Русалки

Весь оставшийся вечер Катька лечила малиновую задницу брата, а он рыдал. Никак не мог успокоиться — у лесника была такая тяжелая рука, что искры из глаз летели. Артем уже попадался ему до этого, и после всегда благодарил Бога, что его лупит мать, а не отец. Женская рука всё-таки легче. А Никодим еще и впал в ярость. К счастью, основную ее часть приняла на себя труба, а не Артемова задница, а то бы он и вовсе до дома не дошел. И так еле доковылял, так и не переставая плакать. И только когда увидел у калитки Олеську, быстро проглотил слезы и постарался держаться. А еще встал, как вкопанный, и дальше не шел: рожа-то заплаканная, стыдно перед девицей. Но Олеська то ли поняла что к чему, то ли просто — взяла и побежала домой. Только после этого Артем кинулся к сестре и расплакался у нее на плече. Потому что задница горела огнем и острыми иглами, а еще жаль было сказочного удовольствия, которое удары лесника разбили, как хрустальную вазу. Артем-то надеялся мечтать потом бесконечно, вспоминая, как Олеся мучительно его щекотала — и в то же время так сладко. А теперь что вспоминать? Горящие ягодицы? Артем рыдал до икоты от этой обиды. Правда, потом воспоминания о боли как-то растаяли сами собой, зато то, как его пытали Олеськины ручки, он еще и приукрасил в мечтах, но это уже после. А пока Артем лежал на кровати в их общей с сестрой комнатушке и мучительно вздрагивал от каждого прикосновения лечебных примочек на травах. А потом и от мази. Но Катя была очень нежна и осторожна, поэтому Артем корчился больше для того, чтобы она больше его пожалела. И она, конечно, жалела. Хорошо еще, что Никодим никогда не болтал, особенно если сам наказывал провинившегося. Иначе и от матери бы влетело, а Артем не уверен был, что выдержал бы ещё одну экзекуцию. Опять навернулись слезы, он снова собрался плакать, но тут в комнату тихо вошла Олеся. Артем тут же с ужасом закрыл одеялом свой голый зад, но девчонка только хихикнула, прошла внутрь, взяла стул, поставила его так, чтобы сесть спиной, так и уселась. Выложила на стол вишневую лаковую коробочку и небольшой флакончик духов. Все же исполнила, что обещала. И пусть духи оказались всего лишь пробником, а набор косметики она и так собиралась подарить Кате на день рождения, но та не обиделась. Она давно привыкла к лисьей натуре подруги и все равно любила ее. А уж как любил Олесю Артем — это отдельная песня. У него даже боль прошла, и он сладко уснул под милое воркование сестры и своей возлюбленной.

***

Впрочем, в подобные приключения, как сегодня с трубой, Артем попадал постоянно. С ним вечно что-то случалось — он будто нарочно злил свою мать, хотя, видит Небо, боялся этого, словно огня. И все равно творил глупости — будто черт подбивал. Каждую неделю ему стабильно влетало, а то и не раз, но несколько случаев своих «попадалок» он запомнил особенно. Такие глобальные казусы случались с ним раз в три года, поэтому они с сестрой между его всхлипываниями и слезами все же хихикали из-за того, что сбылось очередное «пророчество». Артем это так уже называл, они даже поспорили с Катькой, что в пятнадцать лет ничего не случится, но сестра, хоть и слыла атеисткой и не верующей в судьбу, но сказала, что нет, случится. И точно — случилось, как раз перед самым днем рождения Артема. Буквально через неделю ему должно было исполниться шестнадцать, и все же он влип. А сейчас сам не понимал, что его потянуло в эту трубу. Вот как не верить после такого в рок или духов? Даже у сестры в душе шевельнулось сомнение. А началось все с трех лет. Мама тогда еще жила со своим любовником, — Артемовым законным отцом, — и вот однажды они отправились в отпуск — в кемпинг. Шли целой толпой туристов, было весело, жгли костры, пели песни под гитару, и мать даже была счастлива. Но потом они с отцом сильно поссорились, и, как Артем узнал после, как раз из-за него. Потому что он спал с ними в палатке и ночью часто просыпался от жары или от комаров, не давая родителям спокойно расслабиться. Мать сама рассказала это Артему, как-то в сердцах выпалив, что он вечно ей по жизни мешает. Будто проклятье от его отца. С тех пор, как появился Артем, матери никак не везло в любви. Она никак не могла найти себе пару, хотя знакомства были, и даже свидания, но все обычно заканчивалось фиаско. То Артем заболеет, то еще что-нибудь натворит, и личная жизнь матери постоянно срывалась. Но первым ушел любовник — то есть, отец Артема. Нашел себе женщину старше со взрослыми детьми, с ней и остался. А про Артема забыл. Зато мать постоянно напоминала о нем, а то, что отец ее бросил именно из-за Артема, постоянно кидала в упрёк. Особенно когда била. Потом, правда, всю ночь рыдала на кухне, зато утром становилась мягче и даже смотрела на сына будто бы с извинением. Но может это только казалось. В том кемпинге мать впервые отхлестала Артема с такой яростью, что он чуть не умер от страха. Хотя она никогда не была с ним особенно ласкова — просто исполняла свои материнские обязанности, как могла, а всю любовь дарила отцу. Артем это запомнил, хоть с родителями особо не жил: рос с бабушкой — она в соседнем доме жила. Но в то лето она захворала, Катьку отправили в лагерь — тоже впервые, а Артема матери пришлось взять с собой в поход. Там он, естественно, по традиции заболел, схлопотав сначала солнечный удар, потом едва не утонул, за что тоже получил хороший шлепок по заднице. А поскольку наглотался воды из озера, то у него скрутило живот, и пришлось даже везти его в местную больницу. В общем, материн отдых он хоть и нехотя, но сильно испортил. И отец стал психовать. В итоге под конец похода они с матерью уже были как кошка с собакой, а Артем получал затрещину одну за другой, даже от отца. Хотя тот всегда был каким-то отстраненным и не лез в воспитание, будто Артем и не сын ему вовсе, но тут и он начал драться. Артем хоть и маленький был, но душой понимал, что с его семьёй творится что-то не то. С другими детьми отцы играли, матери их ласкали, а у Артема какая-то жуть была, а не жизнь. Он даже старался держаться подальше от палатки родителей и играть с другими, но и там то обжигался, то объедался, то падал и разбивал себе лоб или колено. И только последняя неделя похода прошла на удивление спокойно. В лагере поселились три нимфы. Это Артем уже после их так прозвал, когда подрос. А поначалу он думал, что они русалки. Три прекрасные девы — блондинка, брюнетка и рыжая, — все три изящны, грациозны, словно газели, и с длинными прекрасными волосами. Артем тогда впервые влюбился, причем сразу в трех. Он целыми днями играл как можно ближе к их палатке и наблюдал, восхищаясь. Ему было всего три года, но он уже понимал, что такое женская красота. Даже ночью спокойнее спал, хоть мать и отец постоянно копошились рядом. Тогда он еще не понимал, почему, но это ему совсем не мешало. Он засыпал с воспоминаниями, как эти три девы купались, как общались друг с другом, как хохотали и обнимались, как подмигивали ему, если замечали, что Артем смотрит на них, и тот уже тогда впервые начал краснеть. А уж если они проходили мимо, и подол их платьев случайно касался его обнаженного торса, он млел от счастья. Но однажды девушки уехали в город, и их палатка весь день пустовала. К вечеру Артем начал скучать, и его посетила идея. Он решил залезть в их жилище и осмотреться там. Ну, просто так, тем более в передней стенке палатки была дырочка для кота — специальная. Кот тоже путешествовал вместе с девушками, а сейчас просто дремал в палатке. Артем увидел это, когда заглянул туда как раз через заветную дырочку. А потом полез в нее сам. С трудом, но протиснулся. Сначала долго гладил кота — большого, черного, будто он был кот Баюн. В палатке и антураж был какой-то сказочный — деревянные фигурки и талисманы, которые девушки покупали на экскурсиях, пучки сушеных трав, красивые гребешки для волос, флаконы с косметикой (Артему они показались волшебными зельями). Он любил слушать сказки — бабушка постоянно их читала и много с ним занималась — поэтому он рос сообразительным, уже хорошо разговаривал и многое понимал. Но пока ему показалось, что он попал в сказочную избушку. Он даже подремал там вместе с котом. А когда пришла пора идти к себе, он похитил один гребешок и пакет с конфетами. Пока он сидел в палатке, половину конфет уже слопал, остальные решил взять с собой. А русалки наколдуют еще. Артем в последний раз ласково погладил кота, подполз к дырочке, выставил сначала пакет с гребешком и конфетами, потом полез сам. У него и влезть-то получилось не сразу, теперь тоже пришлось помучиться. Полез он головой вперед, а когда уже высунулся плечами и грудью, понял, что руки зажаты, а хоть одна бы не помешала, чтобы вытащить тело наружу. Пришлось лезть обратно и менять тактику, но тут послышались голоса хозяек палатки. Артем перепугался до пота, стал скорее высовываться из дырки, как есть, и застрял окончательно. К тому же девушки уже оказались перед ним. Ой… — Кто это тут у нас? — рыжая русалочка присела на корточки и улыбнулась Артему (слава Богу, ласково). — Воришка? — она кивнула на сверток с конфетами, которые Артем предварительно выставил, прежде чем лезть самому. Девушка покачала головой с деланной строгостью. — Ох… А разве можно брать чужое и заходить в дом без спроса? Артем послушно помотал головой, соглашаясь, что нет, а сам все смотрел на босые ступни девушки, которые сейчас красовались прямо перед его носом. Ногти были накрашены, кожа тонкая, розоватая, в милых рыжих веснушках. Он даже забыл, о чем речь. — Эй, — его тронули за плечо. — Слышишь меня? — касание оказалось щекотным, Артем зажался и захихикал. — Воришка боится щекотки, — по-доброму рассмеялись девушки. — Так давайте накажем его. Артем не успел опомниться, как по его голой спине и плечам забегали легкие девичьи пальчики. Он тут же зашелся заливистым смехом, начав пищать и вертеться, особенно когда пальцы переместились на его беззащитные грудь и живот. — И-и-и-и-и-и-и-и!!! И-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!!! Ха-ха-ха-ха-а-а-а-а!!! Стало невыносимо щекотно, а еще Артем осознал, что совершенно беспомощен. Руки он так и не вытащил, тело было открыто, ибо он бегал в одних только шортах, и девушка беспрепятственно щекотала его во всех уязвимых местах, вызывая все новые визги и смех. — Ой, как мы боимся щекотки, — приговаривала она, щекоча его нежно и ласково, как ребенка, но именно от этого он и умирал. Ласковые касания были особенно невыносимы, они мучили так, что темнело в глазах. Артем хохотал, не переставая, но, к счастью, не задыхался, поэтому страшно не было. Хотя он знал по бабушкиным сказкам, что русалки могут защекотать до смерти. Правда, когда внутри палатки его щиколотку обхватила легкая рука, а потом и другую, и пальцы забегали уже по голым стопам, вот тут и начался настоящий кошмар. — И-и-и-и-и-и-и-и-и-и!!! Секотна!!! Секотна!!!— истерически заорал Артем, начав извиваться как угорь. — Я больсе не буду!!! И-и-и-и-и-и!!! И-хи-хи-хи-и-и-и-и!!! — Уверен? — красавица спереди защекотала его шею, и Артем с визгом зажался. — И-и-и! Кх-х-х-х-х… И-хи-хи-хи!!! Спасите!!! Я, чеснае слово, не буду!!! — Прямо слово даешь? — а Артем расхохотался во все свои детские легкие, потому что помимо мучительной щекотки спины, в палатке пальцы начали бегать не только по пяткам, но и по всем ногам. — А-А-А-А-А!!! СЕКОТНА!!! ПЛАСТИТЕ, ЛУСАЛОЧКИ!!! И-ХИ-ХИ-ХИ!!! ПЛАСТИТЕ!!! ПОМИЛУЙТЕ!!! Все три девушки разом рассмеялись, и щекотка закончилась. Артемку вынули из дыры, пообнимали, потискали, а потом отпустили и даже отдали ему пакет с его трофеями. Он ушел от девушек полный решимости рассказать бабушке, что русалки бывают добрыми. А после ему всыпала мать. Во-первых, он пропадал, и она его обыскалась, а потом догадалась, что он лазил в чужую палатку. Ей даже подсказали, что он что-то стащил, а поскольку в семье уже был один вор — старший брат матери и он даже сейчас сидел, та не на шутку перепугалась и всыпала сыну так, что тот голос сорвал, как орал. А еще от испуга — так сильно его еще никогда не наказывали. Отец, кстати, держал и даже не пожалел. А мать лупила огромной охапкой крапивы, поэтому досталось не только заднице, но спине и ногам. В эту ночь Артем совсем не мог спать, чем взбесил мать еще больше, и они с отцом снова погрызлись, хотя неделю у них была почти что идиллия. А утром исчезли нимфы. Место, где стояла их сказочная палатка, оказалось пустым. Артем проплакал до самого вечера, лежа на этом месте и не желая вставать. Все думали, что он до сих пор рыдает от наказания, а он впервые потерял свою любовь. Даже три сразу. Целых три шрама на сердце — это ужасная боль.