Цветы и мечты

Утро было тихим, как дыхание сна, и аллея тонула в золотистом свете. Сквозь густую листву деревьев пробивались солнечные лучи, и казалось, будто кто-то рассыпал по земле мелкие крупицы янтаря. Воздух был пропитан ароматом влажной травы и лёгким шорохом листьев, а где-то вдали перекликались птицы. Мицури и Гию шли неторопливо. Её лёгкое платье чуть касалось подола его плаща, и каждый их шаг звучал в унисон – тихо, будто сама природа хотела слушать их разговор. — Скажите, господин Томиока, — нарушила она молчание, — отчего вы избрали столь необычное дело? Быть торговцем цветами… для мужчины это звучит непривычно. Он посмотрел на неё внимательно, с тем особенным спокойствием, что свойственно людям, много пережившим. — Возможно, потому, что я не искал богатства, — произнёс он наконец. — Я искал покой. Она слегка улыбнулась. — Покой среди цветов – это звучит почти поэтично. — Поэтичнее, чем вы думаете, — ответил он с лёгкой тенью грусти. — Когда я был ребёнком, мы с матерью жили в крохотной хижине у самого края города. Дом наш был ветхий, но всё вокруг цвело. Мать любила цветы так, будто в каждом из них жила душа. Она часто говорила: «Если слушать внимательно, можно услышать, как они дышат». Мицури слушала затаив дыхание. — Она, должно быть, была замечательной женщиной. Он кивнул. — Да, мисс Мицури. Замечательной и сильной. Она одна растила меня, работала в чужих домах, собирала травы для аптекаря. И всё же, несмотря на усталость, каждое утро шла на луг. Я помогал ей – носил корзины, перебирал лепестки. Иногда она смеялась и говорила, что однажды у нас будет своя лавка. Не богатая, не пышная, а просто уютная, где пахнет землёй, солнцем и дождём. Он на миг умолк, и шаги их замедлились. — Когда она заболела, лавка уже почти была готова. Доски пахли свежей сосной, на стенах висели венки из лаванды… Она мечтала открыть её в первый день весны. Но весна пришла без неё. Мицури невольно отвела взгляд. — Простите… я, наверное, коснулась чего-то болезненного. — Не стоит извинений, — мягко произнёс он. — Я благодарен, что вы спросили. Ведь если молчать о тех, кто был дорог, – это всё равно что предать их. Я продолжил её дело, потому что иначе не смог бы смотреть на себя. Он улыбнулся чуть-чуть, будто через боль. — В мою лавку редко заходят знатные дамы. Их привлекают большие магазины, где каждый цветок стоит как ювелирное украшение. А ко мне приходят другие – те, кто ищет не роскошь, а простоту. Иногда нищие женщины приносят мне одну монету и просят хоть веточку розмарина. И я не беру с них платы. Пусть уходят с ароматом надежды. Мицури смотрела на него с каким-то новым чувством. В его словах не было жалобы – только тихое достоинство. — Вы удивительный человек, — прошептала она. — Я и не думала, что за цветами может скрываться столько силы. — А вы – удивительная слушательница, — ответил он просто. — В наши дни это редкость. Она смутилась, опустив глаза, и лишь теперь заметила, что солнечный свет стал ярче. Тени сократились, и воздух наполнился дневным теплом. — Уже полдень… — тихо сказала она. — Мне пора домой. Отец ждёт. Он слегка поклонился. — Благодарю за прогулку, мисс Канроджи. Это утро станет одним из тех, что не стираются из памяти. Она сделала реверанс и, чуть замедлив шаг, пошла прочь по залитой солнцем аллее. Но едва ветер донёс до неё тихое «Прощайте», сердце Мицури странно кольнуло.

***

Дверь её дома была приоткрыта. Внутри стояла знакомая прохлада – аромат трав, сухих корней, отваров. За столом в мастерской сидел отец. Его седые волосы блестели на свету, а перед ним лежали раскрытые книги, чернильница и кипа записей. — Наконец-то ты вернулась, моя девочка, — сказал он, не поднимая глаз. — Я уж думал, ты уехала на край света. Где же ты была? Мицури замешкалась. — Я… просто немного гуляла, — ответила она, стараясь говорить непринуждённо. — Воздух сегодня чудесный. — Гуляла? — отец поднял голову. В его взгляде не было строгости, только забота. — Вот как… ну что ж, прогулка – это полезно. Но помоги-ка мне прибраться здесь, а то я весь день только и делаю, что роюсь в бумагах. Они вместе прошли в мастерскую. На полках громоздились сосуды с настойками, на столе – рассыпанные травы, стеклянные пробирки, засохшие листья. Солнечные лучи падали через окно, играя на стёклах. Мицури принялась складывать травы в корзинку, когда отец вдруг сказал: — Знаешь, сегодня ты особенно напомнила мне твою мать. Она замерла, держа в руках пучок мяты. — Маму? — Да, — кивнул он и улыбнулся, но в его глазах блеснула печаль. — Такая же была – весёлая, светлая, с глазами, в которых будто весна живёт. Мицури не ответила, и он продолжил, тихо, будто боялся, что слова спугнут воспоминания: — Она была из знатной семьи. Не знаю что привлекло ее во мне – простолюдине, но она начала со мной общаться. Её семья не одобрила бы знакомства с простым лекарем. Но она не слушала. Тайком сбегала из дома, приходила ко мне в сад. А я… я однажды рискнул пролезть через окно в её комнату. Он усмехнулся, но глаза его затуманились. — Когда всё открылось, её родители велели ей забыть обо мне. Грозили, что изгонят. Но она не могла… сбежала со мной. Мы построили этот дом. Она смеялась, говорила, что счастлива и без роскоши. Голос его вдруг стал глухим. — А потом пришла болезнь. Она слабела с каждым днём. Я умолял её позволить обратиться к её родителям. Они богаты – могли бы помочь. Но она лишь покачала головой. «Я для них мертва, — сказала. — Пусть лучше так». Мицури не выдержала и отвернулась, чтобы скрыть слёзы. Отец же сидел, не глядя на неё. — Я до сих пор виню себя, — прошептал он. — Если бы не я, она бы не ушла из дома. Если бы не я, не умерла бы в бедности. А теперь я живу только ради тебя, Мицури. Ты – мой свет, мой воздух. Я не вынесу, если когда-нибудь потеряю и тебя. Она стояла к нему спиной, и по её лицу тихо катились слёзы. Одна скользнула по щеке, упала на ладонь. Потом она повернулась, оставила травы на столе и шагнула к отцу. В одно мгновение обвила его руками и прижалась к нему, как в детстве. — Отец… — выдохнула она, дрожа. — Я никогда вас не оставлю. Никогда. Не плачьте больше. Я помогу. Канроджи старший замер, потом медленно поднял руку, погладил её по волосам и поцеловал в лоб. — Ты похожа на неё больше, чем сама думаешь, — прошептал он. — Но теперь иди. Отдохни, дитя. Сегодня ты… особенно красива. Мицури неловко улыбнулась, утирая слёзы. Она вышла из мастерской и пошла в свою комнату. Свет ложился на стены, а за окном ветер тихо шевелил занавески. Девушка села на кровать, сжав подол платья. Всё, что услышала, гремело в её душе, как отголосок далёкой грозы: рассказ отца, воспоминания о матери, взгляд Томиоки, его тихий голос. Она подняла глаза к окну. Небо было цвета меда, а где-то вдали, за крышами, таял последний луч солнца. И тогда Мицури поняла, что этот день изменил всё. Что-то едва уловимое, но живое – как дыхание цветов, о которых говорил Томиока, – проснулось в ней.

***

С тех пор, как отец рассказал ей ту историю, дни Мицури стали иными – будто что-то тихо сдвинулось в самой ткани её сердца. Каждое утро, когда туман ещё не рассеивался над крышами, она ловила себя на мысли, что ждёт встречи с Томиокой – того утреннего часа, когда он появляется на рынке среди благоухания цветов и лёгкого шороха корзин. И встречи действительно стали чаще. Сначала случайные – будто бы случайные, – потом уже ожидаемые, обговорённые взглядом, едва заметным кивком. Иногда они шли вдоль садов за старой площадью, где деревья склоняли ветви, и свет пробивался между листьями мягкими золотыми струями. Иногда Мицури приходила к лавке, где Томиока занимался цветами. Там, в тишине, наполненной ароматом земли и влажных стеблей, она увидела, как он работает. Гию стоял у длинного деревянного стола, заваленного охапками пионов, гвоздик, лаванды и каких-то ей неизвестных трав. Его движения были спокойны и точны – ни одного лишнего. Он осторожно срезал увядшие кончики, будто боялся причинить боль живому существу, а затем опускал стебель в широкую вазу, где вода отражала мягкий свет окна. — Не стоит держать ножницы слишком крепко, — произнёс он, заметив её взгляд. — Цветок чувствует, когда к нему прикасаются с грубостью. Мицури, немного смутившись, протянула руку к бутону розы, стараясь повторить его движения. — Вот так? — спросила она тихо. Он подошёл ближе, поправил её ладонь. — Нежнее, — сказал он, почти шепотом, и улыбнулся. — С ним нужно обращаться, как с тем, кого не хочешь потерять. Мицури засмеялась, чувствуя, как щеки её вспыхнули. — Мне кажется, у вас даже цветы слушаются, господин Томиока. — Возможно, потому что я не приказываю им, — ответил он спокойно. — Я просто помогаю им цвести дольше. Потом он показал ей, как нужно делать срез наискось, чтобы вода лучше питала стебель, как различать запахи свежих и уже уставших цветов. Они перебирали лепестки, сравнивали оттенки роз – от бледно-персикового до густого алого. — Этот сорт, — сказал он, поднося к её лицу один из бутонов, — называют «Дыхание утра». У него лёгкий аромат, почти неуловимый. Мицури закрыла глаза и вдохнула – воздух словно наполнился чем-то хрупким, сладковатым, что вызывало воспоминание о детстве, о материнских руках, о весне. — Прекрасно, — прошептала она. — Цветы – это память, — сказал он. — Они живут недолго, но каждый цветок что-то напоминает. Иногда – то, чего мы не хотим забывать. Слова его будто отозвались где-то внутри. Она посмотрела на него долгим, тихим взглядом – в нём было и благодарность, и то самое чувство, которое ещё не осознано, но уже живёт. С того дня Мицури стала приходить чаще. Иногда приносила пирожки, иногда просто стояла и наблюдала. Отец, казалось, всё понимал: он смотрел на неё внимательнее, чем прежде, но не задавал ни одного вопроса. В его взгляде было что-то доброе, смирённое – может быть, память, может быть, прощение. А город тем временем жил своим размеренным ритмом: торговцы выкрикивали цены, мальчишки носились с корзинами, ветер гнал по мостовой лёгкие лепестки, словно не желая отпускать весну. И в этом мирном шуме было что-то успокаивающее: казалось, сама жизнь дарит им передышку – до тех пор, пока солнце не скроется за крышами и вечер не окрасит всё вокруг в мягкое золото. И тогда, когда они прощались у калитки, Гию нередко говорил: — До завтра, мисс Канроджи. И она отвечала, чуть улыбаясь: — До завтра, господин Томиока. А в груди её оставалось чувство – лёгкое, тревожное, нежное, как аромат тех цветов, что она держала в руках.

***

— Отец, — тихо произнесла Мицури, прерывая размеренное звяканье посуды. Они обедали в скромной столовой, где на старом дубовом столе стояли лишь миска мёда и тёплый хлеб, что принесла семья Камадо. Солнечный луч, пробившийся сквозь полупрозрачные занавески, мягко ложился на их лица. В воздухе стоял лёгкий аромат воска и свежей выпечки. Отец, погружённый в свои мысли, поднял брови и вопросительно посмотрел на дочь. — Что такое, милая? — спросил он, осторожно ставя нож. — Кто были мои бабушка и дедушка… со стороны матери? — неуверенно произнесла Мицури. — Ты ведь говорил, что они были богаты и знатны. Он замер. Его взгляд на миг застыл, словно в нём вспыхнула тень прошлого, давно похороненного. — Почему ты вдруг спрашиваешь об этом? — тихо произнёс он. — Я просто… — она вздохнула, — я думала… может быть, если они ещё живы, я могла бы… сказать им, кто я. Сказать, что я их внучка. Может быть, они не отвернутся. Может, помогут нам. Отец долго молчал. Затем, тяжело подняв глаза, ответил: — У твоей матери было доброе сердце. Но её родители… люди иные. Высокомерные, холодные, гордые. Она ушла от них ради любви – ради нас. И за это они отвернулись от неё навсегда. — Но ведь нельзя навсегда забыть собственного ребёнка, — прошептала Мицури. — Может быть, увидев меня, они… изменятся? Он слабо улыбнулся, устало и грустно. — Бывает, что сердце, окаменевшее однажды, уже не знает тепла. Но если ты так хочешь… Я скажу тебе то немногое, что помню. Он на мгновение прикрыл глаза, будто вызывал в памяти далекий образ. — Её звали Вероника… Вероника Лавлейс. А твою бабушку – Беатрис. Мицури затаила дыхание. Эти имена звучали для неё как из книги – звонкие, величественные, будто из иного мира. — Лавлейс… — повторила она, словно пробуя фамилию на вкус. — Я запомню. — Только будь осторожна, солнце мое, — добавил отец, глядя на неё пристально. — Не всякая надежда приносит утешение. И не всякая дверь, что откроется, ведёт к добру. Но Мицури уже не слышала этих слов. В её душе разгорался тихий, упрямый огонёк надежды. Пусть шансы ничтожны, но ведь ноль – не есть конец. Она должна попытаться. Ради себя. Ради отца. После обеда она поспешно собрала небольшую сумку – будто просто собиралась на прогулку. — Я скоро вернусь, отец, — сказала она, улыбаясь. — Немного подышу воздухом. Он кивнул, хотя взгляд его стал тревожным.

***

Цветочная лавка Гию утопала в свете полудня. Воздух был густ от запаха воды, трав и сладких бутонов. Сквозь открытую дверь тянуло прохладой, и где-то позвякивали стеклянные вазы. Гию стоял у прилавка, поливая хрупкие фиалки, когда услышал тихий шаг. Он поднял голову и улыбнулся. — Добрый день, мисс, — произнёс он с лёгким удивлением. — Я уж думал, сегодня вас не увижу. — Добрый день, господин Томиока, — ответила она, подходя ближе. — Вы снова окружены своими подданными. Он рассмеялся. — А как иначе? Без них в доме стало бы слишком тихо. Они разговорились, как старые друзья. Мицури стояла у стола, наблюдая, как он осторожно меняет воду в вазах, подрезает стебли, сортирует букеты. За прилавком виднелась узкая дверь, ведущая в небольшую комнату – его жилище. Всё в нём дышало простотой: деревянные стены, книги на полке, несколько засушенных венков. Казалось, сам воздух там пропитан ароматом роз и лаванды. — Вы ведь живёте здесь? — спросила она, осматриваясь. — Почти, — ответил он с улыбкой. — Ночью цветы спят, а я сторожу их сны. Мицури тихо засмеялась, но тут же посерьёзнела. — Скажите, господин Томиока… знакома ли вам фамилия Лавлейс? Он удивлённо поднял брови. — Лавлейс? — переспросил он. — Кажется, слышал когда-то… Но не могу припомнить, где. Почему вы спрашиваете? — Это, возможно, моя родня, — призналась она. — Моя мать была из этой семьи. А я… я хочу их найти. Может быть, они помогут нам с отцом. И мне с учебой, может быть. Он посмотрел на неё внимательно. — Аристократы? — Наверное, — сказала она, чуть смутившись. "Хотелось бы хоть раз почувствовать, каково это — жить без нужды. В роскошных платьях, среди света и шелка… Но сказать в слух это не осмелится." Она подняла взгляд, в котором отражалось утреннее небо. — Вы думаете, они примут меня? — Не знаю, — сказал он. — Но я могу расспросить. В лавках бывает всякий народ. Наверняка кто-то слышал об этой фамилии. Мицури просияла. — Вы бы сделали это для меня? — Конечно, — ответил он. — Завтра уже что-нибудь узнаю. В порыве благодарности она не удержалась и обняла его. Её руки дрожали, дыхание сбилось. И только спустя мгновение она осознала, что сделала. Отпрянула, смутившись. — Простите! Я не хотела… Гию, сам удивлённый, покраснел, но тихо сказал: — Ничего, мисс Мицури. Некоторое время они стояли молча, слушая, как за окном шелестят листья и по мостовой проезжает телега. Потом он, чтобы разрядить неловкость, показал ей новые сорта: — Видите эти белые? Это жасмин. Он любит влагу и прохладу. А вот те, розовые, предпочитают солнечный свет. У каждого – свой нрав, как у людей. Она улыбнулась. — Тогда вы, должно быть, знаете, какие цветы я люблю? — Думаю, да, — ответил он тихо. — Те, что живут дольше остальных, даже если их сорвать. Они снова разговаривали почти час – о цветах, о погоде, о жизни. И только когда тени вытянулись по полу, Мицури взглянула в окно и поняла, что день уже клонился к вечеру. — Мне пора, — сказала она, неохотно поднимаясь. — До завтра, мисс Мицури, — произнёс он с лёгким поклоном. — До завтра, господин Томиока, — ответила она, и, выйдя на улицу, ещё долго оглядывалась, пока лавка не скрылась за углом. В её сердце жила надежда – завтра она, быть может, узнает что-то о своей родне. А пока – ей казалось, что где-то там, среди благоухающих цветов, уже расцвело нечто новое. Мицури отошла от лавки, и тёплый воздух вечернего рынка коснулся её лица, словно лёгкое дыхание. День клонится к закату, и солнце, спускаясь всё ниже, окрашивало улицы в золотистые тона. Аллея была оживлена: продавцы сворачивали свои прилавки, дети бегали с корзинами, женщины выбирали последние букеты. Мицури шла медленно, словно в полусне, вслушиваясь в звонкие голоса, в шелест листвы, в шорох платьев, что тянулись по мостовой. Иногда она останавливалась у чужих прилавков – то у лавки пряностей, где пахло корицей и тёплым мёдом, то у женщины, продающей ленты и вышивки. Её глаза блестели, как у ребёнка, перед которым открылся волшебный мир. Немного дальше, ближе к площади, стояли цветочные прилавки богачей. Там толпились молодые барышни – из тех, у кого даже жесты полны изящества. Их платья, пышные и лёгкие, переливались в лучах солнца всеми оттенками роз и жемчуга. На шее у одной из них сверкал крупный изумруд, у другой – нить жемчуга, едва касающаяся фарфоровой бледной кожи. Их тонкие перчатки, хрупкие зонтики, шелковые ленты – всё казалось отражением иного, недосягаемого мира. Мицури не могла отвести взгляда. Она ловила каждое движение, каждую улыбку, как если бы хотела запомнить всё – походку, осанку, блеск в глазах. "Неужели когда-нибудь и я… смогу так же идти по рынку, а продавцы будут склонять головы?" – думала она, и сердце её сладко замирало. Она представляла, как её встречают где-то у особняка – высокий дом с колоннами, каменные ступени, сад, где пахнет лилиями. Слуги почтительно открывают двери, а навстречу выходит благородная дама с мягким лицом и тихим голосом – её бабушка, миссис Беатрис Лавлейс. "Ты — внучка моя…" — говорит она с улыбкой, — "Сколько же лет я ждала тебя, дитя." И Мицури, в своём воображении, склоняется в лёгком реверансе, чувствуя, как слёзы счастья блестят на её ресницах. Она видела себя в прекрасных платьях – цвета небесной лазури, украшенных кружевом и светлым шёлком. Видела, как драгоценные камни переливаются на её запястьях. Как за столом из тёмного дерева ей подают чай с лепестками ромашки. Мечты кружили голову. Мир вокруг будто растворился – прилавки, крики торговцев, уличная пыль – всё померкло. Она шла, почти не замечая дороги, и лишь тёплый ветер, играющий в её волосах, возвращал её к реальности. На мгновение ей стало страшно – что если всё это навсегда останется только грёзой? Но тут же она выпрямила плечи и сжала руки. "Нет. Я найду их. Я должна. Ради отца. Ради матери." Так, с тихой решимостью и сиянием в глазах, она свернула на узкую улицу, ведущую домой. В её душе всё ещё звенела музыка рынка, но теперь к ней примешивалось другое – лёгкий, неясный трепет будущего.