Не день, а ночь внутри. Запись после удара в сердце, который пришёл не снаружи.

Я не желал спать, как и не желал возвращаться в свою съемную конуру. Потому с сумерек до непроглядной тьмы я шатался по поломанным ребрам приюта, все еще хранящим наши вопли… шатался в попытках выкопать себя из прошлого в этих чертовых руинах… И вот в одной из комнат, где сейчас только прах и обугленные стены, меня скрутила вспышка… Чужая память. Но, чёрт, моя… Я — Илан. Мне десять. Отец умер… когда же это было? То ли неделю, то ли месяц назад… время сдохло вместе с телом! По словам дальней родни матери, отца-аристократа, последнего «светлого» чистокровного эльфа в округе, отравили недоброжелатели. От нее самой остался лишь запах на старых платьях в шкафу… а меня сдали в приют, чтоб стереть эльфийское клеймо из материнского рода. Наследство? Ха-ха! Всё ушло на взятки, чтоб меня не била мадам Шавиньон. Она легко продала «милость» за золото. Но правда всплыла на второй день, и дети меня сразу возненавидели. — Смотри, как сидит, будто принц, — шипели вокруг. — Эльфийская кровь? Проверим, как она течёт! — Слабак! Слишком красивый, чтобы не врезать! Мальчишки в приюте лупили меня каждый день, четверо суток подряд. Дубасили поочередно, без причины, просто за то, что я дышал не как они. На пятый день я лежал в углу главного зала, разбитый, как стекло в окнах нашего особняка, которые успели расколотить еще пока я там находился… вкус крови во рту, кости ныли, а я мечтал сдохнуть и думал, как это сделать. И вдруг я услышал смех, поднял голову и увидел его… Селлар стоял в центре зала, двенадцатилетний чертов поэт! Уже тогда он был огнем, пылающим так, что видно издалека. Он читал глупые, смешные стихи, над которыми ржали даже беззубые! Я думал потом: отчего же не встречал его прежде? Где он был эти пять дней? Но в тот миг я смотрел и не мог оторваться. Он был чересчур свободный для этого ада, слова легко поддавались ему, словно трава, что движется под порывами ветра… Тогда я впервые после смерти отца улыбнулся. А в тот миг мне показалось, что впервые за вечность. Тот же день. Ночью. Я не спал. Все тело болело. Рыдал в подушку, как тряпка, старался, чтобы меня не слышали, иначе будет только хуже… и тут услышал скрип половиц, поднял голову… Оказалось, Селлар. Босиком, в одной тонкой рубахе он направлялся в сторону двери. Я потащился за ним следом. Он бесшумно двигался по коридору, сунулся в какой-то тайный ход, затем — на улицу… вылез через дырку в заборе и ушел к холму, где звёзды украшают небеса. Сел и принялся писать что-то на листе бумаги, который он достал из-за пазухи, а я затаился, боясь дышать… — Долго будешь шпионить или подойдёшь? — вдруг раздался его спокойный голос, от которого я вздрогнул, а затем вышел, от стыда устремив глаза в землю. — Ты пишешь… другие стихи? Не смешные? — выдавил я, отчего-то подумав так. Он долго молчал, пока не сказал: — Ну да, пишу. — Можно… почитать? — несмело попросил я. Он снова молчал. Я подумал, что сейчас пошлёт или ударит… но он сунул мне мятый лист. На нем были строчки… настоящая поэзия, не для юмора… серьезная. Я вдруг стал читать вслух дрожащим от волнения голосом, а он слушал, не перебивая. — Это… так красиво, — выдохнул я, когда закончил. — Странный ты, — хмыкнул он. — Все хотят ржать, а ты — чувствовать. Кому это надо в нашем сраном мире? — Чувствовать — это жить, — ответил я без сомнений. — А смех… смех — это просто прятки. Он в упор посмотрел на меня. — Может, и так, — буркнул он, почесав затылок. Мы какое-то время сидели молча. Селлар писал дальше, я — любовался то им, то звездами… Я боялся узнавать у него то, что волновало, но вопрос сам выскользнул из уст: — А где ты был эти четыре дня? — В подполье! — криво усмехнулся он. — Мадам опять швырнула туда без жратвы за мой театр и за наш смех без разрешения! Ты не слышал про её наказания? — Я… я тут всего пять дней, — опустил взгляд я от вновь накатившего стыда. —  Моё наследство... отдали ей. Чтобы не била… — А всё равно отметелили, — опять усмехнулся он, но на этот раз без боли. — Да… — кивнул я. — Только не она. Тишина текла и текла между нами… Он отломил кору с ближайшего дерева и вдруг спросил: — Ты откуда в стихах шаришь? Ты же… аристократ вроде… — Был, — замер я. — До того, как стал никому не нужен… — Вы, наверное, с детства среди книжек растете! — с нескрываемой завистью воскликнул Селлар, а мне вдруг стало еще более стыдно… от того, что я собрался жаловаться ему, а мои жалобы зазвучат, словно хвастовство. Но раз уж начал рассказывать, остановиться уже не мог. — У нас был большой и холодный дом. Там библиотека до самого потолка. Книг — больше, чем людей, которые могли бы их читать. И уж точно больше, чем эльфов осталось в мире... Отец сам читал мне стихи и вечно повторял: «Если не умеешь говорить красиво — лучше молчи». — Красиво — это как? — Селлар склонил голову, лукаво взглянув на меня. — С метафорами и драмой, как в старых поэмах? — Красиво — это не прятать чувства, — сказал я вполголоса. — Даже если стыдно… и даже если больно и страшно… Он кивнул, а лицо его вдруг посерьезнело… Казалось, он что-то обдумывал, ушел вглубь себя… — А ты? — выдохнул я. — Ты же… ты же не из тех, кто стихи учит… Я думал, он обидится. Но Селлар лишь поднял глаза к небу. — Мать была великой актрисой, — сказал он. — Она верила, что сцена — храм… именно она научила меня разбираться в поэзии. Я и сейчас помню ее слова: «Если можешь заставить людей смеяться — они запомнят тебя до конца дня. Но если можешь заставить их плакать — они запомнят тебя навсегда»… Селлар резко замолчал, точно ему стало дурно. Я не знал, что ответить, и долго сидел молча, как дурак. — Не противно тебе со мной беседовать? — вдруг выдал я то, что вертелось на языке. — Я же из «светлых» эльфов. У нас даже вены сияют — отлично видно в темноте для тех, кто охотится за нами. Возможно, даже прямо сейчас кто-то наблюдает… А ещё нас презирают. Особенно полукровки-дроу… такие, как ты. — Презирают эльфов? — удивленно посмотрел он на меня, переспрашивая. — Я никогда не задумывался об этом. Жизнь коротка. Особенно здесь. Потому презирать кого-то было бы роскошью. Лучше уж веселиться и наслаждаться! — А как наслаждаться, если мы в приюте? — прошептал я. — Ты же сам знаешь... Еда — дрянь. Мадам — как кошмар. Вас бьют. Каждый день… Да и меня тоже. Хоть и не она… — Легко! Вот смотри, — широко улыбнулся он и указал пальцем в небеса. — Видишь вон ту звезду, самую яркую? — Вижу. — Это великий писатель. Он умер от того, что его романы никто не читал! — улыбка стала еще шире, а палец указал на следующую сияющую точку. — Рядом с ним — его пёс. Теперь он тоже звезда. Пёс умер от тоски без него. А ещё левее — их повар. Тоже звезда. Его прибили слуги за то, что он готовил слишком мерзкий суп. Я захохотал, и он вместе со мной. — Ты всё выдумал, да? — сказал я, отсмеявшись. — Конечно, — хохотнул Селлар. — Но теперь это правда, потому что ты в неё поверил! Почему бы не верить в то, что хочется? Кто нам запретит?! Я смотрел на его горящие от восторга глаза и не мог наглядеться. Он был грязный, избитый и усталый… Но он не сломался, и оттого казался мне самым прекрасным на свете. Потом мы еще долго сидели на холме в тишине, пока он не дал на крови обещание передать всем местным ребятам: его веселью, шуткам и театру конец, если колотить меня не прекратят. И теперь меня никто в приюте не тронет, ведь без развлечений остальные загнутся быстро… А я… я думал и думал о том, как он читал смешные стихи в этом аду. И я захотел научиться так же радоваться жизни, несмотря ни на что. Я решил однажды утащить его в своё прошлое, в свой заброшенный особняк, где на чердаке хранятся мои книги и рисунки, где стоит зеркало, что любил мой отец… очень хотел забрать там хоть что-то, пока все не исчезло навечно… Пока я ещё помнил, кто я… Конец. Я очнулся в той же мертвой спальне. Меня колотило от того, насколько ярким, насколько болезненным было это воспоминание! Его воспоминание… Тело в этот раз не бунтовало, даже резаться не хотелось… Дневник уже был открыт… и кровью очередное послание от Илана: Теперь ты вспомнил, как я смотрел на тебя, любимый... Скажу честно: я наблюдал за тобой постоянно. Ты думал, никто не видит, а я запоминал каждую написанную строчку. Ты не просто спас меня, Селлар, ты научил меня жить, когда всё умерло. Держи еще одно твое стихотворение, которое ты считал ерундой. — И. (Вложен помятый листок бумаги.) Мои детские стихи с кривой рифмой Я к звёздам шел, когда все спали, И верил, что я не пустой! Себя создал я из страданий, Когда смеялись все со мной… Шел к небу, молча и упорно, Шел босиком чрез стекла, смех, И в темноте, средь ночи черной, Сияньем слов оставил след. Прочитав стихи, я принялся вспоминать, как общался с Иланом, с этим эльфом, который был слишком чистым для вонючего приюта… Таким, блядь, чистым, что даже его мелодичный голос звучал абсурдно в проклятых стенах! Никогда не забуду, как внезапно осознал: нам, оказывается, одинаково больно, просто с разных сторон. Его мир снаружи был красив, но гнил изнутри, так как родня сдала его, нахрен никому не нужного… А вот мой мир снаружи был гнилью, лишь родители дарили тепло… Но мы оба состояли из осколков… и это нас роднило. А еще на том холме под звездами он исцелял мои травмы, те, что не затянулись сами за пять суток в подполье… И это казалось безумно странным, ведь такая магия давно сдохла, всем нужно лишь оживлять трупы, а не лечить живых! Я даже, блядь, в волшебство на мгновение поверил, когда он впервые меня вылечил! Помню, как Илан клялся, что не оставит меня... и, черт возьми, эти слова звучали тогда слишком громко! Но, кажется, он правда тут… Во мне…