Глава 8

ЭТО ЛИ ТОТ САМЫЙ КОНЕЦ

ДЛЯ ЗНАМЕНИТОЙ ПАРЫ ГЕРОЕВ ВОЙНЫ?

Драматический разрыв потряс магическую Британию! Гермиона Грейнджер, «Золотая девочка» Хогвартса, и Рональд Уизли, младший сын коллекционера маггловских артефактов и работника Министерства Артура Уизли, устроили громкую ссору во время ужина в модном ресторане «Enchanto Brasserie» (наш обзор — стр. 27). По словам очевидцев, романтический вечер закончился настоящим скандалом, когда мисс Грейнджер в слезах покинула заведение.

Очевидцы подтверждают: пара, пережившая вместе Вторую магическую войну, окончательно рассталась. «Рон совершенно разбит», — признаётся источник, близкий к семье Уизли.

Любопытно, что это уже не первый раз, когда Гермиона предпочитает своему избраннику другого мужчину. Напомним, несколько лет назад она отвергла самого Гарри Поттера ради болгарского игрока в квиддич Виктора Крама. Не повторяется ли история? Наши наблюдатели отмечают поразительное сходство между Крамом и… Северусом Снейпом, чью репутацию мисс Грейнджер так рьяно защищала на недавнем суде.

*Полный список романтических связей Гермионы Грейнджер — стр. 6*

А также в этом номере:

Кризис в Министерстве: справляется ли Кингсли Шеклболт? Мнения граждан — стр. 8

В Департаменте регулирования магических популяций и контроля над ними произошёл раскол: глава департамента выдвинул противоречивый новый закон — стр. 13

      Казалось, судьба сыграла с ними злую шутку — теперь уже Гермиона заперлась в своей комнате, словно повторяя поведение Северуса после возвращения на площадь Гриммо. С момента рокового свидания с Уизли она покидала убежище лишь по самой крайней необходимости, и потихоньку выведанные у Кричера сведения подтверждали худшие опасения: девушка полностью отказалась от еды.       Северус распорядился, чтобы домовик трижды в день приносил ей пищу.       — И ни слова о том, что это моё указание, — добавил он после недолгого раздумья.       Мысль о том, что он проявляет заботу, казалась ему нелепой. Хотя… разве друзья не должны беспокоиться друг о друге? Впрочем, в нынешних обстоятельствах, после той омерзительной статьи в «Пророке», любые его действия могли быть истолкованы превратно. Пальцы невольно сжали злополучный номер газеты. Второй абзац вызывал особенно горькую гримасу. Единственным утешением служило то, что Гермиона вряд ли видела этот грязный пасквиль — всё это время она провела в добровольном заточении.       Гарри Поттер ненадолго заглядывал к ним в гости (хотя проникнуть в комнату Гермионы ему не удалось — умная девушка явно позаботилась о мощных защитных чарах) и невольно подтвердил то, о чём трубила вся пресса: роман Гермионы и Уизли действительно завершён. Газетные сплетни, впрочем, не уточняли причин разрыва, а сам Поттер — если и знал больше — предпочёл сохранить молчание.       Что до Северуса… он даже не пытался выяснить детали.       Как ни парадоксально, известие о расставании не вызвало ожидаемого чувства торжества. Какое уж тут торжество, когда она заперлась в комнате, убитая горем? Он знал — время лечит, знал, что она оправится… но как же хотелось сейчас ворваться к ней, заключить в объятия и отругать за эти бессмысленные слёзы, пролитые из-за того, кто никогда не был её достоин.       Хотя, разумеется, сам он тем более не мог претендовать на её внимание. Вероятность того, что Гермиона взглянет на него как на потенциального возлюбленного, примерно равнялась шансам увидеть летающего тролля — что бы там ни измышляла жёлтая пресса. Эту простую истину стоило повторять себе как можно чаще.

***

      Гермиона с усилием откусила кусочек тоста с джемом, который принёс Кричер. Хотя аппетита по-прежнему не было, она не смогла отказать себе в любимом лакомстве — густом, ароматном, с вкраплениями пряного имбиря. Как такое не попробовать?       Поставив почти пустую тарелку на поднос, она снова опустилась на подушки и погрузилась в привычный водоворот мыслей.       Первое, что она осознала — странное, почти болезненное облегчение. Затем нахлынули вина и грусть. Чем больше Гермиона анализировала ситуацию, тем яснее понимала: разрыв был неизбежен. Но слёзы текли не столько по утраченной любви, сколько по семи годам дружбы, промелькнувшим как одно мгновение. Теперь, оглядываясь назад, она не могла понять собственной наивности. Даже в лучшие времена их дружба больше напоминала поле боя, где перемирия сменялись новыми конфликтами. Как она могла поверить, что из этого получится что-то большее? И самое горькое — своей глупостью она разрушила дружбу с одним из самых близких людей. А настоящих друзей в её жизни было так мало, что терять даже одного казалось непозволительной роскошью.       Мысль о том, что мог наговорить Рон, не давала ей покоя. Именно страх перед последствиями его болтовни заставил её просидеть взаперти три дня. Гермиона была уверена: он уже поделился своей нелепой теорией насчёт неё и Северуса со всей семьёй Уизли. Перед глазами оживали картинки — толпа возмущённых рыжеволосых родственников врывается к ней, чтобы «спасти» её добродетель от зловещего Снейпа. Вчера защитные чары предупредили её о визите Гарри, но она не нашла в себе сил открыть дверь. Поверил ли он Рону? Будет ли смотреть на неё с осуждением? Сможет ли пробиться сквозь её чары, чтобы прямо спросить: «Ты и правда влюблена в Северуса?»       Похоже, Рон в это и правда верил.       Её взгляд скользнул к экземпляру «Придиры» на тумбочке. Каждый вечер она перечитывала его, надеясь найти ответы в строках, написанных Луной. Но ясности это не приносило.       Да, он ей нравился. В нём было всё, что ценила Гермиона: острый ум, тонкое чувство юмора, энциклопедические знания. Северус говорил с ней на равных, не сводя всё к квиддичу. И, бросая взгляд на его портрет, созданный Луной, она понимала, что его внешность больше не казалась ей отталкивающей — она перестала считать его уродливым.       И да, ей нравилось наблюдать за ним. Прекрасно! Разве это преступление? В конце концов, она находила удовольствие во множестве вещей: в багряных кронах осенних клёнов, в идеально выстроенных рядах книжных корешков, в пергаментах, испещрённых изящными решениями сложнейших уравнений. И никто ведь не осмелился бы заподозрить её в романтических чувствах к математическим формулам! Так почему же простое восхищение его чертами — резкими, но удивительно гармоничными — должно что-то значить? Почему её смущало, что с каждым днём она открывала в нём всё новые притягательные детали? И уж конечно, ничего не значили те странные мгновения, когда она ловила себя на мысли, что его тёмные, бездонные глаза могли бы стать последним, что она увидит в этой жизни — и это было бы… почти приятно.       Это. Ничего. Не. Значило.       С силой швырнув журнал на тумбочку, Гермиона резко перевернулась на другой бок. Одно она знала точно — его ответные чувства были абсолютно исключены. Рон просто не понимал, о чём говорил. Северус, по его ограниченному представлению, вообще не был способен на дружеские отношения — вот он и принял их лёгкое общение за нечто большее. Но она-то знала правду: мысль о ней как о возможном романтическом объекте никогда не посещала его разум. Если бы этому ледяному человеку вообще было суждено кого-то полюбить, уж точно не её — тощую заучку с вечно растрёпанными волосами и вечными чернильными пятнами на руках. Взглянуть хотя бы на Лили Поттер. Гермиона видела достаточно колдографий — между ними не было и не могло быть ничего общего.       Пальцы Гермионы впились в рыжую шерсть Крукшанкса. Полуниззл, обиженно фыркавший последние дни, наконец заурчал, выгибая спину под её ладонью.       — Ох, Крукс… — её шёпот растворился в тишине комнаты, пока перед глазами вновь всплывали судебные воспоминания.       Она видела всё. Видела, как Северус десятилетиями хранил верность той рыжеволосой девушке — он любил Лили дольше, чем сама Гермиона существовала на свете. Слышала, как он клялся Дамблдору в вечной любви. И он действительно пронёс это чувство до самого конца — даже когда лежал, истекая кровью на грязном полу хижины, даже сквозь её слёзы и мольбы держаться, его запёкшиеся губы шептали только одно имя. Лили.       Что-то болезненно сжалось у неё под рёбрами — то ли сердце, то ли все её внутренности — при воспоминании о той ночи. О его бледном, как мел, лице. О дрожащих пальцах, цепляющихся за её рукав. О том, как он, приняв её за призрак любимой, смотрел на неё с такой нежностью, что дышать становилось невозможно. Впервые в жизни она познала жгучую зависть к мёртвой женщине.       Гермиона зажмурилась, пытаясь представить этот взгляд на знакомом ей Северусе — здоровом, живом, с привычной язвительной усмешкой. Но воображение отказывалось соединять эти два образа. Она резко моргнула, прогоняя видения. Всё это было бессмысленно. Даже если бы все звёзды погасли, даже если бы прошло миллион лет — он никогда не посмотрел бы на неё так.       Только в те глухие ночные часы, когда мир за окном замирал в непроглядной тьме, а сон упорно бежал от её измученного сознания, её преследовали воспоминания о тёплом бархате его голоса, произнёсшего когда-то:       — Вы, Гермиона Грейнджер, невероятно очаровательны.

***

      Она повернула кран. Проведя руками по волосам, Гермиона сжала их, выжимая лишнюю влагу. Это был её первый душ за три дня, и даже такая простая вещь уже заставила её почувствовать себя чуть лучше.       Выйдя из душевой кабины, она остановилась перед зеркалом — заранее зачарованным, чтобы не запотевать. Несмотря на густой пар, наполнявший комнату, отражение перед ней было чётким, будто при дневном свете.       Гермиона пристально разглядывала девушку в зеркале. Та соответствовала всем стереотипам о недавно расставшейся с молодым человеком: красные, чуть припухшие от слёз глаза, тёмные круги под ними, тусклая, обезвоженная кожа. Даже волосы, хотя и чистые, выглядели безжизненно. Девушка опустила взгляд на своё тело, ущипнула кожу на животе и сжала губы — она похудела, несмотря на то, что Кричер исправно приносил ей еду трижды в день.       В такие моменты ей особенно не хватало маминой косметички. Гермиона редко пользовалась кремами и сыворотками, но сейчас готова была отдать что угодно за каплю средства для кожи вокруг глаз или хотя бы увлажняющую маску — чтобы снова почувствовать себя человеком.       Завернувшись в мягкое розовое полотенце, Гермиона открыла дверцу шкафчика и достала единственный тюбик увлажняющего крема — скромный, почти пустой. Медленно, почти механически, она распределила крем по лицу, затем по рукам и ногам, словно пытаясь стереть следы последних дней. Потом взяла расчёску, провела ею по влажным волосам и снова завернула их в полотенце, впитывая лишнюю воду.       Чай. Свежая выпечка. Хотя бы глоток воздуха. Мысли текли плавно, как будто мозг наконец разрешил себе желать чего-то, кроме бесконечного анализа прошлого. До конца лета оставалось совсем немного, и сидеть в четырёх стенах было попросту преступно. В памяти всплыла уютная кофейня неподалёку — там подавали тот самый сливовый пирог, рассыпчатый, с лёгкой кислинкой. А ещё там был сад за высокой каменной стеной, где можно было спрятаться от всего мира с книгой на пару часов.       Ободрённая этим маленьким планом — первым за долгое время, — Гермиона ещё раз промокнула волосы, глубоко вдохнула и вышла в коридор, уже чувствуя себя не такой разбитой, как утром.       И тут же замерла.       Прямо перед ней, не поднимая глаз от раскрытой книги, шагал Северус Снейп.       — О… — вырвалось у неё, и она тут же почувствовала, как жар разливается по щекам. — Простите… эм… извините.       Её сдавленное бормотание заставило его поднять голову. Он резко остановился, глаза чуть расширились, и в них мелькнуло что-то нечитаемое. «Боже, зачем я вообще заговорила?» — мысленно выругалась она. Он бы прошёл мимо, даже не взглянув, если бы она не привлекла к себе внимание. А теперь смотрел так… Хотя, по правде говоря, она даже не смогла толком разглядеть его выражение — слишком быстро опустила взгляд, охваченная жгучим смущением.       — Извините, — ещё тише пробормотала Гермиона, судорожно подтянув полотенце выше, и буквально проскочила мимо него к своей комнате.       Их извинения слились в неразборчивый шёпот — Северус что-то пробормотал в ответ, уже поворачиваясь к лестнице. Дверь захлопнулась, и Гермиона плюхнулась на кровать, запрокинув голову. Глаза закрылись сами собой, а в ушах стучало: тук-тук-тук — то ли его шаги, удаляющиеся вниз, то ли её собственное сердце, бешено колотившееся где-то в горле.       Это просто смущение. Только смущение. Ничего больше.       Но ком в животе не исчезал.

***

      Он едва кивнул Люпину, когда тот вернулся с Тедди, и стремительно скрылся в полуосвещённом подвале, который пока ещё с натяжкой можно было назвать лабораторией. Плотно прикрыв за собой дверь, он прислонился к ней спиной, провёл ладонью по лицу и глухо вздохнул. Десятилетия окклюменции, железного контроля над эмоциями — достаточно, чтобы обмануть самого могущественного тёмного волшебника в истории, — и теперь вот это? Растерялся при виде женщины — девушки — и превратился в жалкого, запыхавшегося школьника.       Её образ намертво врезался в память. Она была словно мираж: каштановые волосы, переброшенные через плечо, обрамляли лицо, а из распахнутой двери ванной клубился пар. Голые плечи, изящные ключицы, стройные бёдра, едва прикрытые коротким розовым полотенцем, и лёгкий изгиб груди…       Возможно, это было самое откровенное видение, которое ему довелось увидеть за всю жизнь. И, чёрт побери, разве это не выглядело одновременно и восхитительно, и постыдно?       И единственное, за что он ещё мог благодарить судьбу — что она не заметила того, что наверняка читалось в его глазах.