Хрен знает, сколько я ещё протяну!

Кажется… вышло… Я дотронулся пальцами до стекла, и тут Илан коснулся меня… зеркало исчезло, остался только он… Он тут… правда тут! Обнаженный и взрослый, он стоял передо мной… мой мужчина… а потом он обнял меня своими тонкими руками изо всех сил, погладил меня по спине, касаясь ран, читая мою вину… — Ты не виноват, я же говорил, — прошептал он несколько раз, как мантру. — Ты был мальчишкой, Селлар, если бы ты остался, ты бы сам умер… а так ты спас меня, сохранив в себе… Благодаря тебе я вырос. Я никогда не покидал тебя… Я всхлипнул и уткнулся в его плечо, слезы заструились рекой. Он прижал меня и принялся гладить по волосам… — Я прощаю тебя, — снова проговорил он, касаясь губами моего лба. — Ты не должен страдать, любимый… Я зарыдал еще сильнее, вцепившись в его кожу, больше всего на свете боясь, что он растает… Память хлестала меня кнутом: Илан бежит за мной по лесу, Илан смеется, Илан спит у меня на коленях… Все, блядь, разбилось, когда я, ублюдок конченный, бросил его подыхать… — Я не могу жить с этим, — захрипел я. — Я всегда был твоим! Я принадлежу тебе! Так издевайся надо мной, сколько хочешь! Я мечтаю быть твоей жертвой! Только так я искуплю вину… Умоляю! Илан замер, посмотрев своими глазами-звездами с любовью… — Мой глупый брат, — рука его стерла мои слезы. — Мне не нужна твоя боль. Но если ты так жаждешь… я дам тебе то, что просишь… я не буду наслаждаться твоими страданиями… я лишь хочу облегчить твою участь… ради любви… Потом он взял из моих рук осколок зеркала и подошел сзади, обняв меня так сильно, что сердца наши забились в унисон… и вонзил острие в мою руку. Я заорал, чувствуя освобождение, чувствуя, как каждая капля ебаной крови уносит куски душевной агонии по мутной реке памяти… — Ещё! Еще! — застонал я, дрожа от экстаза. — Ты не понимаешь… это не страдание… мне… хорошо… Я люблю тебя, брат… Еще! — Мой любимый, как пожелаешь, — молвил он, впиваясь зубами в шею, а затем вонзил осколок в плечо, отчего я пошатнулся и упал на колени вместе с ним, растворяясь в сладкой муке, в ритуале наказания и спасения. Мы рухнули на плиты под багровым светом луны, губы Илана покрывали мою шею алыми поцелуями, я стонал с каждым новым ударом осколка зеркала… руки, ноги, спина… оковы вины разрушались, кровь смешивалась с потом и слезами… Войдя во вкус, он властно потянул меня за волосы, продолжая целовать… — Ты мой, — почти зарычал он. — Возьми… до конца… — умолял я. — Изнасилуй меня… А потом… медленно убей… я должен подыхать долго… и долго страдать… прошу… — Хорошо, мой единственный, — выдохнул он и резко вошел в мою задницу безо всякой подготовки, тела наши слились… последним аккордом стал осколок, вонзившийся в шею… Я выгнулся, заорав от освобождения, заглушая даже завывание ветра! Я больше не один, я прощен! Я никогда не был один… мне не страшно… и вот, наконец, мы кончили вместе, а острие продолжало движение к сердцу, пока мы лежали, залитые спермой, не желая разлучаться больше ни на миг… Прямо сейчас Илан гладит мои волосы липкими пальцами, целуя мои виски… — Ты никакой не трус, — шепчет он. — Ты храбрейший… Ты вынес столько и сохранил меня в себе… Я — это ты. И если хочешь смерти… я пойду за тобой, как всегда… Я улыбаюсь сквозь слёзы, сквозь агонию… и впервые за долгое время ощущаю теплый покой… теплый, как его холодные руки… — Спасибо, — пробормотал я. — Спасибо за прощение… И за любовь… — Мы вместе, брат… теперь и навсегда вместе… Не нужно больше страдать… Мы с ним едины… и оба исчезаем… я вижу, как растворяются в лунном свете его руки… как сливаются с лучами… и… прямо в процессе мое зрение исчезает… сердце… бьется все слабее… я тоже умираю… Страха нет… лишь покой, глубокий, как ночное небо, что примет нас… И, чёрт возьми… я счастли… [запись обрывается]