Пустое утро

Запах настоящего кофе – густого, терпкого, с нотками почти забытой роскоши – смешивался с дымком дорогих папирос «Казбек» и сладковатым ароматом поджаренного на сливочном масле белого хлеба. Майор Марков, облаченный в мягкий, темно-бордовый халат из шелка (трофейный, японский), неспешно трапезничал в столовой своего казенного, но обставленного с поразительным для глухомани комфортом дома. На столе, покрытом белоснежной скатертью с мережкой, стояло настоящее пиршество, немыслимое за колючкой «Рудника №7»: Кофе: Дымящаяся чашка тонкого фарфора с золотой каемкой. Яичница-глазунья: Два крупных желтка, как солнца, на белоснежном белке, подрумяненные края. Бутерброды: Ломтики свежего, еще теплого «кирпичного» хлеба, густо намазанные сливочным маслом и украшенные рубиновыми зернами кеты (не селедки, фу!). Сыр: Несколько ломтиков настоящего голландского сыра. Варенье: Маленькая розетка с вишневым вареньем, темным и блестящим. Сервировка: Серебряные нож и вилка, хрустальная солонка, фарфоровая сахарница с щипцами. Марков отломил кусочек хрустящего хлеба с икрой, медленно прожевал, наслаждаясь взрывом солоноватой свежести во рту. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по просторной комнате: добротная мебель (не лагерный ширпотреб!), книжный шкаф с томиками классиков (он регулярно читал), тяжелые портьеры на окнах, приглушающие утренний свет. Здесь было тихо, тепло, сытно. Островок цивилизации, выстроенный на костях и страхе. Именно в этот островок он и планировал поселить ее, испуганную заиньку. Мысль о хрупкой пианистке, дочери "врага народа", заставила его губы растянуться в едва уловимой улыбке. Он представил ее здесь, за этим столом, услаждающую его взгляд. Не в рваной зэковской робе, конечно. Что-нибудь… приличное. Скромное шелковое платье, может быть. Волосы – да, эту великолепную косу обязательно распустить, пусть волна струится по плечам. Он мысленно видел, как ее тонкие пальцы, привыкшие к клавишам, берут фарфоровую чашку. Как она робко откусывает кусочек бутерброда. Как ее большие, испуганные, но такие выразительные глаза озирают его владения. "Обязательно будет хорошо себя вести," – подумал Марков с ледяной уверенностью, отпивая глоток кофе. "Когда поймет, что альтернатива – не дом начлага, а общий барак, цинга, лесоповал и грязные лапы уголовников… когда поймет, что ее жизнь висит на одной моей прихоти… О, она будет шелковой. Умная девчонка. Пианисточка." Он представил вечера. Тишина. Она за роялем – настоящим, не лагерным огрызком. Шопен, может быть. Или что-то легкое, приятное. Он будет сидеть в кресле, курить, слушать. Смотреть на нее. Наслаждаться своей победой, своей собственностью, своей жемчужиной, вырванной из навоза лагеря и отполированной до блеска его волей. А Штольман? Штольман будет гнить где-то в карцере или уже в безымянной могиле, раздавленный системой, которой он наивно служил. Марков мысленно поймал взгляд Анны – полный страха, покорности, а может быть, со временем, и благодарности за спасение? Нет, благодарность не обязательна. Достаточно покорности. "Да, она будет себя хорошо вести," – повторил он про себя, с аппетитом отрезая кусочек сыра. "У нее просто не будет другого выхода. А здесь… здесь у нее будет тепло, еда, безопасность. Искусство. Все, что нужно такой… пианистке." Он мысленно подчеркнул это слово, наслаждаясь его барским, чуть ироничным оттенком в контексте лагеря. Его дом станет ее позолоченной клеткой, а он – единственным зрителем ее концертов. Идеальная компенсация за все неприятные эмоции, которые она и этот дурак Штольман ему доставили. Он доел сыр и потянулся за папиросой. Завтрак удался. Будущее виделось ясным и приятным. Как аромат настоящего кофе в его теплом, безопасном доме. Едва холеный Марков, уже переодетый в свою безупречную форму НКВД с синими петлицами и в меховой «пилотке», ступил на раскисший от грязи и талого снега плац, как к нему почти бегом направился начальник охраны Петренко. Лицо Петренко было землистым, пот стекал по вискам, несмотря на холод. За ним семенил тот самый молоденький конвоир, Пашка, который выглядел так, будто его только что вытащили из ледяной воды – трясся мелкой дрожью, глаза бегали, не находя точки опоры. – Товарищ майор! – Петренко вытянулся по стойке «смирно», но в его голосе звенела паника. – Чрезвычайное происшествие! Докладываю: зэк триста восемьдесят первый, Миронова Анна Викторовна, в ходе работ у реки… при заборе воды… совершила акт самоубийства путем утопления! Марков остановился. Он не двинулся ни на миллиметр, но казалось, воздух вокруг него стал еще холоднее. Его ледяной взгляд, еще минуту назад мысленно любовавшийся фарфоровой чашкой, теперь медленно, как прицел, перешел с Петренко на Пашку, потом обратно. – Самоубийство? – Голос Маркова был тихим, ровным, но каждый слог падал, как камень в ледяную воду. – Утопление? При вас, товарищ начальник охраны? И при его конвое? – Он едва заметно кивнул в сторону Пашки, который съежился еще больше. – Т-точно так, товарищ майор! – Петренко проглотил комок. – Рядовой Соколов (он кивнул на Пашку) был прикреплен к ней… Она подошла к самой кромке льда, к полынье… Он отвернулся на мгновение… Оборачивается – а ее уже нет! Только круги на воде! И платок ее красный уплывает! Мы немедленно организовали поиск, лодку спустили, баграми шарили… Течения там подводные сильные… Тела нет. Вероятнее всего, затянуло под лед или вынесло вниз по течению… Марков не спешил с выводами. Его взгляд скользнул по серой массе зэков, замерших в ожидании. Он искал Штольмана. Нашел. Начальник лагеря стоял чуть поодаль, его лицо было искажено искусственной яростью. Он орал на другого конвоира, жестикулируя в сторону реки. Слишком громко. Слишком театрально. – «Вероятнее всего»? – Марков повторил слова Петренко с ледяной иронией. – Удобно. Очень удобно. – Он сделал шаг ближе к Петренко, снизив голос до опасного шепота, который был слышен только ему и дрожащему Пашке: – На глазах конвоя. И «свидетеля»-плотника, который так кстати оказался рядом? И тело так кстати не нашли? И течение такое «сильное»? Не находите ли вы, товарищ Петренко, что вся эта история пахнет… дешевой лагерной балаганщиной? Петренко побледнел еще больше. – Товарищ майор, я… мы сделали все возможное! – залепетал он. – Искали! Стреляли сигналы! Лодку спустили! Рядовой Соколов подтвердит! Пашка, услышав свое имя, дернулся как от удара током. Его глаза, полные животного страха, метнулись к Маркову и тут же отпрянули. – Т-точно так, т-товарищ майор! – выдохнул он. – Она шагнула! Прямо в воду! Я… я стрелял в воздух! Кричал! Ничего не помогло! Марков не сводил с Пашки своего пронзительного взгляда. Он видел этот страх. Видел, как солдатик готов рассыпаться от одного его слова. Слабенькое звено. Очень слабенькое. Внутри Маркова кипела ярость, но внешне он оставался холоден, как гранит. Его планы – теплый дом, музыка, ее покорное присутствие – рушились в прах. Или… подменялись?

***

Первые секунды Яков стоял неподвижно. Секунда. Две... три. Весть ударила в него не как звук, а как физическая сила. Он буквально качнулся назад, рука инстинктивно схватилась за косяк двери. Кровь отхлынула от лица, оставив мертвенную, восковую бледность. Глаза, секунду назад казавшиеся просто уставшими, стали абсолютно пустыми, остекленевшими. В них отразился не плац, не перепуганный конвоир, а ледяная, черная вода Амура, пожирающая его семью, и теперь – пожирающая Анну. Этот взгляд длился мгновение, но его увидели многие. Затем в глазах Штольмана вспыхнул огонь. Не горести, а бешеной, неконтролируемой ярости. Искренней? Сыгранной? Слишком реальной, чтобы быть полностью фальшивой. – ЧТО?! – его голос, сначала хриплый, сорванный, как рваная проволока, взметнулся до невероятной громкости, заглушив гул толпы. – КАК?! КОГДА?! ГДЕ СМОТРЕЛИ, СКОТИНА?! Он не просто кричал. Он ревел. Звериный, нечеловеческий рев вырвался из его пересохшего горла. Он оттолкнул от себя конвоира так, что тот едва устоял на ногах, и рванулся вперед, к краю плаца, в сторону реки. Его движения были резкими, порывистыми, лишенными обычной начальственной сдержанности. – ПЕТРЕНКО! – заорал он, озираясь диким взглядом, выискивая в толпе конвоиров начальника охраны. – ТРЕВОГУ! СИГНАЛ ТРЕВОГИ! ВСЕХ СВОБОДНЫХ – К РЕКЕ! СО ВСЕМ ОРУЖИЕМ! САНИТАРА! МИЛЦА – СЮДА СРАЗУ! ЗАМКНУТЬ ПЕРИМЕТР! НИКОГО НЕ ВПУСКАТЬ, НИКОГО НЕ ВЫПУСКАТЬ БЕЗ МОЕГО ЛИЧНОГО РАЗРЕШЕНИЯ! БЫСТРО, СУКИНЫ ДЕТИ, БЫСТРО! Его команды сыпались, как картечь, хаотичные, перебивающие друг друга. Он не отдавал приказы – он изрыгал их в приступе безумной, демонстративной ярости. Он уже бежал, не дожидаясь исполнения, пробиваясь сквозь растерявшихся конвоиров и зэков, сбившихся в кучки, прямо к воротам, ведущим к реке. Его шинель развевалась, лицо, искаженное гримасой гнева и ужаса, было обращено туда, где, по словам конвоира, Анна Миронова перестала существовать. Начальник лагеря бежал, как бежит человек, пытающийся догнать уходящий поезд или отнять у смерти ее добычу. Это был бег обреченного, но исполненный такой отчаянной энергии, что даже самые циничные зэки на мгновение онемели.

***

Марков повернулся, окинув взглядом жалкую картину «поисков» у реки – конвоиры тыкали жердями в черную воду без всякого энтузиазма. Потом его взгляд вернулся к Штольману, который, почувствовав внимание, прервал свой спектакль и встретил взгляд Маркова. В глазах начлага Марков прочитал вызов, глухую злобу и… что-то еще. Неуловимое. Не страх, а скорее азарт обреченного. Она не утонула, – пронеслось в голове Маркова с ледяной ясностью. Он ее вывез. Выкрал у меня из-под носа. Этим ублюдкам из конвоя заплатил или запугал. Этим "свидетелем" подстраховался. Играл в гениального стратега, пока я пил кофе... На лице Маркова не дрогнул ни один мускул. Он лишь медленно снял перчатку и поправил меховой отворот «пилотки». Петренко первым попал под раздачу. – «Все возможное», говорите? – Его голос снова стал громким, обращенным ко всем. – Очень сомнительное «все возможное», товарищ Петренко. Очень. Труп не найден – значит, нет факта смерти. Значит, есть факт дезертирства. Или… сговора. – Он сделал паузу, давая словам повиснуть в морозном воздухе. – Расследование будет проведено мной лично. Очень тщательное. Каждый, кто был причастен к этому «ЧП», даст показания. Подробные. – Его взгляд скользнул по Пашке, потом по Штольману. – А пока… продолжайте поиски. Ищите тело. Или беглянку. До тех пор, пока не найдете. Ясно? – Так точно, товарищ майор! – выпалил Петренко, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Марков кивнул, коротко и холодно. Он больше не смотрел на Петренко или Пашку. Его взгляд был прикован к Штольману. В особисте не было ни капли сытого довольства от завтрака. Только холодная, беспощадная решимость охотника, упустившего добычу, но знающего, что рано или поздно найдет ее логово и того, кто посмел ее украсть. Берег реки представлял собой картину хаотичного безумия. Туман здесь был гуще, цеплялся за голые ветки кустарника, стелился над черной, маслянистой водой, медленно несущей льдины. Несколько конвоиров в сапогах по колено в ледяной жиже месили грязь у кромки воды, тыча длинными шестами в темную глубину. Другие бестолково бегали вдоль берега, крича друг другу что-то невнятное. Одна лодка с двумя гребцами, отчаянно работавшими веслами против течения, уже бороздила воду метрах в двадцати от берега, второй только спускали на воду. Выстрелы подняли тревогу по всему лагерю, и теперь сюда бежали новые люди – конвоиры из резерва, растерянные вольнонаемные. В центре этой суеты стоял «свидетель» – тот самый вольнонаемный рабочий, чей истошный крик утром и стал сигналом к началу спектакля. Его лицо было красно от холода и истеричного напряжения. Он метался между группками конвоиров, размахивая руками, его голос, срывающийся на визг, повторял одну и ту же заученную историю: – За водой она пошла! Как все! Ведро у нее было! Я следом... не следом, а рядом, за кустами... ну, по нужде! Слышу – шлепок! Оглянулся – а она... она уже в воде! По пояс! Лицо белое-белое! Оступилась? Кинулась сама? Не разглядел! Крикнула что-то? Ветер, не слышно было! А платок... платок ее, красненький, ясненько видел – уплывает! Вот он, вон! – он тыкал пальцем в клочок мокрой красной ткани, намеренно брошенный у самой воды и уже на треть скрытый ледяной кашей. – Плывет! Я как заору! «Тонет! Помогите!» Да как побегу к ребятам... а выстрелы уже... ох, батюшки, страсть какая! Женщина молодая! Пропала! Его рассказ был лихорадочным, пересыпанным междометиями, слишком детализированным в одних местах и туманным в других – как и положено показаниям потрясенного свидетеля. Конвоиры слушали с мрачными лицами, переспрашивали, кивали. Некоторые бросали косые взгляды на Якова, который подбежал к самому краю берега, тяжело дыша. Штольман окинул взглядом место действия. Его глаза задержались на красном платке – последнем вещественном доказательстве существования Анны Мироновой в этом лагере. Кусок ткани казался кричаще ярким, почти неприличным на фоне грязи, серого льда и черной воды. «Тело» Анны для системы. Ложный след. Символ сброшенной лагерной роли. Внутри Якова что-то сжалось в ледяной ком. «Прощай, Аня», – пронеслось в голове, но на лице отразилась только новая волна ярости. Он повернулся к ближайшим конвоирам, которые неуклюже пытались что-то искать в прибрежных кустах. – БЕЗДАРЬ! – заорал он так, что один из конвоиров вздрогнул и чуть не уронил винтовку. – ГДЕ СМОТРЕЛИ, ИДИОТЫ? КТО ЕЕ ТУДА ОТПУСТИЛ ОДНУ? В КАКОМ ГЛАЗУ У ВАС МОЗГИ, А? ИЩИТЕ! ТЕЛО НАЙТИ! НЕМЕДЛЕННО! ДО ДНА ПРОЧЕСАТЬ! ЕСЛИ НЕ НАЙДЕТЕ – ВСЕХ ПОД ТРИБУНАЛ ЗА ХАЛАТНОСТЬ! Он не просто кричал. Он впадал в раж. Толкнул плечом стоявшего рядом конвоира, заставив того отшатнуться. Подошел к другому, Сульженко, схватил за грудки шинели, тряся: «Ты что, слепой был?!». Его игра была гротескной, гипертрофированной. Начальник лагеря, всегда сдержанный, расчетливый, даже в гневе холодный, теперь выглядел как обезумевший от горя и гнева человек, потерявший контроль. Эта истеричная активность была его щитом, его криком лояльности системе: «Смотрите! Я в ярости! Я делаю все, чтобы найти беглянку... самоубийцу! Я не при чем!». Именно в этот момент из тумана материализовалась другая фигура. Высокая, подтянутая, в идеально сидящей офицерской шинели и папахе с красным верхом. Марков. Он шел неторопливо, словно прогуливаясь, но его глаза, холодные, как стальные шарики, мгновенно нашли Якова. Он остановился в нескольких шагах, руки за спиной, изучая сцену: суетящихся конвоиров, истеричного «свидетеля», лодки на воде, красный платок у кромки льда. И Якова – с бледным, перекошенным от «ярости» лицом, в расстегнутой шинели, с трясущимися руками. Яков заметил его. Игра мгновенно перешла на новый уровень. Он резко развернулся к Маркову, сделал шаг навстречу, его палец, дрожащий от наигранного или настоящего бешенства, ткнул в воздух в направлении особиста. – ВИДИШЬ, МАРКОВ?! – его голос сорвался на визгливую ноту. – ДО ЧЕГО ДОВЕЛИ?! ТВОИ ИГРЫ! ТВОИ ПОДЛЫЕ НАМЕКИ! В БАРАК СОСЛАЛ – ВОТ ОНА И РЕШИЛА, ЧТО КОНЕЦ! УДОВЛЕТВОРЕН?! ДОБИЛСЯ СВОЕГО?! Марков не шелохнулся. Не ответил сразу. Он просто смотрел на Якова. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим, лишенным всякой эмоции, кроме абсолютного, ледяного неверия и презрения. Он впивался в Штольмана, словно скальпелем, пытаясь вскрыть ложь, доходя до самых потаенных уголков его измученной души. Молчание Маркова было страшнее любого крика. Оно давило, как свинцовая плита. Даже конвоиры поблизости затихли, почувствовав незримое напряжение между двумя начальниками. Наконец, Марков заговорил. Его голос был тихим, ровным, почти ласковым, но каждое слово падало, как капля ледяной смолы. – Утопилась, Яков Платонович? – Он слегка склонил голову набок, как бы вникая в загадку. – Как... удобно. И тело... испарилось. В ледяной воде. За ночь. – Он сделал маленькую паузу, давая словам просочиться в сознание. – Ты что, наивно думаешь, я поверю в эту дешевую балаганную постановку? С платочком? С истеричным свидетелем, который «по нужде» оказался в кустах? – Голос его не повысился, но в нем появилась опасная сталь. – Это даже не смешно, Штольман. Это оскорбление. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Его глаза, холодные и всевидящие, не отрывались от лица Якова. – Расследование будет мое. Самое пристальное. Каждого конвоира, который был на этом участке сегодня утром. Каждого, кто видел ее вчера вечером в бараке. Каждого, кто мог слышать, видеть, догадываться. – Еще один шаг. Теперь они стояли почти вплотную. Яков чувствовал запах дорогого табака и чего-то химически-сладкого от его шинели. – И тебя, Яков Платонович. Особенно тебя. Мы найдем ниточку. Обязательно найдем. И когда найдем... – Марков сделал паузу, намеренно долгую, наслаждаясь моментом. Его губы тронула едва заметная, ледяная улыбка. – ...ты узнаешь, что такое настоящая расплата. За все. За каждую твою ложь, за каждую тень неповиновения. Система терпелива, Яков. Но ее терпение не бесконечно. И уж тем более – мое. Он не стал ждать ответа. Резко развернулся и пошел прочь тем же неторопливым, уверенным шагом. Он не хлопнул дверью – здесь не было двери. Но хлопок его шагов по мерзлой земле, удаляющихся, звучал как последний аккорд похоронного марша. Он оставил после себя не просто угрозу. Он оставил ощущение неотвратимой гибели, висящей в ледяном воздухе утреннего берега. Яков стоял, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он смотрел вслед уходящей фигуре, а внутри у него бушевал ураган. Страх – острый, животный, за Анну («Добралась ли? Григорий не сдал?»). Страх – холодный, рассудочный, за себя («Он не отступит. Он докопается. Григория сломают под пытками»). Ярость – бессильная, направленная на Маркова, на систему, на самого себя за эту унизительную игру. И пустота. Огромная, зияющая пустота там, где еще вчера была Анна. Он заставил себя обернуться, снова закричать на конвоиров, потребовать продолжения «поисков», но голос его звучал уже хрипло, без прежней неистовой силы. Энергия спектакля иссякала, обнажая изможденную реальность. * * * Кабинет начальника лагеря напоминал поле после битвы. На столе громоздилась груда рапортов: первые, написанные на коленке, доклады конвоиров с «места происшествия»; формальное, ничего не значащее заявление «свидетеля», зафиксированное дежурным по штабу; доклад Петренко о мерах, принятых по поиску и усилению охраны периметра. Воздух был густ от табачного дыма. Печка в углу чадила, но не грела. Яков сидел за столом, опершись локтями на столешницу, склонив голову на сцепленные пальцы. Вид у него был не просто уставший – разбитый. Маска начальника сползла, обнажив изможденное лицо человека, стоящего на краю пропасти. Но работа еще не была закончена. Спектакль требовал последнего акта. Сульженко, помощник Маркова, вошел без стука. Его лицо, обычно деловое, выражало растерянность и страх. Он прекрасно понимал, что стал пешкой в опасной игре, и теперь боялся последствий. – Товарищ начальник, – начал он неуверенно, – докладываю. Лодки прошли участок вниз по течению на три километра. Шестами прощупали дно у берега, где глубина позволяет. Ничего. Течение сильное, лед... могло затянуть под лед, унести... – Молчать! – Яков резко поднял голову. Глаза его горели лихорадочным блеском. Он вскочил, опрокидывая стул. – Это не доклад, это оправдание собственной тупости! ХАЛАТНОСТЬ! ПРЕСТУПНАЯ ХАЛАТНОСТЬ! Кто был старшим на участке? Кто отпустил ее одну к воде? Где его объяснительная? Я требую письменных объяснений от каждого, кто был сегодня у реки! От часовых на вышках! От тебя лично, Сульженко! КАЖДОГО! Он набросился на помощника Маркова с новой волной показной ярости. Бил кулаком по столу, тряс бумагами перед его лицом. Подчиненный съеживался, бормоча что-то невнятное о «строгом приказе не отлучаться», о «многочисленности работ». Яков не слушал. Эта ярость была его последним бастионом. – Слушай приказ! – прошипел он, когда его «гнев» немного поутих. Он схватил чистый бланк, начал быстро, нервно писать. – Объявляется в розыск Анна Миронова, заключенная 381, осужденная по статье 58-1 «б» УК РСФСР (ЧСИР), подозреваемая в... – он на мгновение задумался, – ...в дезертирстве с места работ под прикрытием инсценировки самоубийства! – Он почти выкрикнул последние слова. Формулировка была абсурдной – куда могла сбежать ЧСИР в глухой тайге? Но она была нужна. Для протокола. Для отчета. Чтобы показать Маркову и системе, что он не смирился с «самоубийством», что он действует в рамках борьбы с побегами. – Розыск объявить по всем каналам! Усилить охрану периметра в два раза! Двойные посты на вышках! Усилить досмотр всех выезжающих и въезжающих! Всех вольнонаемных – под подписку о неразглашении! Любые подозрительные контакты, разговоры – немедленно докладывать лично мне! Понял?! Сульженко, бледный, кивнул, схватил подписанный приказ и почти выбежал из кабинета. Яков остался один. Игра в ярость кончилась так же внезапно, как началась. Он опустился в кресло, сгреб лицо руками. Дрожь, которую он сдерживал все это время, прокатилась по его телу. Не от холода. От опустошения. От страха. От осознания, что он только что подписал еще один приговор – нескольким конвоирам, которые станут козлами отпущения за халатность, и себе самому, ибо этот фарс лишь подлил масла в огонь подозрений Маркова. Дверь снова открылась. Вошел врач Милц. Его лицо, всегда усталое, сейчас выражало лишь профессиональную отстраненность и глубокую усталость. Он молча положил на стол еще один листок – формальное заключение о невозможности установить причину смерти Анны Мироновой при отсутствии тела. Он посмотрел на Якова – на его согбенную спину, на трясущиеся руки. В глазах Милца мелькнуло что-то – понимание? Жалость? Презрение? Он ничего не сказал. Развернулся и вышел. Его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я знаю, что это ложь. Я знаю цену этой системе. И тебе, и ей – нет спасения». Яков сидел один в прокуренном, холодном кабинете. Шум «поисков» за окном стих. Лагерь, напуганный утренним ЧП, затих, втянув голову в плечи. Давление со всех сторон – со стороны Маркова, со стороны системы, требовавшей отчетов и объяснений, со стороны собственной совести – сжимало его, как тиски. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого медленно, неотвратимо загоняют в угол. Каждый его шаг, каждое слово в этой игре приближали развязку. И он знал, что эта развязка будет для него фатальной. Оставалось только ждать удара. И стараться успеть сделать то последнее, ради чего он затеял весь этот безумный, смертельно опасный маскарад. * * * Дом. Его дом. Его тюрьма. Его последнее убежище и теперь – самая страшная пустота. Яков толкнул дверь. Дом вычищен. На что Марков надеялся? Анна бы скорее умерла, чем добровольно отдалась ему. Скрип петель прозвучал неестественно громко в полной тишине. Он не зажег свет. Стоял в прихожей, прислушиваясь. Ничего. Ни шороха, ни дыхания, ни запаха ее кожи, ее волос. Только запах печного дыма, табака и вечной лагерной сырости. Он прошел в комнату. Тусклый свет угасающего дня пробивался сквозь замерзшее окно, ложась длинными, синеватыми тенями на пол. Его шаги гулко отдавались в тишине. Он остановился посреди комнаты. Его взгляд упал на узкую железную кровать у стены. Постель была заправлена горничной Маркова, одеяло новое. Стул рядом абсолютно пуст - раньше здесь валялся ее платок – не красный, инсценированный, а ее обычный, потертый, серый. Ничего. Только пыль и холод. Опустошение накрыло его волной. Физическое ощущение потери было таким острым, что он схватился за грудь. Казалось, сердце сейчас разорвется. Он вспомнил ее лицо в последние минуты перед разлукой – бледное, испуганное, но с какой-то новой, отчаянной решимостью в глазах. Вспомнил тепло ее тела в те ночи, когда они лежали рядом, не смея шелохнуться, слушая вой ветра и стоны лагеря. Вспомнил шепот: «Wǒ huì bǎ nǐ nòng chūqù». Его обещание. Его клятву, которую он, казалось, сдержал ценой невероятного риска. Но какой ценой? Ценой того, что бросил ее одну в звериный барак? Ценой этого леденящего одиночества? «Добралась ли?» – эта мысль гвоздем сидела в мозгу. Григорий. Ненадежный, жадный, испуганный Григорий. Довезет ли до бухты? Не предаст ли при первой опасности? Море... холодное, бурное Охотское море. Маленькое суденышко контрабандистов. Шторм. Патрульные катера. Австралия... Невероятно далекая, почти мифическая земля. Дойдут ли письма? Его письмо родителям, зашитое в подкладку ее телогрейки? Его крик души, его покаяние, его последняя просьба? «Скажи... что я жив. Что прошу... спасти тебя и дитя. Что... простите». Смогут ли они? Поверят ли? Или письмо сгинет, как сгинула надежда? Страх за Анну сменился холодным, рассудочным страхом за себя. Марков. Его ледяные глаза, его тихая, смертоносная угроза: «Мы найдем ниточку». Они искали уже сейчас. Допрашивали конвоиров. Допрашивали «свидетеля». Допрашивали женщин из барака. Искали слабое звено. И они его найдут. Свидетель сломается под давлением. Кто-то из конвоиров проболтается. Уголовницы в бараке за пайку хлеба расскажут, что Анна была спокойна или, наоборот, плакала. Григория... если поймают Григория... Яков содрогнулся. Под пытками сломают любого. Тогда конец. Анну перехватят. Ребенка... Его ребенка... Он подошел к окну. Замерзшие стекла были покрыты причудливыми морозными узорами. Он протер ладонью небольшой участок. Лагерь тонул в ранних зимних сумерках. Тускло горели редкие фонари. Бараки сливались в темные, угрюмые массы. За колючей проволокой – бескрайняя, враждебная тайга. И там, в штабном бараке, в одном из окон – горел свет. Яркий, желтый, наглый огонек в кабинете Маркова. Он стоял и смотрел на этот огонек. Силуэт человека в темном окне его дома отражался в стекле, накладываясь на далекую, враждебную точку света. Два островка сознания во мраке. Охотник и жертва. Марков не спал. Марков работал. Марков копал. Охота началась. Яков медленно опустился на стул возле холодной печки. Достал из кармана шинели папиросу, чиркнул спичкой. Пламя осветило на мгновение его изможденное лицо, глубокие складки у рта, тени под глазами. Он затянулся. Горячий, едкий дым обжег горло. Потом его пальцы нащупали в другом кармане твердый, гладкий предмет. Камень. Тот самый, с Амура. Последний подарок отца. Символ утраты, выживания, вины. Он сжал его в ладони. Камень был холодным, но его шероховатая поверхность, знакомые с детства очертания, давали призрачное ощущение опоры. Якорь в бушующем море лжи и страха. Он сидел в полной темноте, курил и смотрел сквозь оттаявшее пятно на стекле на огонек в окне Маркова. Пустота дома была абсолютной. Пустота утра сменилась пустотой вечера. Пустота будущего сжимала сердце ледяным кольцом. Все, что оставалось – это ждать. Ждать удара, который неминуемо последует. Ждать конца игры, в которой он уже был не игроком, а фигурой, которую скоро снимут с доски. Его путь, как он и сказал Анне, вел к гибели. Он принял это. Любой ценой. Цена была заплачена. Оставалось только держаться. До конца. Сжимая в руке холодный камень с берега Амура, глядя на огонек врага во тьме, Яков Штольман готовился встретить свою судьбу. Пустое утро сменилось пустым вечером. Впереди была только пустота ожидания.