с тобой в подполье, я готов был пойти за тобой даже в ад. И плакал… плакал от того, каким красивым был ты и твои строки. — И. (Вложен измятый лист бумаги, строки местами расплылись от слез.) Мой стих, вырванный из забвения Иланом Тишина. Оживает боль… Этот страх мне шептала ночь. Я навеки играл свою роль, Не сумев никому помочь. Что горело, дышало во мне, Растворилось под гнетом. Тлен Я ношу в глубине, во мгле, Не отдав ничего взамен. Я – то мертвое древо весной, Мне листву никогда не пустить! Я – иссохший родник, а ты Мне позволил себя испить… Ты позволил к тебе припасть И оставил мне силы жить, Воскрешать, пылать и спасать, И, возможно, даже любить… Под стихом подпись кровью: Я люблю тебя. Мне неважно, что ты забыл себя, ведь я здесь, чтобы напомнить… — И.